За ужином Каэтана, очевидно под впечатлением встречи с шутом Падильей, заговорила о своем прошлом.

Ребенком она часто бывала здесь, в Кадисе, со своим дедом, двенадцатым герцогом Альбой. Тот прослыл самым гордым человеком Испании и никого, кроме короля, Карла III, равным себе не признавал, да и того презирал за неотесанность. Одно время он был послом во Франции и привел в восторг весь двор Людовика XV, а затем и Людовика XVI своими роскошными и торжественными приемами. Вернувшись на родину, он бросил вызов самой инквизиции: благодаря своему особому положению он при всем уважении к традициям мог позволить себе быть «философом», вольнодумцем, о чем другие не смели и мечтать. Вызволив из застенков инквизиции одного юношу, которого там искалечили пытками, герцог сделал его своим придворным шутом – именно этого карлика они и видели сегодня, – научил его дерзким и крамольным речам, назвал Падильей[103] в честь героя великого восстания и увешал своими собственными орденами. Чести делить общество герцога Альбы, кроме шута, никто не удостаивался. Именно потому, что дед Каэтаны очень гордился своим вольнодумством, он любил бывать в Кадисе, который, благодаря оживленной торговле, был тесно связан со многими странами, кишел иноземными купцами и считался самым просвещенным городом Испании.

– Мой дед воспитывал меня по принципам Руссо, – с улыбкой рассказывала Каэтана. – У меня было три учителя: природа, собственный опыт и счастливый случай.

Гойя ел, пил и слушал. Оказывается, он неверно представлял себе настоящих грандов: их высокомерие было гораздо более сложным явлением, чем он думал. Один останавливает часы и время, пока судьба немилостива к нему, другой заводит себе озлобленного на весь мир шута, потому что никто, кроме этого карлика, не достоин его общества. Или взять Каэтану. В ее распоряжении семнадцать пустующих замков, и в одном из них доживает свои дни несчастный шут, до которого ей все эти годы не было никакого дела.

Франсиско ел с ней, спал с ней, она была ему ближе всех на свете и в то же время бесконечно далека от него.

На следующий день в Кадис прибыли ее слуги и свита, и с этого часа Гойя лишь изредка оставался с ней наедине. Теперь, во время войны, Кадис все больше превращался в столицу страны, сюда приезжали придворные, высшие чиновники, члены Совета по делам Индии, и все считали своим долгом нанести визит герцогине Альбе.

Франсиско тоже встречал много друзей и знакомых из Мадрида. Он обрадовался и нисколько не удивился, когда в один прекрасный день увидел и сеньора Мигеля Бермудеса, прибывшего по поручению дона Мануэля.

Мигель, естественно, говорил о политике. Дон Мануэль снова изменил курс, говорил он; поскольку в данный момент ему так удобнее, он действует заодно с самыми реакционными представителями высшей знати и с церковью, отменяя те либеральные начинания, которых в свое время сам же и добился. Во внешней политике он проявляет нерешительность. Новый французский посол Трюге – человек спокойный и умный. С ним дон Мануэль чувствует себя гораздо неувереннее, чем с его предшественником Гильмарде, и ведет себя то чересчур заносчиво, то чересчур услужливо.

– А что сталось с Гильмарде? – спросил Гойя.

Едва успев вернуться в Париж, бывший посол был помещен в дом для умалишенных, сообщил Мигель. Гойе стало не по себе: получалось, что в своем портрете он предрек французу его печальную судьбу. Причиной сумасшествия Гильмарде, вероятно, стали его тщетные попытки понять и осознать слишком быстрые перемены в общественной жизни Франции, продолжал Мигель. Переход от революционного радикализма к умеренной буржуазной демократии он еще как-то с грехом пополам мог себе объяснить; а вот еще более резкий поворот в сторону откровенной плутократии ему явно оказался не по силам.

Потом в Кадис приехал и молодой Кинтана в качестве поверенного Испанского государственного банка. Они с Мигелем навестили Гойю в Каса де Аро. При их встрече присутствовали герцогиня и доктор Пераль.

Кинтана просиял при виде Франсиско и тотчас же начал выражать свое восхищение «Семейством короля Карла IV».

– Дон Франсиско, вы спасли Испанию от духовной нищеты! – воскликнул он.

– Каким же образом? – с любопытством спросила герцогиня.

Она была ослепительно прекрасна в своем черном платье и ничуть не обижалась на то, что Кинтана больше интересовался Гойей, чем ею. Без стеснения разглядывала она молодого человека, столь бурно и искренне изъявлявшего восторг. Сама она покровительствовала искусству, потому что к этому ее обязывало высокое положение, но без особого рвения.

– Испания влачит за собой всю свою историю и все свои традиции, как цепь, к которой прикована, – ответил Кинтана. – И если кто-то наконец показывает, во что превратились некогда великие установления, то это поистине подвиг. Видите ли, донья Каэтана, – продолжал он страстно, – сегодняшний католический король хоть и облечен еще внешними признаками власти, но его миссия исчерпана, корона – это устаревший головной убор, для правления государством сегодня нужнее конституция, чем скипетр. И это отчетливо явствует из картины «Семейство Карла IV».

– Что вы говорите? – язвительно заметил Гойя. – Неужели?

Доктор Пераль попросил Кинтану подробнее рассказать о картине.

– Как? Вы не видели ее? – удивился юный поэт. – И вы тоже, ваша светлость?

– Да будет вам известно, дон Хосе, – весело ответила Альба, – я нахожусь здесь не по собственной воле: меня изгнали из Мадрида.

– О, простите мне мою рассеянность, ваша светлость! – коротко, смущенно рассмеявшись, воскликнул Кинтана. – Конечно же, вы не могли видеть картину. Но ее невозможно описать словами, ни одному поэту это не под силу.

И он тут же принялся описывать портрет, восторженно заговорил о буйстве красок и о реализме в трактовке лиц, безжалостно показанных голыми, жесткими и уродливыми. Он говорил так, будто Гойи здесь не было.

– Особый прием художника состоит в том, что в этой многофигурной композиции так мало рук. Это усиливает эффект обнаженности лиц на фоне великолепия парадных мундиров и платьев.

– Я написал бы больше рук, если бы мне больше заплатили, – сухо отозвался Гойя. – За руки я беру высокую плату.

– Мы все считали, что Испания – дряхлая старуха, – не смутившись, продолжал молодой поэт. – И вот приходит Франсиско Гойя и показывает нам, как она еще молода. Он – певец молодости, наш Гойя.

– Ну-ну! – попытался охладить его пыл Гойя.

Он сидел в кресле, грузный, с обвисшими плечами, пятидесятилетний, тугой на ухо и изрядно потрепанный жизнью мужчина, и казался живым опровержением слов Кинтаны о том, что он – певец молодости. Однако никто не рассмеялся.

– Последние картины дона Франсиско доказали, что нашей стране суждено было породить трех великих художников: Веласкеса, Мурильо и Гойю.

Мигель, страстный коллекционер, мысленно ухмыльнулся, вспомнив, что ему принадлежат пять прекрасных работ Гойи.

– Я уже вижу, что указ Карла Третьего, запрещающий вывоз из страны полотен Веласкеса и Мурильо, безнадежно устарел: в него нужно включить и твое имя, Франсиско, – пошутил он.

– А ведь Веласкесу было намного легче, – рассуждал вслух Кинтана. – Он всей душой любил и почитал короля и дворянство, и это было тогда закономерно и естественно. Он мог, он должен был испытывать внутреннее согласие со своим королем и его двором. Прославление идеи монархии было для него благороднейшей задачей испанского художника, и он и сам должен был принадлежать к аристократии, чувствовать свою сопричастность ей, только так он мог достичь своих художественных целей. Наш Гойя, напротив, в высшей степени антиаристократичен, и это именно то, что нужно сегодня. Он смотрит на короля таким же острым, проницательным взглядом, как и Веласкес, но в нем сидит махо, это – Веласкес, вышедший из народа, и в его живописи есть живительная грубость.

– Надеюсь, вы не обидитесь на меня, дон Хосе, – любезно обратился к нему Гойя, – если я в высшей степени антиаристократично и грубо напомню вам старинную поговорку: «Безнаказанно у меня можно вырвать три волоса. За четвертый придется дорого заплатить».

Кинтана рассмеялся и сменил тему разговора.