Гойя, полуодетый, сидел в удобном кресле и смотрел, как Каэтана в постели пьет шоколад. Занавески алькова были раздвинуты. По сторонам широкой кровати стояло по светильнику в виде статуй какой-то античной богини искуснейшей работы из драгоценного дерева; подставкой для подсвечников служили груди богинь, и хотя время уже близилось к полудню, горели свечи. Они давали не много света, комната была погружена в приятный полумрак, в котором смутно пестрели фрески на стенах, аляповатые садовые мотивы. Сам альков был расписан изображениями высоких окон; в нарисованных ставнях были прорезаны кокетливые глазки́, сквозь которые светило воображаемое солнце, и приятно было представлять себе полуденный зной в прохладном сумраке спальни.

Одновременно забавляясь и лакомясь, Каэтана макала в шоколад сладкое печенье. За ней озабоченно следила дуэнья, опасавшаяся, что она закапает постель. Гойя тоже смотрел на нее, лениво и благостно. Никто не произносил ни слова.

Каэтана закончила завтрак. Донья Эуфемия взяла у нее из рук чашку, и Каэтана сладко потянулась.

Гойя был абсолютно счастлив. Когда он приехал вчера на закате дня, она выбежала из дома, чтобы поприветствовать его, бурно, совсем не по-светски выразила свою радость и обняла его в присутствии дворецкого. Потом, когда он принимал ванну и переодевался, она болтала с ним через открытую дверь. Во время путешествия он боялся, что у нее в Санлукаре будут гости. Он заставил ее ждать, и теперь глупо было бы обижаться на нее, если она решила кого-то пригласить. Но никого из посторонних он не увидел, даже доктора Пераля. Они ужинали вдвоем. Это был веселый ужин. Они болтали, шутили, предавались детским и не совсем детским забавам; за все время не прозвучало ни одного упрека, ни одной колкости. И за всю долгую, бурную ночь его не посетила ни одна недобрая мысль; это были упоительные часы.

Она откинула одеяло, села на кровати.

– Вам незачем присутствовать при моем утреннем туалете, дон Франсиско, – сказала она. – Поспите еще немного, или осмотрите замок, или погуляйте в парке. Встретимся за полчаса до завтрака у бельведера и пройдемся вместе.

Он пришел к бельведеру пораньше. Оттуда открывался прекрасный вид на замок и его окрестности. Как и большинство строений здесь, в Кадисе, замок был построен в арабском стиле. Прорезанные немногими окнами стены сияли ослепительной белизной, узкая смотровая башня на плоской крыше вонзилась в небо. Парк террасами ниспадал с холма. Широкий Гвадалквивир лениво катил свои воды в море. Плодородная долина, в которой находился город Санлукар, была подобна оазису среди зыбучих песков; по обе стороны виноградников и оливковых рощ простиралась плоская желтовато-белая равнина. Посреди песков чахли жидкие сосновые леса и рощицы пробкового дуба. Желтели волнистые дюны, серебрились солончаки.

Гойя безучастно смотрел на природу. Его не занимали ни горы Пьедраиты, ни дюны Санлукара – главное, что они вдвоем с Каэтаной, вдали от двора, вдали от Мадрида.

К нему присоединился доктор Пераль. Они обменялись несколькими неспешными словами. Пераль рассказал историю стоявшего перед ними замка. Его построил граф Оливарес, всемогущий министр Филиппа IV, тот самый, которого так часто писал Веласкес. Здесь, в изгнании, Оливарес прожил свои последние горестные годы. Затем его племянник и наследник, дон Гаспар де Аро, достроил и укрепил замок, который с тех пор носит его имя – Каса де Аро.

Потом Пераль сам, как бы предвосхищая вопросы Гойи, рассказал о событиях последних недель. Больших приемов донья Каэтана, разумеется, устраивать не могла из-за траура, но гостей было много, из Кадиса, из Хереса, из Севильи. «Жирную кость собаки чуют за версту», – подумал Гойя. Изредка герцогиня ездила в Кадис, в свой городской дворец, тамошнюю Каса де Аро. Однажды донья Каэтана, под густой вуалью, присутствовала на корриде в Кадисе; потом здесь, в замке, два дня гостил тореадор Костильярес. Гойя, конечно, не ожидал, что Каэтана все время простояла в дозорной башне, вглядываясь в даль и с нетерпением ожидая его, как это делали дамы в распеваемых Пепой романсах, и все же он почувствовал легкую досаду.

Пришла Каэтана со своей свитой – дуэньей, пажом Хулио, маленькой арапкой Марией-Лус, песиком Доном Хуанито и несколькими кошками.

Она была одета с особой тщательностью – явно ради Гойи, и тот обрадовался.

– Хорошо, что нынче порядки не такие строгие, как во времена наших прадедов, – заметила она, – когда вдова должна была носить траур до конца жизни или до следующего замужества.

Гойя удивился легкости и невозмутимости, с которой она говорила о своем вдовстве.

Пераль попросил разрешения удалиться. Остальные пошли в парк; по обеим сторонам маленькой процессии важно шествовали кошки с поднятыми хвостами.

– Вы, кажется, совсем не изменились, Каэтана, – сказал Гойя. – Разве что еще более властно стали указывать пальчиком вниз.

– А вы стали еще более сердито выпячивать нижнюю губу, Франсиско, – ответила она.

В парке было много солнечных часов, в том числе с нарисованной стрелкой.

– Граф Оливарес, похоже, стал немного странным в своей ссылке. Он, верно, мечтал остановить время до той поры, пока счастье вновь не улыбнется ему.

После прогулки они немного перекусили. Фрески на стенах столовой изображали бледный сад со множеством колонн в сочетании с гирляндами и египетскими мотивами. Здесь тоже были солнечные часы с нарисованной стрелкой, которая всегда показывала одно и то же время.

Потом Каэтана удалилась к себе. Гойя пошел в свою спальню. Было жарко, и он, раздевшись донага, лег на кровать, чтобы отдать долг сиесте. Его одолела лень, ничего не хотелось. С ним такое случалось редко. Обычно в голове у него постоянно роились планы, он не умел валяться в постели, не думая о завтрашнем дне, о новых делах и замыслах. Но сегодня было иначе. Сегодня он не жалел о времени, потраченном на отдых, он с наслаждением чувствовал, как сон туманит его сознание, как ускользает от него его тело. Он крепко уснул и проснулся счастливым.

Следующие дни, мало чем отличавшиеся от первого, он провел в ленивой неге и упоении счастьем. Они с Каэтаной почти все время были наедине. Пераль им не мешал. Эуфемии Каэтана не стыдилась и ничего от нее не скрывала.

Однажды они сидели полуголые в спальне со спущенными занавесками. Было жарко, и Каэтана обмахивалась веером. Вошла Эуфемия, которая принесла Каэтане холодного лимонада. Увидев веер, она застыла на месте, потом, выронив стакан с лимонадом, бросилась к Каэтане и вырвала у нее из рук веер.

– Как можно с таким веером! – воскликнула она. – В таком виде!..

Веер был украшен изображением Пречистой Девы дель Пилар.

Подобные маленькие происшествия были для них уже чуть ли не драматическими. Они оба много пережили, и Франсиско, и Каэтана, но таких безмятежных счастливых дней, как теперь, у них никогда еще не было, и они от всей души радовались им.

Работал он мало. Совсем забросил холст, кисти и мольберт; впервые с самой поры его ученичества он не писал неделями. Зато много рисовал, просто в свое удовольствие. Он рисовал все, что ему нравилось в повседневной жизни Каэтаны. Однажды она спросила, не хочет ли он нарисовать ее. Например, в виде махи.

– Давай еще немного побездельничаем, – ответил он. – Работа – это мой способ думать. Давай не будем ни о чем думать.

– Сколько же у тебя имен? – спросил он как-то раз, увидев документ, в котором перечень ее титулов занимал несколько строк.

Идальго имели право на шесть имен, гранды на двенадцать, для грандов первого класса ограничений не было. Иметь много имен считалось благом, означало покровительство многих святых. У Каэтаны было тридцать одно имя. Она перечислила их:

– Мария дель Пилар Тереса Каэтана Фелисия Луиза Каталина Антония Исабель…

Он сказал, что, несмотря на хорошую память, не смог бы запомнить так много имен, но одно он знает наверное: у нее сколько имен, столько же и лиц.

– Назови мне все эти имена еще раз, – попросил он, – одно за другим, и я для каждого из них нарисую твое лицо.

Она стала называть имена, он принялся за дело; Каэтана и дуэнья с интересом смотрели, как он работает. Он рисовал быстро, дерзко, весело и остро, и лица, несмотря на очевидное сходство, и в самом деле заметно отличались одно от другого – большей частью милые, приветливые, но были и неприятные, злые.

Каэтана смеялась.

– Как я тебе нравлюсь, Эуфемия? – спросила она дуэнью.

– Господин первый живописец славно рисует, – ответила донья Эуфемия. – Но лучше было бы ему оставить эту затею. Нельзя все доверять бумаге, до добра это не доведет.

– Следующее имя! – потребовал Гойя.

– Сусанна, – сказала Каэтана, и Гойя продолжил рисовать.

– Вы, верно, считаете меня колдуном, донья Эуфемия? – спросил он, не глядя на дуэнью.

Та, нерешительно, осторожно подбирая слова, ответила:

– Мне кажется, ваше превосходительство, если искусство – дар Божий, то им следует пользоваться только для изображения святых.

Гойя, не прерывая своего занятия, небрежно ответил:

– Я написал многих святых. Мои картины с изображениями святых вы можете видеть во многих церквях, донья Эуфемия. Одного только Франсиско де Борха я писал девять раз, для герцогов де Осуна.

– Да, герцоги де Осуна гордятся своими небесными покровителями, – заметила Каэтана. – У нас, герцогов Альба, нет фамильных святых.

Гойя закончил рисунок и аккуратно вывел номер и имя: «24. Сусанна». Каэтана-Сусанна была прелестна, насмешлива, загадочна. Эуфемия, исполненная негодования, обратилась к своей госпоже.

– Ей-богу, душечка! – произнесла она умоляющим и в то же время решительным тоном. – Лучше бы этих рисунков вовсе не было, особенно некоторых из них. Попросите господина первого живописца порвать эту «Сусанну», а заодно и другие листы. Эти картинки привлекают демонов, поверьте мне. Вы позволите?

И она схватила «Сусанну».

– Не смей! – воскликнула Каэтана и полушутя-полусерьезно попыталась отнять у нее рисунок.

Та выставила ей навстречу висевший у нее на груди золотой крест, чтобы защититься от злого духа, который, очевидно, уже вселился в ее душечку.

Несколько раз утром или после полудня, когда Каэтана спала, Франсиско ездил верхом на муле в Санлукар. Там, в таверне «Venta de las Cuatro Naciones» – «Четыре нации» – он пил херес из местного винограда и болтал с другими посетителями, мужчинами в огромных белых круглых шляпах и в фиолетовых плащах, которые носили даже летом. Древний город Санлукар – многие считали, что он обязан своим названием Люциферу, – пользовался дурной славой, потому что искони служил прибежищем бывалым, пройдошливым парням, которые не в ладах с законом и умеют выпутаться из любой щекотливой ситуации. Пикаро, герой старых романов, нигде не чувствовал себя так вольготно, как здесь, а махо, родившийся в Санлукаре, безмерно гордился своей родиной. Город разбогател благодаря контрабанде, а сейчас, когда на рейде Кадиса стояла мощная английская эскадра, тут кипела жизнь, процветала торговля. Частыми гостями в «Четырех нациях» были погонщики мулов в яркой, пестрой одежде, а они знали все новости и умели увлечь собеседников рассказами, какие мало где можно было услышать. С этими мулетеро и другими посетителями Гойя вел неторопливые беседы, полные намеков. Он понимал их язык и характер, а они понимали его.

Иногда он отправлялся верхом в одно из соседних местечек – в Бонансу или Чипиону. Дорога вела через редкие леса каменных дубов и вдоль желтоватых песчаных дюн. Всюду белели, искрились на солнце солончаки. Однажды среди песков он снова увидел Эль Янтар, полуденного призрака. Вид этого ползущего чудища – получерепахи-получеловека – производил скорее усыпляющее, чем устрашающее действие, как бы оправдывая его второе прозвище: Сиеста. Чудище ползло, надвигалось, медленно и неотвратимо, но на этот раз его путь лежал куда-то в сторону. Гойя остановился и долго смотрел на него. Из-за дюн, с берега моря доносились крики играющих детей.

Вернувшись в замок, он нашел у себя в комнате письмо из Кадиса, от сеньора Себастьяна Мартинеса. Тот хотел подарить церкви Санта-Куэва три картины и спрашивал, не соблаговолит ли господин первый живописец короля выполнить этот заказ.

Сеньор Мартинес был повсеместно известен как владелец самого большого торгового флота Испании, в его руках была сосредоточена значительная часть торговли с Америкой; кроме того, он прослыл щедрым покровителем искусств. Его предложение обрадовало Гойю. С сеньора Мартинеса он мог запросить высокую цену, а работа над картинами для церкви Санта-Куэва давала ему желаемый предлог – возможность оправдать перед двором свой затянувшийся «отдых». В глубине души он надеялся также, что богоугодное дело, быть может, в какой-то мере искупит греховность его страсти и его счастья. Он решил лично обсудить заказ с сеньором Мартинесом; Кадис был всего в нескольких часах езды.

Узнав о его намерении, Каэтана сказала, что все это очень кстати: она и сама хотела предложить ему съездить с ней на несколько дней или недель в Кадис. Там теперь, несмотря на войну, вовсю кипит светская жизнь, да и театр в Кадисе очень хорош. Они решили выехать в конце недели.

В эту ночь Гойя не мог уснуть. Он подошел к окну. Было полнолуние; Гойя смотрел на море, поблескивавшее вдали за парком.