В Аранхуэсе, в зале Ариадны, Агустин с восторгом и пониманием смотрел, как искусная рука друга воплощает на холсте то, что Гойя видел внутренним взором.

Он сделал для себя еще одно радостное открытие: «Семья Карла IV» на глазах превращалась в политическую картину. Однако он не решался заговорить об этом открытии, потому что Франсиско, конечно же, и не помышлял ни о каких «политических мотивах» в своей живописи. Он верил в абсолютную монархию, испытывал симпатию к этому добродушному, исполненному веры в собственное величие королю и к этой донье Марии-Луизе, которая с неуемным аппетитом, сладострастно лакомилась пряным яством, именуемым жизнью. Но он не мог не думать за работой о тяжких испытаниях, выпавших на долю Испании, – о разбитых флотилиях, о разграбленной казне, о слабости и заносчивости королевы, о нищете народа. И именно потому, что в его картине не было ненависти, в гордом сиянии мундиров, орденов и драгоценностей, в блеске всех этих атрибутов богохранимой королевской власти бросалась в глаза грубо, безжалостно-деловито переданная человеческая ничтожность носителей этой власти.

Никогда еще не работали они так дружно. Стоило Агустину едва заметно нахмуриться, и Франсиско знал: что-то не так.

– Что ты скажешь по поводу губ королевы? – спрашивал, например, Гойя.

Агустин задумчиво чесал затылок, и Франсиско спешил переделать улыбающийся рот Мари-Луизы на плотно сжатые губы.

– Нет, инфант Антонио все же чертовски похож на короля! – говорил Агустин, и Франсиско придавал нарочито важной физиономии инфанта, стоявшего непосредственно за королем, еще большее сходство с братом, чтобы подчеркнуть судорожное величие на лице дона Карлоса.

Гойя работал с необычайным усердием. Как и тогда, когда после аутодафе он написал пять картин, тематически связанных с инквизицией, он трудился до глубокой ночи при свете свечей, которые прикреплял к металлической пластине на низкой шляпе цилиндрической формы таким способом, чтобы они обеспечивали ему необходимое освещение.

Он работал добросовестно, но c царственным презрением к второстепенным деталям. Его просили изобразить лицо ее высочества невесты престолонаследника, выбор которой еще не был утвержден, «анонимно»; он нашел простое решение: неизвестная инфанта в пышном наряде стояла, отвернувшись в сторону. А про старшую дочь короля, отсутствующую правящую принцессу Португалии, он и вовсе забыл. Ему напомнил в последний момент Агустин. Франсиско отмахнулся:

– Не беспокойся, мне на нее хватит и двух минут.

И продолжил писать мясистое, чопорно-важное лицо инфанта дона Антонио-Паскуаля. Его позвали обедать, но он не стал прерывать работу. Вскоре голова инфанта была готова. Его позвали еще раз.

– Садись и ешь, – сказал он Агустину. – Я сейчас приду, напишу только быстренько принцессу Португалии.

И действительно, суп еще не успел остыть, как между инфантом Антонио и длинным наследным принцем Луисом появилось готовое, равнодушное и подчеркнуто-невыразительное лицо инфанты.

На себя самого ему тоже понадобилось не более часа. С веселой, лукавой улыбкой живой Гойя подмигнул своему нарисованному двойнику, выглядывающему из тени, казалось бы незаметному, как и требовалось, но очень узнаваемому и не очень скромному.

Вопреки ожиданиям Агустина Гойя все это время был в хорошем настроении. Король и королева и теперь делали все, что могли, чтобы облегчить ему работу. Они присылали нужные ему парадные платья и ордена, и он со смехом вешал на шею Агустину ленту и крест Золотого руна или, к мрачной радости помощника, обряжал в королевский фрак какого-нибудь толстого лакея и велел ему позировать в величественной позе, подражая дону Карлосу.

Наконец настал день, когда он, положив последние мазки, спросил себя и друга:

– Ну что, готов портрет?

Агустин молча смотрел на картину. Вот они, тринадцать Бурбонов. Вот суровая, жестокая правда этих жалких лиц и волшебная, пьянящая симфония красок, символизирующая их наследственную королевскую власть.

– Да, готов, – ответил он.

– Похож он на «Семью Филиппа» Ван Лоо? – спросил Гойя и ухмыльнулся.

– Нет, – ухмыльнулся Агустин еще шире. – И на «Менин» Веласкеса тоже, – прибавил он и глухо рассмеялся, вторя звонкому, счастливому смеху Гойи.

– Может, показать его дону Мигелю? – предложил Агустин.

Сеньор Бермудес был как раз в Аранхуэсе у дона Мануэля, и Агустин заранее обрадовался, представив себе изумленное лицо этого знатока искусства.

Дон Мигель пришел, посмотрел на картину и мысленно тотчас вынес суждение о ней. Она вызывала у него внутренний протест, отталкивала его, поражала своим варварством, несмотря на мастерство, с которым была выполнена. Однако высказывать свои мысли он не торопился. Однажды он так же был уверен в своей правоте относительно двусмысленного портрета Лусии, но Франсиско в конце концов оказался прозорливее. Быть может, он и теперь видит больше, следуя не законам искусства, а своему неисповедимому инстинкту.

– Необычная картина, – произнес он наконец. – Очень оригинальная, очень своеобразная. Но…

Он умолк. И тут же почувствовал потребность решительно высказать свою точку зрения. Не может быть, чтобы его взгляды на искусство, сложившиеся за десятилетия упорного труда, оказались настолько ошибочными. Осудить это варварство – его священный долг перед эстетической мудростью великих древних мыслителей, которую он, дон Мигель Бермудес, спустя два тысячелетия унаследовал через гуманизм.

– Я восхищен твоим колоритом, Франсиско, – сказал он. – Он противоречит канонам, но я не могу не согласиться: эта великолепная игра света, это укрощенное буйство красок – высокое искусство. Но зачем ты оскорбляешь свою же красоту соседством с отталкивающими деталями? Зачем ты принуждаешь зрителя видеть на фоне красоты столько уродливого и отвратительного? Я не из тех, кто не умеет ценить новые изобразительные средства, даже если они слишком смелы, но этого я не понимаю. Не понимаю я и другого. Отклонения от правил – хорошо, допустим. Но здесь я вижу одни лишь отклонения. Меня радует здоровый реализм, но твои Бурбоны – не портреты, это карикатуры. И что означает эта более чем простая, эта примитивная композиция? Я не припомню ни одной картины – хоть старого, хоть современного мастера, – на которую ты мог бы сослаться. Не обижайся на меня, Франсиско, я восхищаюсь тобой, я твой друг, но тут я должен тебя огорчить: эта картина не удалась! – авторитетно закончил он.

Агустин пожалел, что они показали картину этому ученому ослу, которого ничему не научила даже тоска по Лусии. Раздосадованный, он вытянул вперед свою большую шишковатую голову и уже готов был возразить, но Гойя жестом остановил его.

– Я не обижаюсь на тебя, старина, – дружелюбно сказал он дону Мигелю.

Но тот еще не выговорился.

– Король и королева видели? – спросил он с тревогой в голосе.

– Отдельные эскизы они могли видеть, – ответил Гойя. – Саму картину я во время работы им не показывал.

– Извини, Франсиско, – продолжал дон Мигель, – я знаю, чужие советы никому не нужны, но я обязан быть с тобой откровенным и не могу не предостеречь тебя. Не показывай картину в таком виде. Заклинаю тебя! – И, не смущаясь искрами гнева, вспыхнувшими в глазах Гойи, продолжил: – Ты не можешь сделать чуточку… – он поискал подходящее слово, – приветливее хотя бы Карлоса и Марию-Луизу? В конце концов, из всех нас ты единственный, кто питает к ним симпатию.

– Я не питаю к ним ни симпатию, ни антипатию, – ответил Гойя. – Я вижу их такими, какие они есть. Они такие, какими я их написал, и такими останутся. Навсегда.

Картина высохла, ее покрыли лаком. Сеньор Хулио Даше, знаменитый французский багетный мастер, вставил ее в раму. Был назначен день, когда королевская семья должна была увидеть портрет.

В последний раз перешагнув порог зала Ариадны, Гойя ходил взад-вперед перед завершенной картиной в ожидании заветной минуты.

Двери отворились, их величества и высочества вошли в зал. Они совершили прогулку по парку, были в обычных платьях, при минимуме орденов; их сопровождал Князь Миротворец, одетый так же просто. За ними следовала довольно многочисленная свита, в том числе дон Мигель. Дон Карлос, войдя, запустил руку за пазуху, достал двое часов, сравнил их и объявил:

– Июня четырнадцатого дня, десять часов двадцать две минуты, десять часов двадцать две минуты. Вы сдали картину вовремя, дон Франсиско.

И вот живые Бурбоны стояли и смотрели на Бурбонов, увековеченных на портрете, каждый на себя и на всех. А за ними – в действительности и на картине, в тени, – стоял художник, выстроивший их в ряд и изобразивший такими, какими они теперь увидели себя.

Огромное полотно искрилось и сияло, являя собой роскошное, подлинно королевское зрелище, а они стояли в полный рост, как живые, словно ряд зеркальных отражений, изображенные с необычайной достоверностью, так что любой, кто хоть раз мельком видел эти лица, мгновенно узнал бы их.

Они смотрели и молчали, несколько смущенные. Никогда еще не были они изображены на такой огромной картине, никогда еще ни один из них не видел себя запечатленным в сонме столь сиятельных особ.

Дон Карлос стоял внушительной глыбой в центре – и на картине, и в зале. Портрет в целом ему понравился, сам себе он понравился еще больше. Как искусно нарисован его светло-коричневый кафтан; видно, что он из бархата. И как точно изображены эфес шпаги и орденские звезды и ленты, а сам он излучает величие, стоит твердо, непоколебимо, каждый видит, сколько в нем еще силы, несмотря на возраст и подагру. Как скала, подумал он, Yo el Rey de las Españas y de Francia. Очень внушительный портрет. Он уже готов был сказать Гойе что-нибудь приветливо-шутливое, но предпочел сначала услышать мнение своей доньи Марии-Луизы.

Между тем стареющая, некрасивая Мария-Луиза, в простом платье, стояла в кругу своей семьи, рядом со своим мужем и своим любовником, и ее быстрые, острые глаза придирчиво изучали стареющую, некрасивую Марию-Луизу в пышном туалете на холсте. Многое в ее портрете может кому-то не понравиться; но ей он нравится, она принимает этот образ. У ее визави некрасивое лицо, но оно неповторимо, оно приковывает к себе внимание, оно остается в памяти. Да, это она, Мария-Луиза Бурбонская, принцесса Пармская, владычица всех испанских владений, королева обеих Индий, дочь великого герцога, супруга короля, мать будущих королей и королев, женщина, которая желает и способна брать от жизни все, что только можно взять, без страха и раскаяния, пока ее не вывезут в Эскориал и не опустят в королевскую усыпальницу. Если бы ее смертный час настал сегодня, она могла бы с уверенностью сказать, что прожила такую жизнь, какую хотела прожить. А вокруг стоят ее дети. Она с отрадой посмотрела на маленького милого инфанта, которого нарисованная королева держит за руку, и на хорошенькую маленькую инфанту, которую та обнимает за плечи. У нее именно такие дети, как ей хотелось, – живые, очень жизнеспособные, не только от этого толстого глупца, который был ей нужен лишь для того, чтобы навсегда обеспечить себе и своим детям поистине достойное положение, но и от того, кто был для нее желаннее всех остальных мужчин, и, если весь мир не улетит в тартарары, ее дети тоже однажды взойдут на европейские троны. Да, это красивые, здоровые, умные дети. От ее друга они унаследовали красоту, от нее – ум. Это хороший, правдивый портрет, не приторно-льстивый, а строгий и гордый. Жаль только, что на нем нет ее Мануэля.

Молчание длилось долго. Гойя уже начал тревожиться. Он сердито посмотрел на Мигеля. Не он ли накаркал беду своим мрачным нытьем? Хосефа тоже высказывала сомнения. Неужели их величества и в самом деле находят, что он изобразил их слишком неприветливыми? А ведь у него во время работы не было ни одной неучтивой мысли о них и об их близких; напротив, он даже постоянно испытывал нечто вроде уважения к этому добродушному королю и симпатии к его жизнелюбивой жене, в которой уживаются и королева, и маха. Он написал правду. Так он поступал всегда, и его правда всем нравилась – и простым людям, и грандам, и даже инквизиции. Он ведь рассчитывал, что благодаря этому портрету станет первым живописцем короля. Так неужели же его старания и на этот раз пойдут псу под хвост? Почему они молчат, словно язык проглотили, этот болван и эта потаскуха?

Но вот донья Мария-Луиза наконец нарушила молчание.

– Прекрасная работа, дон Франсиско, – сказала она. – Это очень точный, очень правдивый портрет, достоверное свидетельство о нас, Бурбонах, для будущих поколений.

Ее тут же горячо и шумно поддержал дон Карлос:

– Замечательная картина! Именно такой семейный портрет мы и желали получить. Кстати, каковы его размеры? Ширина, высота?

– Два метра восемьдесят сантиметров в высоту и три метра тридцать шесть сантиметров в ширину, – ответил Гойя.

– Во всех смыслах импозантная картина, – довольно заявил дон Карлос и с лукавой улыбкой прибавил, словно дон Франсиско был одним из его двенадцати первых грандов: – Cubríos – наденьте шляпу, Гойя!

Все принялись с воодушевлением поздравлять Гойю. Дон Мигель крепко пожал ему руку. На лице его было написано волнение. Он, со страхом ждавший реакции короля, теперь от души радовался тому, что его опасения не оправдались и все обошлось благополучно. К тому же он лишний раз убедился в безупречности своего художественного вкуса, а то, что королю-варвару нравится варварское искусство, вполне закономерно.

Князь Миротворец тем временем что-то прошептал королю на ухо. Тот в ответ громко заявил:

– Что ж, намекнуть так намекнуть, за нами дело не станет. – И с широкой, лукавой улыбкой громогласно обратился к Гойе: – Друг мой, в ближайшие дни вас ждет приятный сюрприз.

– Да, Франчо, наконец-то наша цель достигнута, – подтвердил дон Мануэль.

Со смерти Байеу Франсиско мечтал о назначении его первым живописцем короля. Это было бы подлинное признание, оно официально сделало бы его тем, чем он был. Еще две минуты назад он сомневался, что час этот пробил. И вот – свершилось. Больше ему нечего было желать. Он был уверен в своем мастерстве, в своем творческом росте и в успехе, портрет удался, это признал Агустин, это признали знатоки и эти болваны, сильные мира сего. Призна́ют и французы, и даже немцы. И будущие поколения. Idioma universal. Молодой Кинтана нашел меткое выражение. Итак, сегодня у него неоспоримый успех, а завтра его ждет праздник любви.

Он поехал назад в Мадрид и занялся приготовлениями к поездке в Андалусию. Пока он работал над «Семейством короля Карла IV», он почти не вспоминал о Каэтане. Теперь он умирал от тоски, сгорал от нетерпения. Работать он не мог, ему был противен запах красок, вид холста. Но покинуть Мадрид, не дождавшись приказа о назначении, он не решался. Он не поверит в свое счастье, пока ему не вручат его в письменном виде, с сургучной печатью. Между обещанием и его исполнением порой лежит бездна, и он с замиранием сердца думал о демонах, повсюду подстерегающих человека. Именно потому – чтобы не привлечь к себе внимание темных сил – он пока никому не говорил об обещании короля, ни Агустину, ни Хосефе. Он изнывал от томительного ожидания и боялся уехать.

Его посетил королевский казначей, дон Родриго Солер.

– Что касается вашего гонорара, дон Франсиско, – сказал он, – то вам причитается за шесть высокочтимых голов по две тысячи реалов с головы и за пять по одной тысяче. Как видите, я включил в счет и голову его высочества престолонаследника-младенца. С другой стороны, я надеюсь, вы не станете возражать против того, что головы двенадцать и тринадцать, то есть головы отсутствующих инфант, оплате не подлежат. То же относится и к голове четырнадцать, то есть к вашей голове.

Гойя нашел гонорар не самым щедрым, но и не самым скупым.

Прошел еще день, и второй, и третий. Назначение вступало в силу лишь после того, как его утверждали во всех соответствующих инстанциях, то есть нерадивые или недоброжелательные чиновники могли сколько угодно затягивать ход дела. Поэтому Гойе не оставалось ничего другого, как ждать. Но нетерпение его причиняло ему почти телесные муки, слух его ухудшился. Ему все чаще приходила мысль немедленно, не думая о последствиях, отправиться в Андалусию, к Каэтане.

На четвертый день после визита казначея к нему пожаловал дон Мануэль в сопровождении Пепы. За ними, на почтительном отдалении скромно держался один из его красночулочных лакеев с большой папкой для бумаг в руках.

– Мне рассказали о вашей картине, дон Франсиско, – щебетала Пепа, – и я, с позволения дона Мануэля, так сказать за спиной у их величеств, поехала в Аранхуэс и посмотрела на нее. Это против моих правил, но вы же знаете, как мне интересно ваше искусство. Это и в самом деле хорошая картина, можно сказать – произведение живописи. Не только самая большая, но и самая лучшая из всех, что вы создали. Правда, местами вы не очень-то себя утруждали. Например, наследный принц Пармский определенно вышел слишком длинным. Но в целом прекрасная картина. И такая красочная!

– Я сегодня пришел к вам как официальное лицо, – сказал дон Мануэль. – Мне выпало удовольствие сообщить вам приятную новость. – Он жестом подозвал красночулочного, и тот протянул ему грамоту с большой казенной печатью. – Мне пришлось самому заняться вашим делом, иначе это затянулось бы еще на три недели. А так я могу вручить вам этот документ уже сегодня. Прочитать вам указ? – важно спросил он.

Франсиско, конечно, знал, что написано в грамоте, и дон Мануэль был вправе ожидать благодарности, но Гойя не смог подавить раздражение на кичливое хвастовство своего высокого покровителя.

– Сегодня я опять плохо слышу, – ответил он. – Вы позволите мне самому прочесть бумагу?

– Как вам будет угодно, – обиженно произнес премьер-министр.

Гойя прочел: «Его Величество король, желая вознаградить Вас за Ваши выдающиеся заслуги, явил Вам свидетельство своей высочайшей милости, которое послужит к назиданию и поощрению других профессоров Академии, Вам же покажет, как высоко Его Величество ценит мастерство в благородном искусстве живописи. Посему наш государь изволил назначить Вас первым придворным живописцем с годовым жалованьем 50 000 реалов, подлежащим выплате с сегодняшнего дня. Сверх того, казначейству приказано выплачивать Вам ежегодно 500 дукатов на содержание Вашего выезда. Казначейство обсудит с Вами также размер соответствующей доплаты на приобретение дома, приличествующего первому живописцу короля. Да сохранит Вас Господь на многая лета! Первый министр дон Мануэль, Князь Миротворец».

Гойя, искренне тронутый, произнес хриплым голосом:

– Благодарю вас, дон Мануэль.

– Не стоит благодарности, друг мой, – ответил дон Мануэль, огорчение которого мгновенно рассеялось при виде неподдельной радости художника.

Пепа, глядя Гойе прямо в лицо своими красивыми зелеными бесстыжими глазами, сказала:

– Я хотела первой поздравить тебя, Франчо.

Оставшись один, Гойя перечитал грамоту еще и еще раз. Его очень порадовала доплата на новую квартиру, а еще больше – пятьсот дукатов на содержание выезда. Его постоянно мучили угрызения совести из-за этой кареты; теперь же ему дали понять, что он пользуется ею по праву. Он не раз называл короля скрягой за то, что тот так долго экономил на жалованье первого живописца. Но оказалось, что он был к нему несправедлив. Дон Карлос щедр и умеет ценить искусство. Теперь он не даст короля в обиду, если его друзья снова начнут ругать своего монарха.

Когда он сообщил о своем назначении Хосефе, та облегченно вздохнула. Ее покойный брат любил повторять, что художник должен сочетать правду с красотой. Франчо не признавал этого правила, и она до последней минуты опасалась, что их величества останутся недовольны его манерой изображения их священных особ.

Только теперь она наконец убедилась в том, что Франчо обязан своей успешной карьерой не ее брату и родственным связям с прославленной семьей Байеу, а собственным заслугам и собственному таланту.

Своему другу Мартину Сапатеру Гойя написал:

Я давно не писал тебе, потому что был перегружен работой. Хорошей работой! Да и сегодня у меня нет времени на подробное письмо: я должен срочно ехать на юг, к одной знатной даме – ты, верно, догадываешься к какой. Кроме того, меня назначили первым живописцем короля, и мне понадобится твой совет, как выгоднее распорядиться новыми деньгами. Я поручил своему Агустину послать тебе копию грамоты о моем назначении. Покажи ее моей матушке и братьям и всем в Сарагосе, и прежде всего нашему старому учителю, брату Хоакину, в Фуэндетодосе, который не очень-то верил, что из меня выйдет толк. А я сейчас сяду в свою собственную карету, за содержание которой, кстати сказать, теперь король будет платить 500 дукатов в год, слава Пречистой Деве Марии! Я совершенно обессилел от проделанной работы и от свалившегося на меня счастья. Поставь парочку толстых свечей Пречистой Деве Марии дель Пилар. Друг мой сердечный, Мартин! Король и королева из кожи вон лезут, чтобы угодить твоему другу Франчо.

Он поехал в Аранхуэс, чтобы поблагодарить их величества. Там он заказал почтовую карету на юг. После аудиенции он тотчас же переоделся, отослал свое парадное платье назад в Мадрид и отправился прямо в Андалусию.