До этого у Гойи не было времени для серьезного разговора с Агустином. Но как только Каэтана уехала, он сказал:

– Ну, старый ворчун, сейчас я покажу тебе, что я сделал.

Он развернул эскизы и прикрепил их гвоздиками к доскам.

Агустин постоял перед ними, отступил назад, снова подошел ближе, вытянул свою бугристую голову в сторону одного эскиза, потом сунул нос в другой, судорожно глотнул, почмокал своими длинными тонкими губами.

– Я тебе объясню… – начал Гойя, но Агустин отмахнулся:

– Не надо мне ничего объяснять! Я сам все вижу…

– Ничего ты не видишь, – сказал Гойя, но умолк и стал терпеливо ждать.

– Карахо! – воскликнул наконец Агустин.

Это было грубое, страшно непристойное ругательство из лексикона погонщиков мулов, и по тому, как Агустин его произнес, Франсиско понял, что тот по достоинству оценил его замысел. И все же он не мог удержаться и принялся объяснять, в чем состоит его идея.

– Я не желаю никаких хитроумных композиций, – сказал он. – Я не хочу повторять Веласкеса. Никаких оригинальных выдумок, понимаешь? Я просто поставлю этих людей в ряд, без затей, по-детски безыскусно. – Он чувствовал, что слова, во всяком случае его слова, слишком грубы и неуклюжи, чтобы выразить то тонкое и сложное, что он пытался выразить, но продолжал говорить, не в силах остановиться. – Единичное должно быть отчетливо выражено, но при этом оставаться совершенно незаметным. Все внимание должны привлекать лица – жесткие, реальные, подлинные, такие, как есть. А за ними – полумрак, в котором едва различимы огромные картины на стенах зала Ариадны. Ты меня понимаешь? Ты улавливаешь мой замысел?

– Я же не дурак, – ответил Агустин и прибавил уже спокойно, тихим торжественным голосом: – Hombre! Это и в самом деле будет поистине великая вещь! И совершенно новая. Франчо, Франчо, ты – необыкновенный художник!

– Значит, ты наконец это заметил? – весело откликнулся Гойя. – Послезавтра мы едем в Аранхуэс. – Я беру тебя с собой. Вдвоем мы быстро управимся. Мне осталось только перенести портреты на холст. У меня есть все, что для этого требуется. Это будет роскошная картина.

– Да, – уверенно согласился с ним Агустин. Он и сам с замиранием сердца ждал, предложит ли ему Франсиско поехать с ним, и теперь радовался, как ребенок. Но тут же перешел к практическим вопросам: – Значит, послезавтра в Аранхуэс. Дел у нас больше чем достаточно. Мне надо к Даше́ – заказать раму и холст, к Эскерра за красками. А еще надо поговорить с ним по поводу лака.

Он помолчал немного, потом нерешительно произнес:

– Ты же столько времени не видел друзей – Ховельяноса, Бермудеса, Кинтану. А сейчас снова надолго уезжаешь. Ты не хочешь повидаться с ними перед отъездом?

Гойя нахмурился. Агустин уже думал, что он сейчас вспылит. Но Гойя сдержался. Он теперь уже не понимал, как мог так долго обходиться без Агустина, и не мог представить себе продолжения работы в Аранхуэсе без своего верного, мудрого друга. Он просто обязан был доставить ему эту маленькую радость. К тому же Агустин был прав: он обидел бы друзей, если бы уехал, не повидавшись с ними.

Он встретился с Мигелем и Кинтаной у Ховельяноса.

– Мы давно не виделись, я с головой ушел в работу, – оправдывался он.

– Из всех удовольствий этой жизни только работа не оставляет дурного послевкусия, – с горечью заметил дон Мигель.

Потом, конечно, заговорили о политике. Положение Испании было удручающим, гораздо хуже, чем хотелось бы думать Гойе, который в Аранхуэсе решительно отгородился от всего обыденного. Флот, втянутый в войну французскими союзниками, так и не оправился от тяжелого поражения при мысе Сан-Висенти[97]. Англичане взяли Тринидад, перерезали торговые пути из Индии и атакуют даже побережье Испании. Высокие военные расходы порождали голод и нищету. Парижская Директория наказывает Испанию за то, что она так долго тянула с заключением союза. Предоставив Испании самой отбиваться от врага, Франция грелась в лучах военной славы, упивалась победами, которые ее армия одержала в Италии. Генерал Бонапарт дошел до того, что свергнул итальянских родственников испанского королевского дома и присвоил их владения. Да, союз с Францией был неизбежным и единственно правильным шагом. Но вместо того чтобы требовать от республики соблюдения союзнических обязательств, Испания проявляла слабость и уступала во всех важных вопросах. А все потому, что королева и дон Мануэль отдали – а может, и продали – все важные государственные должности своим фаворитам. И теперь на этих местах сидят недостойные люди, которые, вместо того чтобы отстаивать интересы Испании, предают оные за взятки от республики. Мария-Луиза и сама отнюдь не бессребреница: стоит ей собраться с духом и выдвинуть решительное требование, как Париж тут же шлет ей драгоценные подарки, и резкий упрек мгновенно превращается в смиренную жалобу.

Гойя слушал молча. Подобные разговоры раздражали его. Он принадлежал ко двору, и все эти люди с их крамольными взглядами были его врагами. Странно: то, что было губительно для Испании, оборачивалось ему самому на благо. Наверное, добродушный, веселый дон Карлос, которого его игрушечный кораблик интересует больше, чем настоящий «Сантисима Тринидад», и в самом деле плохой король, а бразды правления в руках доньи Марии-Луизы, наверное, несчастье для страны; но если бы их величества не были такими, какие они есть, он остался бы без заказов. И даже то, что генерал Бонапарт отнял у брата Марии-Луизы Великое герцогство Пармское, пошло ему, Гойе, на пользу. Ибо, если бы наследный принц Пармский и его инфанта не были бы вынуждены вследствие этого провести лето в Аранхуэсе, кто знает, пришла бы дону Карлосу великолепная идея заказать ему парадный семейный портрет.

Однако эти соображения не помешали ему разделить возмущение своекорыстными правителями Испании.

– Этим господам пришлось чертовски потрудиться, чтобы так разорить и обесславить наше благословенное отечество!..

Эти слова Ховельяноса и то, как он их произнес, болезненным эхом отозвались в душе Гойи. Но он упрямо покачал головой – ему надо было думать о другом: об отъезде в Аранхуэс.

В последние дни у него почти не оставалось времени для Хосефы, и это его мучило. В конце концов, он вовсе не собирался прятать от нее свою работу, тем более после того, как ее увидели Каэтана и Агустин. Смущенно улыбаясь, он подвел ее к эскизам, попытался объяснить ей свой замысел. Она достаточно хорошо разбиралась в живописи, чтобы из его эскизов и объяснений составить себе представление о будущей картине, и то, что она увидела, смутило ее. Да, все будет так, как он говорит; портрет будет излучать удивительное, чарующее сияние, а лица короля, королевы и принцев будут резко выделяться на фоне всей этой красоты. Но их лица зло смотрели на нее с эскизов, и ей стало не по себе при мысли о готовой картине. Она испугалась, что картина станет обиталищем недоброго, крамольного, бунтарского духа, источником опасности. Конечно, их величества и в жизни не отличаются красотой, но на портретах Менгса, Маэльи, ее брата и даже на более ранних портретах самого Франсиско они при всем портретном сходстве не были такими уродливыми. Вряд ли это сойдет Франсиско с рук. Нет, эта картина принесет им несчастье.