В первую же ночь после его приезда она была у него. Летние ночи коротки, и Каэтана рисковала быть замеченной кем-нибудь по пути домой. И все же она осталась у него до рассвета.

Следующим вечером она пришла очень рано. Он рассказывал ей о своей работе, показывал цветные эскизы, пытался объяснять, каких успехов он добился в живописи, сколько нового, значительного открыл для себя за последние дни. Она рассеянно слушала его неловкие объяснения, смотрела на эскизы, разглядывала эту коллекцию надменных, чопорных лиц в обрамлении роскошных платьев, насмешливо кривила рот, смеялась громко, весело. Гойя обиделся. И это все, чего заслуживали его достижения? Он пожалел, что показал ей свою работу.

Однако обида его длилась недолго. Он был счастлив видеть ее, чувствовать ее, обладать ею. Все в ней было для него источником хмельной радости. «Ven ventura, ven y dura – счастье, счастье, счастье, не покидай меня», – то и дело напевал он себе под нос.

Осталась она у него и во вторую ночь. Возможно, это были ее последние часы в Мадриде; утром истекали три недели, отпущенные ей Марией-Луизой. Но она не верила, что королева и в самом деле решится отправить ее в ссылку письменным распоряжением, да и ему тоже трудно было себе такое представить.

После полудня он получил от нее наспех нацарапанную коротенькую записку: «Приходи немедленно!» – и понял, что ее высылают. Он поспешил к ней.

В большом дворце Лирия царил хаос. Толпы слуг носились взад-вперед, отдавались и отменялись распоряжения; даже исполненная достоинства донья Эуфемия не могла скрыть волнения. Да, Каэтана получила carta orden, собственноручно написанный королем приказ.

Она приняла Гойю в спальне, где ее как раз одевали в дорожное платье. Она была в нижней юбке, без туфель. Свой рассказ она то и дело прерывала указаниями служанкам. Ей приказано было сегодня же покинуть город и отправиться на неопределенный срок в одно из своих андалусских поместий. Вплоть до особого распоряжения ей категорически запрещалось покидать пределы Андалусского королевства.

– Я поеду окольными путями, – сказала она. – Так, чтобы останавливаться на ночлег только в собственных владениях.

Хаос во дворце забавлял ее. Она смеялась. Ее белая пушистая собачонка тявкала.

Сердцем Гойя рвался ехать с ней, быть рядом с ней, тем более сейчас, когда она так смело и весело смотрит в будущее. И от этого он должен отказаться! Отказаться от счастливых дней и недель, когда она принадлежала бы ему безраздельно. Нет, он не может лишить себя этого. Лучше он откажется от картины, которая уже созрела у него в душе, от славы и карьеры. Он хочет быть с ней, он одержим желанием последовать ее примеру и бросить вызов всему свету, как она сделала это своим дерзким, безрассудным, гордым, царственным подарком этому глупому лекарю. Но в тот же миг он почувствовал такое же жгучее желание вернуться к работе над картиной. Картина властно звала его, сияла в нем во всем своем великолепии, мерцала, искрилась, лучилась, сверкала, и из этого сияния резко выступали голые лица – «Королевская семья» Гойи, без претензий на превосходство над «Королевской семьей» Веласкеса, но, поистине, тоже достойное творение.

– Вы позволите мне сопровождать вас, донья Каэтана? – спросил он чуть хриплым голосом. – Хотя бы в первый день? – малодушно прибавил он.

Во время их разговора, пока в душе его шла эта напряженная работа, она смотрела на него своим проницательным, сердцеведческим взглядом, и у него было неприятное чувство, будто она точно знает, что творится у него на душе. Когда же он высказал свое вымученное предложение, она рассмеялась. Правда, вполне дружелюбно. Но он все же обиделся. Придворный живописец бросает работу, которая должна принести ему титул первого живописца, и выражает готовность сопровождать в ссылку впавшую в немилость даму – неужели это совсем ничего не значит?

– Я оценила ваше предложение, дон Франсиско, – ответила она. – Но вы человек благоразумный, и на этот раз я тоже хочу проявить благоразумие. Проскакав один день за моей каретой, глотая пыль только для того, чтобы навсегда лишиться возможности стать первым живописцем, вы через три дня горько пожалеете об этом и будете жалеть до конца жизни. Разве я не права? Я уж не говорю о тех лестных прозвищах, которыми вы потом будете осыпать меня в душе, а может, даже и вслух. Одним словом, благодарю тебя, Франчо.

Встав на цыпочки, она поцеловала его. Потом небрежно прибавила:

– К тому же меня сопровождает дон Хоакин, так что я во всех смыслах еду под надежной охраной.

Он должен был предвидеть, что доктор Пераль поедет с ней, это было вполне понятно. И все же это известие больно задело его.