В Аранхуэсе Гойю тотчас же провели к королю.

Его величество в обществе двух своих младших детей, инфанта Франсиско де Паула и инфанты Марии-Исабель, развлекался тем, что пускал игрушечный кораблик в канале Ла-Риа. Дон Карлос явно радовался этой забаве больше, чем дети.

– Вот посмотрите, дон Франсиско! – крикнул он подошедшему художнику. – Это точная копия моего фрегата «Сантисима Тринидад»![93] Сам фрегат сейчас должен бороздить Южно-Китайское море, где-то у моих Филиппинских островов. Наверное сказать не могу, в нынешней ситуации ни в чем нельзя быть уверенным. Эти англичане свели дружбу с самим дьяволом. Но с нашим маленьким фрегатом у нас, слава богу, все хорошо. Мы обогнули остров, прошли по Тахо и по каналу. Хотите поиграть с нами? – предложил он Гойе.

Наконец, отослав детей, его величество повел гостя гулять в парк. Грузный король тяжело топал на полшага впереди. Широкие аллеи казались бесконечными; могучие деревья, сомкнув ветви, осеняли их наподобие зеленых сводов, сквозь которые искрилось солнце.

– Итак, друг мой, послушайте, что я намерен поручить вам, – заговорил король. – Так получилось, что нынешней весной, в этом чудном мае, в Аранхуэсе собрались все мои близкие. И мне пришла в голову занятная мысль: вы должны изобразить нас, дон Франсиско, всех на одной картине.

В этот день Гойя слышал хорошо, а у его величества был громкий голос. И все же он подумал, что ослышался. Ибо этот заказ сулил ему неслыханное, сказочное счастье; он даже испугался, что оно улетит прочь, растает как туман, если он чересчур поспешно ухватится за него.

Чтобы монарх изъявил желание позировать художнику вместе со всем своим семейством – это был поистине редкий случай! Порфироносцам и их близким обычно не хватает терпения позировать; к тому же им трудно собраться вместе: когда у одного есть время, другого ждут неотложные дела. Лишь очень немногим знаменитым мастерам выпадает счастье написать групповой портрет, и последним таким счастливцем был Мигель Ван Лоо[94].

– Мне это представляется так, – продолжал дон Карлос. – Вы изобразите этакую милую, домашнюю и вместе с тем достойную сцену, как, например, на картине с Филиппом Четвертым, где маленькая инфанта берет стакан воды, а мальчишка дразнит собаку. Или на портрете моего деда, Филиппа Пятого, где они все так удобно расположились в креслах. Я мог бы, скажем, рассматривать свои часы или играть на скрипке. Королева пусть читает, а мои младшие дети играют в пятнашки. Все предаются любимым занятиям, и в то же время все чинно и благородно. Ну, я думаю, вы меня поняли, дон Франсиско.

Дон Франсиско понял. Правда, он представлял себе все иначе. Никаких жанровых сцен! Но он был осторожен, ему не хотелось упустить этот удивительный шанс.

– Я благодарю ваше величество за доверие и за чрезвычайно лестное поручение, – ответил он учтиво. – Прошу дать мне день-два на то, чтобы все как следует обдумать и представить вашему величеству конкретные предложения.

– Согласен, друг мой, – ответил Карлос. – Я никогда и никуда не тороплюсь, особенно здесь, в Аранхуэсе. Когда что-нибудь придумаете, известите нас с доньей Марией-Луизой.

В этот и в следующий день всегда общительный Гойя избегал общества. Погруженный в себя, почти оглушенный своим счастьем, не слыша или не желая слышать оклики, он ходил по светлому, торжественно-веселому аранхуэсскому дворцу, бродил по парку, под зелеными сводами аллей Альгамбра и Лос-Эмбахадорес, среди мостов и мостиков, гротов и фонтанов.

Нет, на «милые, домашние» сцены его величество пусть не рассчитывает! «Семья Филиппа V» кисти Ван Лоо с ее псевдоестественной композицией – это балаган, пошлая кустарщина, до таких глупостей он не опустится. А что до «Менин» Веласкеса[95], то это, конечно, вершина испанской живописи и он в восторге от этой картины. Но и она чужда ему в своем застывшем веселье. Как бы то ни было, он не собирается ни с кем состязаться – ни с великим Веласкесом, ни с этим ремесленником Ван Лоо. Он будет состязаться лишь с самим собой; его картина должна стать плодом творчества Франсиско Гойи, и никого другого.

На второй день у него появилось смутное представление о том, как он хочет писать этот портрет. Но он не решался двигаться дальше, чтобы не вспугнуть удачу. Так, пытливо вглядываясь в далекий, туманный образ, прислушиваясь к своим мыслям и мечтам, он лег в постель и уснул.

Проснувшись утром, он уже точно знал, как будет писать портрет.

Он попросил доложить о себе их величествам. Изложил свою идею, обращаясь больше к донье Марии-Луизе, чем к дону Карлосу. Портреты их католических величеств удаются ему лучше всего, когда он делает акцент на репрезентативной стороне, скромно сказал он, когда подчеркивает их монаршее достоинство, самую их порфироносную сущность. Он боится искусственной непринужденности, могущей вызвать впечатление, будто на портрете изображены просто дворяне или даже мещане. Поэтому он покорнейше просит их величества позволить ему написать парадный семейный портрет. Члены королевской семьи должны предстать на нем в своей главной ипостаси – милостью Божией монархами и инфантами. То есть просто стоять во всем своем величии и блеске.

Дон Карлос был разочарован. Ему не хотелось отказываться от идеи быть запечатленным с часами в руке и скрипкой на столе. Может, он и в самом деле выглядел бы не очень по-королевски, рассматривая свои часы, но ведь даже монарху простительно в домашнем кругу быть просто отцом семейства. Правда, предложение придворного живописца позволило ему по-новому, более осознанно взглянуть на ту неожиданную перспективу, которая открылась ему и занимала его мысли и чувства в последние недели. Согласно тайным донесениям из Парижа, там зрел роялистский заговор, и Мануэль уже намекал ему, что если умело поддержать это движение, то французский народ, возможно, предложит ему, дону Карлосу, как главе дома Бурбонов, корону Франции. «Yo el Rey de las Españas y de Francia»[96], – подумал он. Если он будет стоять в кругу семьи, в роскошном парадном мундире, с лентами и орденами, сильный, импозантный, проникнутый гордой мыслью «Yo el Rey», художник, верно, сумеет запечатлеть на картине ореол его величия.

– Ваша идея весьма недурна, – заявил он.

Гойя вздохнул с облегчением.

Королева сразу же поняла правоту придворного живописца. Ей самой величия было не занимать, и такой ее Гойя уже не раз изображал, а в центре семейного портрета она выглядела бы вдвойне репрезентативно. Однако не слишком ли прост замысел Гойи?

– Но как вы себе это представляете, дон Франсиско? – спросила она вполне благосклонно, но с сомнением в голосе. – Все должны стоять, выстроившись в одну шеренгу? Не будет ли это выглядеть несколько монотонно?

– Если вы окажете мне милость, сеньора, назначив пробный сеанс, – ответил Гойя, – то смею надеяться, что вы останетесь довольны.

Они условились, что король и его близкие соберутся завтра в Зеленой галерее, в парадном платье, и там будет принято окончательное решение о том, как дону Франсиско писать картину «Семейство короля Карла IV».

На следующий день все испанские Бурбоны, от мала до велика, явились в Зеленую галерею. Одна из фрейлин торжественно и бережно держала на руках крохотного принца, грудного младенца, который, очевидно, тоже должен был стать персонажем картины. Участники предстоящей церемонии сидели или стояли в лучах яркого солнца, льющегося в огромные окна. Младшие инфанты, двенадцатилетняя Исабель и шестилетний Франсиско де Паула, гонялись друг за другом. Парадные платья и мундиры выглядели странно при ярком утреннем освещении. Вдоль стен толпились придворные. Было шумно, и в то же время все испытывали некоторую неловкость. Подобные предприятия не были предусмотрены придворным этикетом.

Донья Мария-Луиза взяла инициативу на себя.

– Вот, дон Франсиско, мы явились, как было условлено, – сказала она. – Теперь ваш черед. Сделайте из нас достойное зрелище.

Гойя приступил к работе. В центре, между младших инфант Исабель и Франсиско де Паула, он поместил королеву; по левую руку от нее, на шаг впереди, поставил тучного дона Карлоса. Эта группа получилась сама собой. Со второй группой тоже не было затруднений. В нее вошли неприметная, но миловидная инфанта Мария-Луиза со своим младенцем, которого передала ей, почтительно склонившись в книксене, фрейлина, и ее супруг, наследный принц Пармы, долговязый, статный мужчина, удачно заполнивший отведенное ему пространство. Гармоничным связующим звеном между этой группой и центром стал престарелый инфант дон Антонио Паскуаль, брат короля, необыкновенно, до смешного похожий на него. В левой части композиции расположились остальные три представителя дома Бурбонов: наследник престола дон Фернандо, шестнадцатилетний юноша с невыразительным, относительно миловидным лицом, его младший брат дон Карлос и их тетка, старшая сестра короля, на редкость уродливая донья Мария-Хосефа. Композиция получилась по-детски простой, и Гойя уже предвидел упреки в ее примитивности, однако именно такая композиция и была нужна для достижения его целей.

– Постойте, постойте! – воскликнул вдруг король. – На портрете должны быть еще две инфанты, которых сейчас здесь нет. – И пояснил удивленному Гойе: – Моя старшая дочь, правящая принцесса Португалии, и неаполитанка, будущая супруга наследного принца.

– Ваше величество прикажет изобразить их королевские высочества по портретам или по описаниям? – спросил Гойя.

– Как хотите. Главное – чтобы они были на портрете.

Но тут подал голос дон Фернандо, принц Астурийский, наследник престола.

– Не знаю, приличествует ли мне стоять в углу! – заявил он сердито хриплым, ломающимся голосом. – Я все же принц Астурийский. Почему малыш, – он указал на шестилетнего инфанта, – должен стоять в центре, а я с краю?

Гойя терпеливо, почтительно извинившись и обращаясь больше к королю, чем к принцу, объяснил:

– Я подумал, что с художественной точки зрения будет вернее, если между ее величеством и вашим величеством изобразить не большого, а маленького инфанта, чтобы лучше выделить фигуру вашего величества.

– Я не понимаю, почему нельзя отдать должное моему положению, – продолжать ворчать дон Фернандо.

– Потому что ты слишком длинный, – ответил король.

– Дон Фернандо, прошу вас помолчать! – приказала Мария-Луиза.

Гойя отступил на несколько шагов назад и окинул взором нестройную шеренгу Бурбонов.

– Могу ли я попросить ваши величества и королевские высочества перейти в другой зал? – спросил он затем. – Мне нужно, чтобы свет падал слева. Слева и сверху. Мне нужно очень много света.

Мария-Луиза поняла его с полуслова.

– Перейдемте в зал Ариадны, – предложила она. – Там, я думаю, вы найдете то, что вам нужно, дон Франсиско.

Блистательное общество с шумом и топотом направилось к выходу, впереди – грузный король и разряженная королева, за ними шли уродливые старые и миловидные юные инфанты; замыкали шествие дамы и кавалеры свиты. Все прошли по залам и коридорам в зал Ариадны. Там, благодаря особому освещению, Гойя мог добиться нужной ему звучности красок: слева сверху падала широкая полоса света, а огромные картины на стенах, изображающие сцены из мифологии, были погружены в полумрак.

И вот король, королева, принцы и принцессы вновь застыли перед Гойей. Он пристально смотрел на них, безжалостно впиваясь в них глазами и с неукротимой жадностью впитывая каждую деталь. Взгляд его был критическим, острым, точным. Время шло, в зале царила глубокая тишина; свита молча негодовала: то, что подданный так беззастенчиво, так непристойно, так дерзко, вызывающе разглядывал своего короля и его семью, было совершенно недопустимо! Кроме того, Гойя, сам не зная почему, на этот раз, вопреки этикету и своей привычке, надел обычную рабочую блузу.

В довершение ко всему он вдруг заявил:

– У меня есть еще две просьбы. Если бы его королевское высочество маленький инфант надел ярко-красное платье, это эффектно оттенило бы фигуры ваших величеств и его королевского высочества. Еще картина выиграла бы, если бы его королевское высочество наследный принц был не в красном, а в голубом.

– Но это цвет моего генеральского мундира! – возмутился дон Фернандо. – Мой любимый цвет.

– Ты будешь в голубом, – сухо возразила королева.

– Зато, если дон Франсиско не станет возражать, ты можешь надеть больше орденов и лент, – примирительно прибавил дон Карлос. – В том числе орден Золотого руна.

– Свет будет падать прямо на его королевское высочество наследного принца, – поспешил поддержать короля Гойя. – И ордена будут ярко сверкать на солнце.

Он стремительно набросал на доске эскиз. Затем объявил, что должен будет просить господ членов королевской семьи еще два-три раза позировать ему по отдельности или небольшими группами. Общий же сеанс ему понадобится всего один раз, для последнего, большого, цветного эскиза.

– Согласен, – сказал король.

В ту ночь Гойе не спалось. Нет, он не станет опускаться до живописных курьезов, как Ван Лоо, и никто не посмеет сказать: «Что позволено Веласкесу, то не позволено Гойе». «Веласкес – великий мастер, но его давно нет в живых, – думал он почти с торжеством. – Теперь другое время, и я тоже не промах и при этом жив». И, мысленно ликуя, он ясно увидел в темноте, как будет писать портрет, увидел непокорные краски, которые он заставит соединиться в одно целое, в единое, переливающееся, сверкающее созвучие, а посреди этой звонкой, искрящейся феерии – жестко, беспощадно переданные голые, отчетливые лица.

Прежде чем он начал писать отдельные эскизы, его пригласили к камергеру, маркизу де Ариса. Тот принял его в присутствии казначея дона Родриго Солера.

– Я должен довести до сведения господина придворного живописца некоторые факты, – произнес маркиз учтиво, но не глядя на Франсиско, а устремив взгляд в пустоту. – Хотя есть основания считать ее высочество донью Марию-Антонию, наследную принцессу Неаполитанскую, невестой его королевского высочества кронпринца дона Фернандо, переговоры между высокими договаривающимися сторонами еще не завершены, поэтому не следует исключать существенных изменений ситуации. Ввиду вышесказанного мы сочли нужным рекомендовать господину придворному живописцу придать означенной особе несколько неопределенные, в какой-то мере анонимные черты, с тем чтобы в случае упомянутых возможных изменений изображенная господином придворным живописцем дама могла олицетворять другую высокую особу. Господин придворный живописец меня понял?

– Да, ваше превосходительство, – ответил Гойя.

– Необходимо, кроме того, отметить то обстоятельство, – продолжал маркиз де Ариса, – что число портретируемых членов королевской семьи, если считать будущего наследного принца Пармского – я имею в виду младенца, – а также отсутствующих инфант, составляет тринадцать. Разумеется, их королевские величества и их высочества выше подобных предрассудков, чего, увы, нельзя сказать обо всех возможных зрителях. Вследствие этого господину придворному живописцу предлагается изобразить на портрете и себя, как это бывало прежде на подобных картинах. Разумеется, на заднем плане. Господин придворный живописец меня понял?

– Полагаю, что да, ваше превосходительство, – сухо ответил Гойя. – Мне предложено изобразить на картине и себя, на заднем плане, стоящим в тени перед мольбертом.

– Благодарю вас, господин придворный живописец, – ответил маркиз. – Вы меня поняли, господин придворный живописец.

Мысль Гойи упорно работала. Он думал о том, как Веласкес изобразил себя на своем портрете королевской семьи – крупным планом, как неотъемлемую часть композиции, отнюдь не в тени, но без самонадеянности, а потом король Филипп собственноручно нарисовал на груди этого «живописного» Веласкеса крест ордена Сантьяго. Сам он, Гойя, изобразит себя в тени, но будет тем не менее очень заметен, и дон Карлос тоже наградит его; возможно, не так эффектно, как дон Фелипе Веласкеса, но уж первым живописцем он его наконец назначит. После такого важного и трудноисполнимого заказа в этом не может быть сомнений.

– Остается лишь обсудить условия выплаты гонорара, – вежливо произнес казначей дон Родриго Солер.

Гойя, как всегда во всеоружии своей крестьянской расчетливости, решил слушать очень внимательно. Иногда в подобных случаях предлагали маленький гонорар, исходя из того, что низкую плату с лихвой компенсирует честь, оказанная художнику.

– Первоначально я полагал, что подготовительная работа ограничится беглыми эскизами отдельных портретируемых особ, – осторожно начал Гойя. – Однако, как выяснилось, мне предстоит написать также отдельные портреты с тщательно проработанными деталями. Получается около четырех небольших групповых и десять отдельных портретов.

Маркиз молчал с надменно-презрительным видом.

– Было принято решение, – ответил казначей Солер, – при определении вашего гонорара исходить не из затраченного вами времени, а из числа портретируемых. Мы заплатим вам за их величества и их высокочтимых детей по две тысячи реалов, за остальных членов королевской семьи по тысяче реалов.

Гойя мысленно задался вопросом, будут ли оплачены портреты отсутствующих инфант, младенца и его самого, но спрашивать не стал.

Он улыбнулся про себя. Гонорар был весьма недурен. Обычно он повышал цену, если заказчик желал, чтобы он изобразил и его руки. На сей раз о руках не было и речи, и он с самого начала решил, что напишет минимальное количество рук, не более четырех-шести пар. Нет, гонорар был вполне достойным, даже если ему заплатят всего за десять голов.

В тот же день он начал работу. В импровизированной мастерской, которую ему устроили в зале Ариадны.

Здесь он мог писать каждую отдельную фигуру при нужном освещении, именно на том месте, которое ей было отведено на групповом портрете, и он принялся за подробнейшие, детальные эскизы. Он написал дона Луиса, наследного принца Пармского, исполненным достоинства, молодым, довольно миловидным, немного глуповатым. Написал приветливую, милую, неприметную инфанту Марию-Луизу с ее младенцем. Написал старую инфанту донью Марию-Хосефу. Хотя он решил написать лишь ее лицо, выглядывающее из-за кронпринца и его анонимной высокочтимой невесты, он все же потратил на эскиз целых два утра – так его увлекла зловещая уродливость старой инфанты.

Король позировал чрезвычайно охотно. Он стоял прямо, выпятив грудь и живот, на которых ярко выделялась бело-голубая лента португальского ордена Христа и поблескивал орден Золотого руна; серая отделка эффектно оттеняла светло-коричневый бархатный кафтан, сверкал эфес шпаги. Носитель всего этого великолепия стоял прямо, неподвижно, исполненный величия, гордый своей выносливостью – тем, что может так долго позировать, несмотря на подагру.

Перерывы доставляли королю ничуть не меньше радости, чем сам процесс позирования. Он с удовольствием снимал шпагу, иногда и тяжелый бархатный кафтан со всеми орденами и лентами, вольготно сидел в кресле, любовно сравнивая свои часы, заводил разговор об охоте, о земледелии, о детях и повседневной жизни.

– Вы ведь тоже будете на портрете, дон Франсиско, – благодушно заметил он во время одного из таких перерывов и смерил его оценивающим взглядом. – А вы, я вижу, крепкий мужчина! А что, если нам побороться? – предложил он, неожиданно оживившись. – Я, правда, гораздо выше вас ростом, да и сложения более крепкого, зато вы моложе, и у вас нет этой проклятой подагры. Дайте-ка пощупать ваши мускулы, – велел он, и Гойе пришлось засучить рукав. – Недурно! – похвалил король. – Но потрогайте мои!

Гойя покорно исполнил приказание.

– Вот это мускулы так мускулы, ваше величество! – одобрительно покачал он головой.

Вдруг дон Карлос набросился на него. Гойя на мгновение растерялся, но тут же принялся оказывать ожесточенное сопротивление. В Манолерии ему не раз приходилось вступать в подобные схватки, и в шутку, и всерьез. Карлос громко сопел. Видя, что противника не так просто одолеть, он прибегнул к запрещенным приемам. Гойя разозлился и, забыв о своем желании стать первым живописцем, как истый махо, схватил короля за мошонку и крепко сжал.

– Ай!.. – вскрикнул дон Карлос.

– Покорнейше прошу прощения, – опомнившись, пропыхтел Гойя.

И все же он еще не скоро сдался; Карлосу пришлось изрядно повозиться с ним, прежде чем Гойя позволил ему уложить себя на лопатки.

– А вы и в самом деле не промах! – сказал Карлос.

Он явно благоволил к Франсиско и всячески выказывал ему свою милость. В Аранхуэсе он всегда был в хорошем расположении духа и часто цитировал старинную поговорку: «Если бы Господь Бог не был Господом Богом, Он пожелал бы быть королем Испании с французским поваром». Свое прекрасное настроение дон Карлос хотел передать и Франсиско, чем сильно затруднял его работу. Он водил его по недостроенному Casa del labrador, своему «Дому земледельца», роскошному дворцу, возведенному в парке, и обещал, что его и там ждет работа. Несколько раз он брал его с собой на охоту. А однажды пригласил в музыкальный салон, и там, в изящных китайских интерьерах, еще больше подчеркивавших его грузность и неуклюжесть, играл ему на скрипке.

– Вы не находите, что я делаю успехи? – спросил он. – В моем оркестре, верно, найдутся скрипачи и получше, но среди грандов я сейчас, когда наш славный Альба так рано приказал долго жить, пожалуй, лучший музыкант.

У Гойи был лишь один строптивый натурщик: кронпринц, шестнадцатилетний дон Фернандо. Гойя относился к юноше с особой учтивостью и делал все возможное, чтобы добиться его расположения. Но грубый, заносчивый Фернандо был неизменно раздражителен и ворчлив. Он знал, что Гойя – друг Князя Миротворца, а дона Мануэля он ненавидел. Рано познавший любовные утехи благодаря служанкам, гувернанткам и фрейлинам, маленький принц очень скоро узнал, что дон Мануэль был любовником его матери, и смотрел на него с любопытством, завистью и ревностью. В довершение ко всему как-то раз одиннадцатилетний Фернандо, одетый в полковничий мундир, не смог справиться со своей маленькой шпагой, и дон Мануэль помог ему советом, сделав это снисходительно-покровительственным тоном, без должного почтения. И вот теперь инфант должен был позировать другу этого дона Мануэля, да еще в кафтане, цвет которого ему не нравился. К тому же художник имел дерзость стоять перед ним, наследником престола, в рабочей блузе.

Зато донья Мария-Луиза была очень покладистой натурщицей. По желанию Гойи она позировала то одна, то с двумя детьми, то велела позировать одному из них.

Наконец настал момент, когда он мог нижайше просить их величества и высочества еще раз собраться всем вместе, надев парадное платье, на заключительный сеанс в зале Ариадны для большого цветного эскиза.

Они стояли перед ним, а он смотрел на них и радовался: вот оно – созвучие разнородных, диссонирующих друг с другом красок, о котором он мечтал, богатое, новое, значительное! Детали подчинены единому целому, а целое отчетливо проглядывает в каждой детали. Своевольные краски слились в сияющие потоки – красный с золотом справа, голубой с серебром слева, свет пронизан тенью разной глубины и разных оттенков, а тени пронизаны светом, и в этом сиянии – обнаженные, жесткие, безжалостно реалистичные лица, обыденность в блеске величия. Он не думал об этом; он не смог бы этого выразить – он это чувствовал.

Гойя смотрел пристально, пожирал их взглядом, долго, непочтительно, и на этот раз свита была не на шутку шокирована. Этот художник, этот простолюдин в своей старой рабочей блузе, стоит перед их величествами, перед принцами и принцессами во всем их блеске и смотрит на них как генерал, принимающий парад! Это чистый бунт! До французской революции такое было бы невозможно. Почему Бурбоны терпят это безобразие?

Франсиско начал работать. Писал долго, торопливо. Старая инфанта Мария-Хосефа стала жаловаться на усталость, сказала, что не может больше стоять, но Карлос одернул ее. Капля стойкости, сердито заявил он, – это самое малое, чего можно ожидать от инфанты. Но Гойя ничего этого не слышал – настолько он был поглощен работой.

Потом он объявил перерыв, и все с радостью принялись разминать затекшие члены и уже хотели разойтись, но он остановил их:

– Еще двадцать минут! – И, видя их недовольные лица, взмолился: – Всего двадцать минут – и я больше не стану вас утруждать и ни разу больше не побеспокою!

Они подчинились. Гойя продолжил работу. Снова воцарилась тишина; слышно было, как жужжит на оконном стекле большая муха.

Наконец он сказал:

– Благодарю вас, ваше величество. Благодарю вас, ваше величество. Благодарю вас, ваши воролевские высочества.

Оставшись один, Гойя долго сидел, усталый и счастливый. То, что он увидел внутренним взором, приняло конкретные очертания, он больше не потеряет этот образ.

И тут жгучая тоска по Каэтане вдруг сжала ему горло. Сжала так сильно, что он понял, сколько энергии стоило ему подавлять все это время мысли о ней.

Самым разумным – единственно разумным – было бы остаться здесь, в Аранхуэсе, и продолжить работу. Но ему не давал покоя вопрос: где она? Все еще в Мадриде? И если да, то сколько еще пробудет там?