До этого жители Мадрида относились к герцогине Альбе как к милому, избалованному ребенку, и где бы она ни появлялась – на улице, в театре, на корриде, – ей оказывали почет и уважение, потому что она, такая знатная дама, вела себя как маха и не возносилась перед народом. Теперь же, когда она подарила убийце своего мужа «Мадонну» Рафаэля, эту драгоценную святыню, настроения людей переменились. Ее стали презирать так же, как чужеземку-королеву, итальянку, она превратилась в аристократку, которая, пользуясь своими привилегиями, позволяла себе любые бесстыдства. Ни у кого уже не оставалось сомнений в том, что это ее доктор Пераль отправил бедного молодого герцога на тот свет с помощью черной магии, и все ждали, что Святая инквизиция внесет ясность в эту историю и покарает виновных.

– Кто бы мог подумать, что донья Каэтана решится на такое, chérie! – заметил дон Мануэль, играя в карты с Пепой. – Надо же было так скомпрометировать себя! И все ради нашего друга Франсиско. Ce n’est pas une bagatelle, ça[90].

Пепа и сама испытывала определенное восхищение перед Альбой. Ей нравилось, что эта женщина так открыто и упрямо отстаивает свою любовь. Она взглянула на свои карты, подумала несколько секунд, сделала ход.

– Но подлинное величие состоит в том, чтобы с таким же достоинством принять и последствия своего поведения, – ответила она. – Ведь вы, я полагаю, прикажете начать расследование против герцогини и врача?

Отдавать распоряжение о начале такого расследования вовсе не входило в планы дона Мануэля, ибо остальные гранды, вероятно, встали бы на защиту герцогини. Пусть донья Мария-Луиза решает, хочет ли она суда над своей врагиней или нет. А у него нет охоты вмешиваться. Он сделал свой ход, предусмотрительно дал Пепе выиграть и не ответил.

Но мысль об Альбе не покидала его. Ее вызывающий жест с Рафаэлем стал еще одним доказательством непомерной гордыни этого рода. А между тем сейчас у них как раз меньше всего оснований так возноситься. Фортуна отвернулась от них. Муж Альбы, не пожелавший перейти с ним на «ты», переселился в мир иной, да и положение самой доньи Каэтаны незавидно. Ее окружает удушающий запах крови.

Ему очень хотелось испытать ее самообладание – посмотреть, так ли она все еще невозмутима, надменна и язвительна.

Меценатство, прежде всего в области изобразительных искусств, считалось долгом и привилегией грандов, и одним из любимых занятий высшей знати было обмениваться произведениями живописи и скульптуры. Особенно охотно этим занимались во время траура, чтобы развеять церемониальную скуку.

Мануэль явился с визитом к донье Каэтане. Еще раз выразил свои соболезнования в связи с постигшим ее несчастьем. Потом перешел к цели своего визита. В его собственной художественной коллекции слабо представлено итальянское искусство, сказал он, в этом с ним согласны его консультанты, дон Мигель и ныне отсутствующий аббат дон Диего. Зато у него много первоклассных испанцев. Быть может, донья Каэтана уступит ему парочку своих итальянцев в обмен на Эль Греко или Веласкеса?

Он сидел, положив ногу на ногу и обратив к ней миловидное, но крупноватое лицо, и время от времени ощупывал ее своими маленькими глазками; он, привыкший к победам ловелас, не мог отказать себе в этом удовольствии.

«Меняться» картинами ей претит, ответила Альба, хотя она могла бы с успехом заниматься этим; у нее есть друзья, прекрасно разбирающиеся в искусстве, например ее врач доктор Пераль и придворный живописец дон Франсиско де Гойя. Но она, в сущности, не коллекционер, она просто любит картины и полагается на свой вкус, а принимать «советы», от кого бы они ни исходили, не в ее правилах.

– Однако я буду рада прислать вам какого-нибудь итальянца из своего собрания, – любезно заключила она, – и если мне когда-нибудь понадобится ваша помощь в том или ином деле, у вас будет возможность отблагодарить меня.

Мануэль почувствовал себя униженным. Эта Альба дала ему понять, что он, парвеню, и в роли мецената ведет себя не как аристократ. И хотя у нее были все основания добиваться его благосклонности, она проявила высокомерие. Может быть, все же стоит намекнуть инквизиции, что правительство не стало бы чинить препятствий, если бы она решила начать расследование против доктора Пераля?

Не успел он принять решение, как все устроилось само собой.

После подозрительной смерти дона Хосе донья Мария-Луиза уже сама подумывала о том, не пора ли наказать герцогиню, а вместе с ней и ее лекаря, столь дерзко отклонившего ее лестное предложение. Она решила повременить с исполнением своего намерения из политических соображений: война с Англией шла далеко не так успешно, как хотелось бы, приходилось требовать от ропщущих грандов все больше и больше денег на военные нужды; в таких обстоятельствах высшая знать расценила бы это как вызов, если бы королева открыто проявила немилость к представительнице такого знатного рода, как Альба. Теперь же, когда Альба, подарив Пералю Рафаэля, вызвала возмущение даже у грандов, она могла, не опасаясь неодобрения, поставить эту дерзкую девчонку на место.

Донья Мария-Луиза пригласила вдовствующую герцогиню в Аранхуэс[91], где в то время находился двор.

Она приняла ее в своем кабинете, в светлой, приветливой комнате, от стен до стульев обитую белой камкой. Письменный стол, подарок умершего такой страшной смертью Людовика XVI, создал знаменитый Плювине из красного дерева, Дюпен украсил его изысканной резьбой, а покойный король собственноручно смастерил сложный, изящный замок. За этим столом и сидела королева, в роскошном летнем платье, напротив нее, вся в черном – Каэтана. Они пили холодный лимонад.

– Однажды я уже вынуждена была настоятельно советовать вам, моя милая, постараться не давать больше повода для сплетен. Но вы пренебрегли моим материнским советом и не подумали о том, какие дикие слухи может вызвать чрезмерная щедрость, которую вы оказали своему врачу.

Каэтана смотрела ей прямо в глаза с невинным удивлением.

– Проще всего, конечно, распорядиться о начале тщательного расследования по делу доктора Пераля. И если я упросила короля воздержаться от этого, то только ради вас, донья Каэтана. То есть – буду с вами откровенна – я думала не столько о вас, сколько о тех, кто будет носить имя Альба после вас.

– Я не понимаю ни слова, мадам, – ответила Каэтана, – но вижу, что навлекла на себя недовольство вашего величества.

– Вы, милая моя, – продолжала королева, как будто не слышала слов своей визави, – очевидно, не хотите или не умеете беречь честь этого благородного имени так, как велит вам ваш долг. Поэтому мне придется вам помочь.

– Но я не прошу этой помощи, ваше величество, – ответила Альба, – я не желаю ее.

– У вас всегда на все готов ответ, донья Каэтана, но, видите ли, последнее слово остается за мной. – Отставив бокал с лимонадом в сторону, королева играла с пером, которое могло превратить ее слова в приказ, требующий беспрекословного исполнения. – Так вот, хотите вы того или нет, я сама намерена оградить вас от дальнейших слухов. Я прошу вас временно покинуть Мадрид. На время траура.

На время траура! В первую же минуту, получив приказ явиться в Аранхуэс, Каэтана поняла, что ее ждет ссылка. Но то, что эта ссылка продлится целых три года – именно столько времени должна носить траур вдова гранда первого класса, – стало для нее полной неожиданностью. Три года без Мадрида! Три года без Франчо!

Донья Мария-Луиза, все еще поигрывая роковым пером, наблюдала за ней. Рот ее был приоткрыт, и Каэтана увидела, как блеснули ее алмазные зубы. Она слегка побледнела, но через мгновение совладала с собой, так что итальянка едва ли успела заметить ее смятение.

– У вас будет три недели на сборы, моя милая, – произнесла королева, так явно наслаждаясь своим триумфом, что ее голос прозвучал почти дружелюбно.

Альба, внешне совершенно спокойная и невозмутимая, встала, сделала учтивый книксен, произнесла положенные слова: «Благодарю вас, ваше величество – за вашу заботу» – и, согласно этикету, поцеловала ей руку. Это была холеная, пухлая, почти детская рука, унизанная кольцами.

Каэтана рассказала Франсиско о случившемся.

– Вот видите, я была права, – прибавила она с неестественной веселостью. – Итальянка все же не настолько великодушна, какой вы ее изобразили.

Гойя был ошеломлен. Каэтану изгоняют из столицы! Каэтана покидает Мадрид! Это событие перевернет всю его жизнь. Она, конечно, ждет, что он отправится вместе с ней в ссылку. С одной стороны, это заманчиво – пожить вдвоем с Каэтаной в одном из ее поместий без придворной суеты, без городской сутолоки, вдали от любопытных глаз. Но он – живописец короля, президент Академии, если ему вообще удастся отлучиться из Мадрида, то лишь на очень короткое время. Он не знал, как быть и что сказать. В сложной гамме охвативших его чувств – растерянности, ожидания счастья в сочетании с меркантильными соображениями – была и тайная гордость оттого, что в какой-то мере именно он определил судьбу этой надменной аристократки.

– Что ж, нет худа без добра – теперь можно быть совершенно независимой, – продолжила она, прежде чем он успел разобраться в своих чувствах и мыслях. – И знать, что мадридские сплетни доходят до тебя, когда о них уже все забыли.

Он должен был наконец что-то сказать.

– Куда же вы поедете? – спросил он, сам чувствуя глупость своего вопроса.

– Пока что я останусь здесь, – ответила она и, видя его удивление, пояснила: – Я хочу заставить ее прибегнуть к своему перу. Пусть она пришлет мне королевский приказ. Я уеду только после того, как получу carta orden[92].

Он принял решение.

– Вы позволите мне сопровождать вас, Каэтана? – спросил он неуклюже, гордый своим мужеством.

При этом, призвав на помощь свою крестьянскую смекалку, он успел сообразить, что его приступы глухоты дают ему хороший повод просить об отпуске.

– Разумеется, вы поедете со мной! – воскликнула она весело.

– Это великолепно! – ликовал он. – Донья Мария-Луиза, верно, не подумала, что оказывает нам тем самым услугу.

Однако донья Мария-Луиза подумала и об этом. На прошение Гойи об отпуске первый камергер ответил, что господину президенту Академии придется свой отпуск отложить: король намерен поручить ему важный заказ и приглашает его в Аранхуэс, чтобы обсудить с ним подробности.