Во дворце Вильябранка ближайшие родственники покойного принимали соболезнования друзей и знакомых.

Пришел и Гойя. Не прийти значило бы нанести семье тяжкую обиду.

Он слышал, что дон Хосе и Каэтана собирались отправиться в путешествие за границу, и считал единственной причиной этой затеи желание Каэтаны показать ему, что он для нее ничего не значит. Потом он узнал о смертельной болезни герцога и о слухах, связанных с этой якобы очень подозрительной болезнью. Все это, конечно, была пустая болтовня, голос разума говорил ему, что верить ей глупо. Но слухи не умолкали, и в душе его росли страх и возмущение, а вместе с тем тихая, мрачная радость.

Он не видел Каэтану со дня их глупой ссоры. И вот, весь дрожа от волнения, какого еще никогда не испытывал в жизни, он пришел во дворец Вильябранка.

Зеркала и картины в большом зале были завешены. Скорбящие родственники, все в черном, сидели на низких стульях. Их было четверо: маркиза, донья Каэтана, брат покойного, дон Луис-Мария, и его жена.

Гойя сначала молча сел, как того требовал обычай. Он сидел с серьезным, строгим лицом, а в груди его бушевал хаос из обрывков гнетущих мыслей и диких чувств. Конечно же, Каэтана невиновна в смерти герцога, все эти слухи – глупые выдумки. А может, не такие уж и глупые.

В том, что говорит народ, всегда есть доля правды, и Каэтана явно имела отношение к этой внезапной, загадочной, зловещей болезни. Если дон Хосе умер из-за него, это чудовищно! Это подарок судьбы… «Кровавая рука и умная голова передаются по наследству из рода в род», – вспомнил он старую пословицу, и страх и притягательная сила, исходившие от имени Альба, вдруг накрыли его в этом мрачном зале, словно черное облако.

Он встал, подошел к маркизе, поклонился и приглушенным голосом произнес обычные, ничего не значащие слова соболезнования. Донья Мария-Антония внимательно выслушала его, но за этой маской невозмутимости его зоркий глаз художника увидел застывшее на мгновение извержение вулкана. Ничего подобного он в этом лице прежде не видел. Затем ему бросилась в глаза еще одна зловещая примета: стулья скорбящих близких стояли всего лишь в каком-нибудь метре друг от друга, но между маркизой и Каэтаной этот метр казался зияющей, непреодолимой бездной – такая безмерная, безмолвная, благопристойная вражда разделила вдруг этих двух женщин.

Но вот он подошел к Каэтане и склонился в низком, учтивом поклоне. Приподняв голову, она повернула к нему лицо, и это белое напудренное лицо в черном траурном обрамлении показалось ему очень маленьким, черная вуаль была опущена на лоб, шея скрыта до подбородка.

Уста его произносили приличествующие ситуации слова соболезнования, в голове же у него звучало: «Ведьма! Убийца! Дьяволица в обличье грандессы! Ты всем приносишь несчастье. Ты убила мою дочь – что она тебе сделала? Ты убила своего мужа – что он тебе сделал? Горе мне, оказавшемуся в плену твоего проклятого лона! Но теперь я все про тебя знаю и вижу тебя в последний раз. Я больше никогда не вернусь к тебе, никогда к тебе не приду. Я не хочу, я дал себе клятву и сдержу ее…» Произнося все это мысленно, он понимал, что до конца жизни будет связан с ней незримыми цепями. И одновременно с ненавистью и отчаянием он чувствовал дикую, низменную, ликующую радость оттого, что он видел ее и совершенно иной, не такой, какой она сейчас сидела перед ним. Он вызвал в памяти этот образ – это маленькое нагое тело, конвульсивно бьющееся в его объятиях. Представил себе, как снова будет ломать своими руками эту высокородную гордячку, кусать эти губы и как это надменное лицо погаснет, а глумливо-насмешливые глаза подернутся мутной поволокой и закроются. На этот раз она не дождется от него ласк и нежных, восторженных слов – он возьмет ее как последнюю уличную девку!

Таковы были его мысли и чувства, когда он чинно произносил слова соболезнования и утешения. Но его глаза властно проникли в ее душу. Этими глазами он за свою жизнь уловил, собрал, сохранил уже столько человеческих характеров, что люди, застигнутые врасплох его пытливым, ищущим взглядом, часто невольно выдавали свою сущность. Он хотел увидеть, понять, что таилось в этой маленькой, изящной, дерзкой, гордой, злодейской головке.

Она смотрела на него, не отводя глаз, учтиво-безучастно, как могло показаться остальным присутствующим в зале. Однако на самом деле за ее нарумяненным челом метались дикие мысли, не до конца осознаваемые ею самой и близкие к тому, как он себе все представлял.

До этого ее мало заботили сплетни о смерти Хосе, которые ей рассказывала Эуфемия. Теперь же, глядя в нарочито спокойное лицо Гойи, в его пытливые глаза, она вдруг подумала, что этим сплетням верит не только чернь. Она презирала Франсиско и радовалась тому, что он считает ее способной на убийство. Она ликовала при мысли, что он, даже содрогаясь от отвращения, не может оторвать от нее свое сердце. Переполняемая этими противоречивыми чувствами, она в свою очередь ответила ему ничего не значащими изъявлениями благодарности.

Гойя удалился в бессильной ярости. Он убеждал себя в том, что она способна на любое злодейство, потом говорил себе, что все это вздор, но знал: ему уже никогда не избавиться от своих подозрений и рано или поздно он против собственной воли выскажет их ей.

Несколько дней спустя в его мастерскую пришла донья Эуфемия и, сообщив, что вечером к нему придет донья Каэтана, просила позаботиться о том, чтобы им никто не мешал.

От волнения Гойя несколько мгновений не мог вымолвить ни слова. Он твердо решил, что не будет говорить с ней ни о том, что между ними произошло, ни о смерти дона Хосе.

Она пришла с закрытым густой вуалью лицом. Они ни сказали друг другу ни слова, даже не поздоровались. Она сняла вуаль; Гойя, увидев теплый, матовый блеск ее смуглой кожи, ненарумяненное лицо, которое, казалось, тихо светилось в полумраке, рванул ее к себе, бросил на ложе.

Они и потом долго молчали. Он уже не помнил, что говорил ей при их последней встрече наедине, и лишь смутно припоминал мысли, посетившие его в траурном зале дворца Вильябранка. Ясно было одно: все произошло не так, как он себе представлял, и, в сущности, это было поражение. Но поражение радостное, и он чувствовал себя усталым и счастливым.

Наконец – минуты ли прошли или часы, бог весть – она сказала:

– Я с самого начала знала, что будут огорчения. Сразу после того, как мы побывали в театре, на «Обманутом обманщике», ко мне снова приходила Бригида – помнишь, покойная камеристка? – и сказала, что будут огорчения. Она не сказала ничего определенного, говорила намеками. Порой она бывает очень откровенной, но иногда, когда ей хочется подразнить меня, она напускает туману. Но как бы то ни было, когда эти огорчения настали, я ничуть не удивилась.

Она произнесла все это очень деловито своим негромким, жестким голоском.

«Огорчения!» Жестокий раздор между ними, смерть дона Хосе и все, что с ней связано, для нее – «огорчения»! Она не чувствует за собой никакой вины, она все сваливает на судьбу. «Огорчения!» В голове у него вдруг снова закружились те недобрые мысли, что пришли к нему в траурном зале дворца Вильябранка. Он снова увидел, как старая маркиза сидела, словно отстранившись от нее, словно содрогаясь от исходившего от нее запаха крови. Но в ту же секунду сказал себе, что все это вздор, что это противоречит здравому смыслу. Однако людская молва, сплетни из винного погребка доньи Росалии оказались сильнее, чем его голос разума. «Думай о каждом дурное, и не ошибешься».

– И эти огорчения еще не кончились, – продолжала она. – Мы теперь будем редко видеться, я должна быть вдвойне осторожна. Люди непредсказуемы. Сегодня они тебя обожают, неизвестно за что, а завтра ненавидят и проклинают, непонятно почему.

«На воре шапка горит, – подумал он. – Ее жжет пролитая кровь, она не может не говорить об этом. Но что бы она ни говорила, я ей не верю. Если она скажет, что не убивала его, я ей не поверю, если скажет, что убила, я тоже не поверю. Потому что ни одна женщина на свете не умеет так лгать, как она, и она сама, когда говорит, не понимает, где правда, а где ложь».

– Ты ведь тоже это знаешь и сам часто говорил об этом, – продолжала она, все так же спокойно и деловито. – Человека всюду подстерегают злые демоны, и стоит одному вцепиться в тебя, как остальные тут же спешат ему на помощь. Не будь я Альба, Святая инквизиция, может быть, и в самом деле объявила бы меня ведьмой. Ты ведь и сам предостерегал меня от инквизиции, Франчо?

«Не отвечать! – приказал он себе. – Никаких диспутов. Я поклялся».

– Разумнее всего было бы сейчас, конечно, удалить от себя Пераля, – произнес он в ту же минуту. – Если рядом с тобой не будет доктора, слухи утихнут сами собой.

Она отстранилась от него и полулежа, опершись на локоть, нагая, под распущенной черной гривой, посмотрела на него. Вот он лежит рядом и ничего не знает о том, что происходит в ее душе. Очевидно, он ждет от нее каких-то признаний. Но у нее не было ни малейшего чувства вины. Если Пераль, лечивший дона Хосе, и в самом деле приложил руку к его смерти, чтобы не допустить этого путешествия, то он сделал это не из желания помочь ей, а потому, что дон Хосе этим нелепым путешествием хотел надолго лишить его ее общества. Он сам, дон Хоакин, в свое время, отказавшись от должности лейб-медика, ясно дал ей понять, что сделал это не ради нее, а ради себя. Насколько лучше, чем Франсиско, понимает ее дон Хоакин, насколько в нем больше гордости! Она никому не хочет быть обязанной, не переносит зависимости от кого бы то ни было, и ему это понятно: он ни словом не намекнул, что эти нелепые слухи могут связать их новыми, более тесными узами. Ему безразлично беззастенчивое шушуканье, грязное любопытство толпы.

Слепота Франчо наполнила ее душу горечью и холодом. Ведь он художник и принадлежит к кругу избранных, к таким, как она, к грандам; обычно он помнил об этом и был неизмеримо выше всякой пошлости и серости. Но иногда вдруг преображался и становился мелочным и грубым, как погонщик мулов. Чего он ждет от нее? Неужели он думает, что она оставит Хоакина в беде, если тот и в самом деле сделал это? Она вдруг почувствовала, как бесконечно далек от нее Франсиско. Но в следующее мгновение она мысленно рассмеялась над собой. Он был махо, и именно это она и любила в нем. А махо ревнив, и, когда он охвачен ревностью, он становится грубым.

– Жаль, Франчо, что ты ненавидишь дона Хоакина. Он, я думаю, не питает к тебе ненависти. К тому же он умнее всех, кого я знаю. Поэтому инквизиция и распространяет слухи о том, что он из иудеев и только и думает о том, как бы кого-нибудь заколоть или отравить. Он и в самом деле очень умен. И отважен. Жаль, что ты его ненавидишь.

Гойя страшно разозлился на самого себя. Опять он все испортил. Ему уже пора было бы усвоить, что Каэтане бесполезно навязывать свою волю. Она делает что хочет, говорит и спит с кем хочет. Ничего глупее, чем пытаться рассорить ее с Пералем, он и придумать не мог.

Больше он не пытался противоречить ей, и они расстались мирно.

В следующие недели они виделись часто. Они не говорили ни о своей жестокой ссоре, ни о смерти дона Хосе. Невысказанное делало их любовь еще мрачней, безумней, опасней.

Все это время он много работал. Агустин упрекал его в том, что он работает только рукой и глазами, а не душой. Агустин вновь стал ворчливым, раздражительным. Франсиско отвечал на его нападки злой бранью, но про себя признавал, что тот прав. Временами он с досадой вспоминал недоделанный портрет старой маркизы. Ему хотелось закончить его.

Он написал донье Марии-Антонии и попросил еще о двух-трех сеансах, чтобы завершить работу над ее портретом. Маркиза ответила ему через своего домоправителя, что в ближайшие годы у нее не будет свободного времени. К письму был приложен чек на сумму, полагавшуюся ему за готовый портрет.

Это письмо он воспринял как оглушительную пощечину. Старая маркиза никогда не оскорбила бы его так, если бы не была уверена в виновности Каэтаны и в его причастности к злодеянию.

Даже Каэтана, никогда не терявшая самообладания, побледнела, когда он рассказал ей об этом.

Несколько дней спустя был обнародован перечень даров и пожертвований герцогини Альбы разным учреждениям и частным лицам в память о ее покойном супруге. Доктор дон Хоакин Пераль получил в подарок картину Рафаэля «Святое семейство» из галереи дворца Лирия.

Рафаэль Санти считался в Испании величайшим живописцем всех времен и народов, а это тондо с изображением Святого семейства – одним из главных его шедевров, находившихся на Пиренейском полуострове.

Один из герцогов Альба в бытность свою вице-королем Неаполя вывез драгоценную картину из Ночеры, и с той поры герцоги Альба гордились ею как жемчужиной своей коллекции. Мадонна Рафаэля считалась покровительницей женщин этого рода. Если донья Каэтана сделала своему лекарю с сомнительной репутацией такой поистине королевский подарок, да еще как бы от имени покойного супруга, то это могло означать лишь то, что она открыто брала его под свою защиту. Если он виновен, значит виновна и она.

«Спокойствие!» – приказал себе Гойя, когда Мигель и Агустин рассказали ему об очередном сумасбродстве Каэтаны. Он почувствовал, как приближается огромная багрово-черная волна, грозящая вновь лишить его слуха, и собрал воедино всю свою волю. Волна разбилась, не достигнув его: голоса его собеседников не исчезли.

Он посмотрел на Деву Марию Аточскую и перекрестился. Женщина, так дерзко пожертвовавшая своей святой покровительницей, бросила вызов Небу. Это был вызов маркизе, королеве, инквизиции, всей стране. Из всех ее выходок это была самая легкомысленная, самая вызывающая, самая глупая и самая восхитительная.

Ему стало страшно – за нее и за себя. Он не был трусом, его даже называли храбрецом, но он знал, что такое страх. Он вспомнил, как украдкой наблюдал в погребке за тореадором Педро Ромеро, когда тот думал, что до него никому нет дела, и как часто он поражался тому, сколько страха кроется в этом храбром человеке, в его глазах, в складках его подбородка, в каждом его члене. А как часто ему самому приходилось преодолевать свой страх! Опасности подстерегали его на каждом шагу, в каждом углу. Кошка, когда ест, то и дело озирается по сторонам – не приближается ли враг, и человеку следует у нее учиться. Стоить утратить бдительность – и ты пропал. Страх необходим, если хочешь выжить, если хочешь добиться успеха.