Путешествие не состоялось. Во время подготовки к нему герцог вдруг стал жаловаться на необычный упадок сил. Отъезд отложили, а потом и вовсе отменили.

Здоровье дона Хосе всегда оставляло желать лучшего. Но на этот раз его одолела такая слабость, что он едва мог двигаться. Лекарства не помогали. Врачи не могли объяснить постоянную, неодолимую усталость герцога.

Бо́льшую часть времени дон Хосе проводил в кресле, одетый в широкий шлафрок, с закрытыми глазами, изнывая от бремени полного бессилия. Когда он открывал глаза, они казались огромными на осунувшемся лице с застывшей гримасой страдания. Черты его стали жестче, суровей. Все видели, что жизненные силы стремительно покидают его.

В отношении доньи Каэтаны он выказывал тихую, учтивую, высокомерную неприязнь. Ту же учтивую, глухую отчужденность читала она и на лице маркизы. Горе сделало спокойную, веселую донью Марию-Антонию похожей на сына. Она ни словом не дала понять, что связывает смертельную болезнь сына с событиями последних дней, но Каэтана поняла, что навсегда потеряла в ее лице друга.

Когда близость конца стала очевидной, дон Хосе велел перевезти его во дворец Вильябранка. До этого он не позволял уложить себя в постель, теперь же не противился этому. Окруженный заботой и лаской матери, брата Луиса и невестки Марии-Томасы, он лежал на одре болезни, уставший от величия и сана. Каэтана чувствовала себя в этой семье чужой.

В вестибюлях дворцов Лирия и Вильябранка выложены были на столиках листы бумаги, на которых записывали свои имена посетители, желавшие справиться о состоянии здоровья его высочества. На прилегающих улицах толпился народ, шепотом обсуждая странное событие. Дон Хосе был один из трех первых грандов Испании, муж Альбы, и в городе теперь только о нем и говорили: о том, что он всегда был болезненным человеком, из тех, кому не грозит старость, но такой внезапный конец слишком уж подозрителен. Говорили, что кто-то, кому он, должно быть, встал поперек дороги, помог ему впасть в это странное состояние полного изнеможения и бессилия посредством медленно действующего яда. Подобные слухи быстро распространялись по Мадриду, и им охотно верили. Самый знаменитый герцог Альба, прославленный фельдмаршал, и его король, богобоязненный и угрюмый Филипп II, считали государственным и богоугодным делом тихо и навсегда устранять своих противников, и с тех пор на Пиренейском полуострове немало знатных и влиятельных особ умерли при весьма странных обстоятельствах. Поговаривали и том, что дон Хосе якобы превратился в обузу для своей супруги, ведь ее любовные похождения давно уже стали притчей во языцех.

Конец наступил в полдень. Священник прочел положенные отходные и разрешительные молитвы на латыни и протянул умирающему распятие. Дон Хосе никогда не отличался особой набожностью, к тому же в этот момент он, казалось, был поглощен чем-то другим – возможно, слушал внятную лишь одному ему музыку, – но покорно, с должным благочестием поцеловал крест, хотя это стоило ему немалых усилий. Затем священник взял с золотого блюда комки ваты, пропитанные елеем, и помазал умирающему глаза, нос, губы, руки и ноги.

Сразу после кончины дона Хосе начался строго установленный торжественно-траурный ритуал. Покойника нарумянили, монахи-францисканцы облачили его в платье своего ордена. Стены комнаты, в которой он умер, обтянули черной камчатной тканью, установили три алтаря с древними драгоценными распятиями из сокровищницы дома Альба и Вильябранка, по бокам кровати и на алтарях зажгли высокие свечи в золотых подсвечниках. Среди этого траурного великолепия возлежал почивший в бозе дон Хосе Альварес де Толедо, тринадцатый герцог Бервик и Альба, одиннадцатый маркиз Вильябранка; строгий лик его смутно белел в полумраке.

Прибыл патриарх обеих Индий, король прислал своих придворных музыкантов для исполнения траурной мессы, на которой присутствовала семья усопшего, представители короля и королевы, знатнейшие гранды и близкие друзья. Певцы и музыканты старались на совесть: покойный был их собратом по музыкальному искусству. Высокие гости стояли с неподвижными лицами, излучая величие и невозмутимость, как того требовал обычай. Лицо коленопреклоненной доньи Марии-Антонии казалось высеченным из камня. Лишь две женщины рыдали, презрев приличия, – донья Мария-Томаса, которая была дружна с деверем и, музицируя с ним, не раз видела, как его душа прорывает оболочку сдержанности и гордого величия, и маленькая, тщедушная Женевьева де Авре, которой через несколько недель предстояло покинуть эту мрачную страну. Ее связывали с ней ужасные воспоминания: покорившись воле отца, она ради Франции принесла себя в жертву похоти этого животного – дона Мануэля. Счастливых дней в Испании ей выпало не много, и к ним она прежде всего причисляла те, когда имела удовольствие музицировать с этим милым, благовоспитанным человеком, который теперь лежал перед ней в гробу.

Позже во дворец впустили толпу, чтобы все могли проститься с усопшим, а перед тремя алтарями всю ночь служили мессы.

Потом тело положили в гроб, скрепленный золотыми гвоздями и рейками и обтянутый черным бархатом. Этот гроб был вставлен в другой, бронзовый, богато украшенный. В нем покойника доставили в Толедо, чтобы по обычаю похоронить в родовой усыпальнице герцогов Альба.

В древнем кафедральном соборе его ждали почти все гранды первого класса и множество других грандов, представители короля и королевы, архиепископ Толедский и кафедральный капитул.

Посреди храма высился громадный катафалк, справа и слева от него горели бесчисленные свечи в огромных серебряных канделябрах. Гроб водрузили на катафалк, и началась траурная месса, которую служили по особому чину, установленному для погребения грандов первого класса. Звонили колокола, древний собор, возведенный одиннадцать веков назад, предстал во всем своем великолепии. Затем дон Хосе де Альба-и-Вильябранка был перенесен в склеп под алтарем собора, где покоились герцоги Альба.