Она жила, как прежде, своей обычной жизнью. Вокруг нее царила веселая суета, она рассылала и принимала бесчисленные приглашения, ездила в театр, на бой быков, устраивала вечера, посещала балы и поддерживала прекрасные отношения с доном Хосе и маркизой.

Однако в благопристойном мире и согласии этой троицы постепенно нарастало взаимное раздражение.

Обручая своего сына Хосе с последней и единственной носительницей великого и зловещего имени Альба – обрученные были тогда еще почти детьми, – маркиза не просто хотела объединить титулы и богатства двух родов: она испытывала искреннюю симпатию к сильной, своевольной и обаятельной Каэтане и надеялась, что та станет неиссякаемым живительным источником для нежного, хрупкого Хосе. Правда, Каэтана с ранней юности была chatoyante, несколько эксцентрична, дед воспитал ее в духе Руссо; но донья Мария-Антония рассчитывала на то, что женщина, в жилах которой течет кровь древнего рода Альба, как бы она ни была воспитана, от рождения наделена верностью традициям и чувством долга по отношению к своим предкам и не способна забыть о приличиях.

Донья Каэтана и в самом деле при всей своей эксцентричности вела себя, как подобает знатной даме. Несмотря на многочисленные любовные связи, она ни разу не поставила маркизу и дона Хосе перед тяжким выбором – публичный позор или признание внебрачного ребенка наследником знатнейшего рода Испании. Напротив, проявляя деликатность и не обременяя маркизу щекотливыми вопросами и просьбами помочь советом, сама находила средства и способы избегать подобные ситуации.

И тут Каэтана вдруг утратила самообладание. Каэтана, которая легко выходила и из более сложных ситуаций, не вызывая осуждения света. Никто не видел ничего предосудительного в том, что та или иная знатная дама завела себе кортехо. Никто не видел ничего предосудительного в том, что герцогиня Альба выбрала себе в любовники придворного живописца Франсиско де Гойя. Но то, как она в последнее время выставляла свою страсть напоказ, было уже за гранью приличий. Как и то, как резко она оборвала свой роман, вместо того чтобы тихо и постепенно подвести его к финалу. Теперь весь Мадрид понял, что на сей раз речь идет не о мимолетной забаве, а о чем-то серьезном, и сочувственно посмеивался над герцогом. Теперь маркиза вынуждена была против воли открыть глаза и увидеть, насколько глубоким оказалось новое увлечение Каэтаны.

Герцог чувствовал приблизительно то же, что и его мать. Каэтана никогда не пыталась изображать любовь к нему, но была ему верным и чутким другом, поэтому он смотрел на ее причуды сквозь пальцы. И вдруг одно из ее увлечений превратилось в дикую страсть, оскорблявшую его чувство меры и собственного достоинства. Он пришел в смятение и стал раздражительным, хотя и хранил внешнюю невозмутимость.

Эта раздражительность и стала причиной его неожиданного решения с далекоидущими последствиями. Он всегда больше всего на свете любил музыку и страдал от пошлостей, которые король громогласно отпускал по этому поводу, равно как и от его неуклюжих шуток по его адресу. Больше он не мог этого переносить. Однажды, после того как ему пришлось прослушать квартет, в котором дон Карлос исполнял партию первой скрипки, насилуя слух своих подданных, он заявил матери, что воинствующая тупость короля окончательно задушила настоящую музыку в Испании. Он больше не в силах терпеть все это и намерен, покинув двор и Мадрид, отправиться в Италию, а затем в Германию, чтобы иными звуками и картинами вознаградить свой слух и душу за проявленное долготерпение.

Он опасался, что мать станет отговаривать его. Донью Марию-Антонию и в самом деле тревожила мысль о том, насколько утомительным для ее сына может стать такое путешествие. Но она утешала себя надеждой, что музыка и перемена мест благотворно скажутся на его самочувствии и настроении; а главное, говорила она себе, – это то, что проблема, связанная с Каэтаной, разрешится сама собой: итальянские и немецкие мужчины помогут ей быстро забыть о мадридском художнике. И она не раздумывая горячо одобрила намерение дона Хосе.

Они решили отправиться в путь в ближайшее время.

– Мы будем путешествовать в тесном семейном кругу, maman, только вы, Каэтана и я, – сказал дон Хосе. – И возьмем с собой как можно меньше слуг.

– И разумеется, доктора Пераля.

– Нет, я полагаю, доктора лучше не брать, – приветливо, но с непривычной твердостью возразил дон Хосе.

Маркиза подняла глаза.

– Он слишком хорошо разбирается в музыке, – пояснил герцог с улыбкой, – а мне всегда приятно самому понять, что мне нравится, а что нет.

Маркиза тоже улыбнулась. Она поняла: это лишь часть правды. Конечно, в этом путешествии он ни с кем не хочет делить свою музыку; а еще меньше он хочет делить с кем бы то ни было свою Каэтану, тем более с человеком, посвященным во многие ее тайны.

– Хорошо, – согласилась маркиза, – оставим дона Хоакина в Мадриде.

Каэтану известие о планах дона Хосе неприятно удивило. Не повредит ли такое длительное и утомительное путешествие его слабому здоровью, спросила она осторожно, и не благоразумнее ли было бы провести лето в Пьедраите или в одном из их поместий на берегу моря. Но перед ней был совсем новый, энергичный, целеустремленный Хосе, который с ласковой решительностью опровергал все ее возражения.

Все в ней противилось этому путешествию. Для нее не существовало жизни вне Испании; даже те два раза, когда ее возили во Францию, она рвалась на родину и настаивала на скорейшем возвращении. Одни названия упоминаемых доном Хосе немецких городов и имена немецких музыкантов казались ей варварскими. К тому же Франсиско неверно истолкует эту поездку: он подумает, что она покидает Мадрид только для того, чтобы помучить его, он даже не пожелает ее выслушать, она навсегда потеряет его. Но, отказавшись сопровождать своего болезненного супруга, она восстановит против себя весь двор и всю страну. Не видя возможности избежать этой тягостной повинности, Каэтана обратилась за советом к донье Марии-Антонии.

Маркиза всегда с пониманием относилась к ее заботам; она должна была понять, что ей сейчас никак нельзя уезжать из Испании. Каэтана поделилась с ней своим беспокойством о том, что дорожные тяготы не пойдут на пользу дону Хосе, и стала горячо просить ее отговорить сына.

Однако на этот раз донья Мария-Антония не пожелала проявить понимание. Более того, на ее мудром, почти добродушном лице Каэтана прочла едва заметную враждебность, да и улыбка ее была совсем холодной.

Да, в груди маркизы родилось легкое чувство злорадства. У нее был жизненный опыт, она знала, что такое любовь, понимала страсть Каэтаны, видела отчаяние в ее глазах. Но Хосе был ее сыном, ее единственным достоянием, она любила его, она знала, что век его недолог, и эта женщина должна проявить хоть немного такта и облегчить ему последние годы жизни. Она должна хотя бы сделать вид, что он ей дорог.

– Я не разделяю вашей тревоги, донья Каэтана, – ответила она с приветливой невозмутимостью. – Дону Хосе это путешествие доставит много удовольствия и принесет только пользу.

В ту же самую минуту герцог сообщил доктору Пералю, что отправляется в длительное путешествие за границу. Пераль был обескуражен. Каэтана решила услать герцога подальше? Захотела остаться одна? Он осторожно осведомился, не опасается ли его высочество дорожных тягот. Дон Хосе небрежно заверил его, что новые люди и новая музыка вдохнут в него новую жизнь. Пераль – так же осторожно, поскольку не знал, едет ли с ним дукесита, – спросил, не желает ли герцог, чтобы он сопровождал его. Дон Хосе с той же несвойственной ему, почти игривой беспечностью ответил, что очень благодарен дону Хоакину, но решил на этот раз не баловать себя, а попробовать самому заботиться о своем здоровье.

Доктор Пераль тотчас же отправился к герцогине. Для нее стало неожиданностью, что дон Хосе не хочет брать его с собой, и ей стоило немалого труда скрыть свое удивление и огорчение. Некоторое время они в растерянности молчали. Пераль спросил ее, окончательно ли ее решение сопровождать герцога. Она не ответила, но легкий жест разочарования, почти отчаяния был красноречивее слов. Доктор впервые прочел в ее глазах печаль и мольбу о помощи. Никогда еще, даже более остро нуждаясь в его поддержке, эта женщина, самая гордая и независимая из всех грандесс Испании, не выдавала так своих чувств в его присутствии. В груди его шевельнулась тихая, горькая радость оттого, что герцогиня Каэтана де Альба доверила свои горести только ему одному.

Этот безмолвный крик о помощи длился всего лишь миг. Но никогда еще, как показалось Пералю, не было между ними такого глубокого понимания, как в это короткое мгновение.

Начались приготовления к путешествию. Когда особы такого высокого ранга, как семейство Альба и Вильябранка, отправлялись в дорогу – даже с маленьким кортежем, – эти приготовления были очень обстоятельными.