Поветрие, что унесло жизни многих мадридских детей, уже почти миновало, когда заболел младший сын доньи Марии-Луизы, инфант Франсиско де Паула. Мария-Луиза родила восьмерых детей; из шести, оставшихся в живых, этот маленький рыжеволосый принц – без сомнения, сын дона Мануэля – был ей дороже всех. И вот ее маленький любимец лежал обессилевший в своей постели, задыхался и отчаянно боролся со смертью.

Старый лейб-медик доктор Висенте Пикер прописал ледяное питье и холодные укутывания. Мария-Луиза грозно нахмурилась и велела позвать доктора Хоакина Пераля, которого одни превозносили до небес, другие всячески поносили. Тот, внимательно и учтиво выслушав своего старого коллегу, назначил такое лечение, что лейб-медик едва не лишился дара речи от изумления и возмущения.

Ребенку сразу же стало легче, а вскоре он окончательно выздоровел.

Донья Мария-Луиза спросила доктора Пераля, не желает ли он и дальше следить за здоровьем маленького инфанта, а кроме того, стать личным врачом королевской семьи.

Предложение королевы было для него большим искушением. Приняв его, он получил бы огромное влияние как в политических, так и в личных делах; ему открылся бы доступ к великолепным художественным собраниям испанских королей. Но у него почти не осталось бы времени для науки и для его картин, и ему пришлось бы полностью отказаться от сладостно-горькой близости с Каэтаной де Альба. Он нижайше просил дать ему время на размышление.

Этот обычно спокойный, никогда не теряющий самообладания человек вдруг растерялся. Отказаться – значит не только пренебречь счастливым жребием, который выпадает лишь раз в жизни, но и нажить себе врага в лице королевы. Но и терять свою дукеситу он тоже не хотел.

Никто не знал Каэтану лучше, чем он, даже она сама. Она сотни раз с бесстыдной деловитостью обнажала перед ним свое тело для врачебного осмотра, поверяла ему все немощи и неполадки этого тела, просила у него помощи и принимала ее. Но, как человек образованный, доктор Пераль знал: точно так же знатные женщины Древнего Рима вели себя с учеными греческими рабами, купленными для оказания медицинских услуг и для ухода за их красивыми телами; искусные руки врачей-невольников были для них всего лишь чем-то вроде щеток и пропитанных целебными маслами губок. И хотя дукесита обращалась с ним как с другом, советником и близким человеком, дон Хоакин не исключал, что он для нее тоже своего рода греческий врач-невольник.

Доктор Пераль считал себя классическим вольнодумцем, учеником Ламетри, Гольбаха, Гельвеция[88]. Он был глубоко убежден, что чувства и мысли суть лишь продукты тела, как моча или пот. Анатомия человека всегда оставалась неизменной, как и характер вожделения: разница между ощущениями быка, покрывающего корову, и чувствами Данте к Беатриче заключается лишь в степени интенсивности, а взгляд на любовь как на нечто большее, чем просто вожделение, есть суеверие и идеализация. Доктор Пераль называл себя материалистом-гедонистом. Единственный смысл жизни – в наслаждении, заявлял он и охотно именовал себя, следуя примеру Горация, «поросенком Эпикурова стада»[89].

Но перед Каэтаной де Альба его философия оказалась бессильна. Он думал, что, стоит ему только приложить серьезные усилия, и дукесита «сдастся» на милость победителя. Но странным образом, в сущности, вопреки его же убеждениям, ему этого было мало. От нее он хотел большего. Он видел, как она выбирает мужчин – руководствуясь исключительно своим чувством. Чувство это могло длиться всего час или и того меньше, но оно было. Ей нужен был не любой мужчина, а лишь один, конкретный. К сожалению, он, Пераль, ни разу не стал этим избранником.

А раз так, то было бы безумием отказаться от предложения доньи Марии-Луизы. Никакие советы и дружеские услуги не обратят капризное чувство Каэтаны ему на пользу, не заставят ее «сдаться», он только упустит свой главный шанс в жизни, отказавшись от должности придворного врача. И тем не менее он знал, что откажется. Его жизнь утратила бы всякий смысл, если бы он лишился возможности быть рядом с Каэтаной, дышать с ней одним воздухом, наблюдать непредсказуемые капризы ее изящного, гибкого тела.

Он рассказал Каэтане о предложении Марии-Луизы как бы невзначай, легким, непринужденным тоном.

– Я из вежливости попросил время на размышление, – прибавил он. – Но разумеется, откажусь.

Каэтана как раз переживала далеко не лучшие дни. Ей остро не хватало Франсиско; потерять еще и Пераля было бы для нее болезненной утратой. Ее врагиня, итальянка, выбрала удачный момент для удара. Но она взяла себя в руки.

– Вы знаете, что я буду рада по-прежнему видеть вас подле себя, но надеюсь, вы намерены отказаться от должности не ради меня, – ответила она в том же непринужденном тоне и посмотрела ему прямо в лицо спокойным, холодно-приветливым взглядом своих темных, с металлическим блеском глаз.

Он отчетливо видел, что в ней происходило в этот миг: она ожидала, что он потребует платы за свою верность, станет напрашиваться к ней в любовники. Возможно и даже вероятно, она бы уступила, но сердце ее осталось бы холодным, он навсегда потерял бы ее.