Весь день дона Мигеля был заполнен политической деятельностью, но она уже не доставляла ему прежней радости. Вечерами он пытался искусством заглушить свою боль о Лусии и растущую досаду по поводу унижений, с которыми была сопряжена служба у дона Мануэля.

Он снова и снова перечитывал одно из сочинений своего великого учителя Никколо Макиавелли[85], в котором тот описывал свою жизнь в маленьком поместье Сан-Кашано, куда удалился, впав в немилость. Он вставал с восходом солнца, шел в лес дать указания своим дровосекам. Потом часок гулял, отдыхал у источника или у токовища, доставал из кармана захваченный с собой томик Данте, Петрарки, Тибулла, Овидия или другого автора, читал их любовные истории, со сладостной негой предавался воспоминаниям о собственной молодости. Затем отправлялся в придорожный трактир, выспрашивал новости у проезжих, выслушивал их мнение об этих событиях. Воротившись в свой пустой, неприютный дом, вкушал свою одинокую, скудную трапезу. После обеда играл в том же трактире в шахматы или в карты с хозяином, мясником, мельником и двумя кирпичниками. Игра почти всегда сопровождалась страстными спорами по поводу крохотных ставок; крики игроков были слышны даже в Сан-Кашано. Вечерами же Макиавелли сменял потертое, запылившееся платье на праздничный наряд и погружался в мир книг, проводил долгие, безмятежные часы в обществе великих мыслителей древности, беседовал с ними, и они благосклонно отвечали ему, а он забывал о своей бедности, об убогости своего бытия; его уже не страшила смерть. Он жил среди любимых классических авторов, вопрошал их, слушал их ответы, отвечал на их вопросы, читал их книги, писал свои.

Мигель Бермудес пытался подражать ему. Окружив себя картинами, книгами, рукописями, он работал над своей художественной энциклопедией, и порой ему удавалось целый час, а то и два не поддаваться соблазну подойти к портрету Лусии.

Впрочем, Лусия писала часто и непринужденно. Она делала вид, будто и в самом деле отправилась в Париж по его поручению, и много говорила о политике. Она свела знакомство с влиятельными людьми, и все удивлялись и сетовали на то, что Испания до сих пор не заключила союз с Францией.

Рассказывала она и о парижских художниках, прежде всего об успехах Жака Луи Давида. Тот после свержения Робеспьера уже успел дважды побывать в тюрьме, но вел себя достойно и мудро и сумел приспособиться к новому режиму, пересмотревшему принципы свободы и равенства, не изменив своим классическим республиканским идеалам. Теперь он снова заседает в Совете пятисот[86], занимается художественными коллекциями республики и считается самым известным и влиятельным художником Франции. Сейчас работает над огромным полотном «Сабинянки». На этой картине, с ее классическими канонами и с характерной для классицизма наготой персонажей, похищенные женщины выступают в роли миротворцев и предотвращают кровопролитие. Художник хочет таким образом показать возможность и необходимость примирения противоречий. Замысел картины возник у месье Давида еще в тюрьме, и он трудится над ней уже несколько месяцев. Весь Париж, писала Лусия, с живым интересом следит за этой работой; два раза в месяц публикуются бюллетени.

Позже, в дополнение к своим рассказам о парижских мастерах, она стала посылать Мигелю гравюры и даже картины, доставшиеся ей, по ее словам, очень дешево, в том числе одну работу Давида. Мигель смотрел на драгоценные подарки со смешанными чувствами. Они не могли не вызывать радость в душе страстного коллекционера. Но ведь взамен от него ждали политических услуг, прежде всего, чтобы он постарался ускорить заключение союза с Францией. Это отвечало и его убеждениям, но ему было неприятно, что его действия могут быть превратно истолкованы и что кто-то сомневается в его бескорыстии.

При этом необходимость союза с Францией стала уже настолько очевидна, что письменное обязательство дона Мануэля утратило свое первоначальное значение. Правда, этот союз был чреват опасной зависимостью королевства от более сильной Франции, но без помощи Франции Испания уже не в силах была защитить свои колонии от мощного английского флота. Таким образом Князь Миротворец мог наконец исполнить свое обещание, не боясь критики.

Однако он медлил и искал все новые поводы отложить подписание союзного договора. Перед королевой и доном Мигелем он разражался патриотическими речами, говорил об опасности наложить на Испанию оковы, от которых она долго не сможет освободиться. Мария-Луиза не скрывала ироничной улыбки, дон Мигель улыбался про себя. Оба знали, что у премьер-министра есть очень личные мотивы отсрочивать важное решение.

Дон Мануэль начал любовную интригу с Женевьевой, дочерью месье де Авре, роялистского посла.

Он пустился в эту авантюру безо всякого воодушевления, почти против своей воли. Однажды вечером, на каком-то скучном официальном приеме он вдруг почувствовал мимолетное влечение к Женевьеве; ему показалась пикантной ее детская тщедушность, которая прежде, наоборот, отталкивала его в ней. К тому же ему импонировала мысль о том, что она принадлежит к одному из старейших дворянских родов Франции. Еще одной причиной этого увлечения, в которой он и сам боялся себе признаться, была глухая ревность. Он чувствовал, что Пепа до сих пор не избавилась от своей привязанности к Гойе, и решил заодно показать ей, что она напрасно так непоколебимо уверена в его, Мануэля, преданности и верности ей. И вот, пригласив Женевьеву под каким-то предлогом к себе, он отринул галантность и устремился к цели кратчайшим путем. Она в ужасе ретировалась и, бледная от стыда и возмущения, рассказала отцу об этом недостойном покушении на ее честь. Месье де Авре оказался в щекотливом положении. Французская республика требовала от Испании прекратить поддерживать французских эмигрантов-роялистов; прошел даже слух, что Директория добивается их высылки. Возможно, это было одним из условий предстоящего заключения союза. Его венценосный господин, Людовик XVIII, скитался по Германии в незавидной роли беглеца, терпел нужду и зависел от финансовой помощи, которую его бедный посол вынужден был выклянчивать у министров католического короля. Может, неожиданная страсть этого титулованного животного, этого Князя Миротворца, к его бедной дочери – не что иное, как перст судьбы? Может, бросив испанскому Минотавру свою бедную, кроткую овечку, он исполнит свой долг по отношению к отчизне?

Так Женевьева пополнила список любовниц дона Мануэля. Тот, правда, скоро пресытился ею. Прежде всего потому, что Пепу его новое любовное приключение скорее развеселило, чем оскорбило. Но эта худенькая девочка оказалась очень цепкой; за ней учтиво стояла грозная тень ее отца, а Мануэлю вовсе не хотелось, чтобы месье де Авре разъезжал по Европе, всюду жалуясь, что высшая испанская знать, пользуясь бедственным положением французской монархии, бесчестит французских аристократок. Конечно, очень заманчиво было заключить союз с французами и во исполнение их требования о выдворении роялистов из Испании избавиться от живого укора в лице Женевьевы и ее отца. Но нетрудно было представить себе, какие лица сделают двенадцать его «закадычных друзей» – гранды первого класса, узнав, что Князь Миротворец выгнал из страны свою маленькую подружку! И как будут дразнить его Пепа и Мария-Луиза!

Однако парижская Директория не желала ставить свою политику в зависимость от любовных приключений Мануэля Годоя. Посла, генерала Периньона, отозвали из-за его чрезмерной мягкости по отношению к Испании и заменили гражданином Фердинанд-Пьером Гильмарде.

Сообщения испанских агентов в Париже о карьере Гильмарде грянули зловещими раскатами грома в безмятежной летней тишине замка Сан-Ильдефонсо. Фанатик-республиканец Гильмарде, еще молодой человек, работал деревенским врачом где-то в окрестностях Парижа и был направлен в Конвент депутатом от департамента Сона-и-Луара. Во время суда над Людовиком XVI он заявил: «Как судья, я выступаю за смертную казнь. Как государственный деятель, я также выступаю за смертную казнь. Итак, я дважды выступаю за смертную казнь». Будучи назначен чрезвычайным комиссаром трех северных департаментов, он издал декрет, в котором говорилось, что публичные здания, именовавшиеся прежде «соборами, церквями или часовнями», отныне должны использоваться не для отправления культа, а исключительно для общественно полезных нужд. И такого человека, убийцу короля и безбожника, республика послала в Сан-Ильдефонсо, чтобы добиться выдворения роялистов и заключения союза.

По прибытии гражданин Гильмарде первым делом представился членам кабинета министров. Он оказался мужчиной приятной наружности, благовоспитанным, надменным, чопорным, холодно-сдержанным. Таким, во всяком случае, его нашли министры католического короля. Он же, в свою очередь, сообщил в Париж, что испанский кабинет министров состоит из четырех болванов, возглавляемых индюком.

Начиная свое служение республике, гражданин Гильмарде, как полагалось по закону, принес торжественную присягу: «Клянусь хранить искреннюю преданность республике и вечную ненависть к королям». Однако в качестве посланника при дворе католического короля он не мог выказывать свою ненависть этому монарху открыто и попросил на этот счет указаний у Директории. Ему было велено неукоснительно соблюдать испанский придворный этикет и тем самым облегчить себе достижение политических целей. Исполняя полученное указание, новый гражданин посол вынужден был подвергнуть себя не одному унижению.

Сначала ему пришлось на торжественной аудиенции вручить католическому королю свою верительную грамоту и представиться всей королевской фамилии. В Тронном зале, кроме королевской четы, собрались все инфанты, и убийце короля пришлось почтительно поцеловать руку не только этому дураку Карлосу и мессалине Марии-Луизе, но и всем этим мальчишкам и девчонкам. А самый маленький инфант, Франсиско де Паула, бастард того индюка, к тому же бросился к нему с радостным криком: «Папа! Папа!»

Кроме того, Гильмарде выпало особое «удовольствие» проглотить откровенную насмешку дона Мануэля. В официальной ноте он настоятельно просил не называть его «ваше превосходительство», ссылаясь на то, что в республике государственным чиновникам полагалось обращение «гражданин».

– Должен уведомить ваше превосходительство, – ответил на это дон Мануэль, – что в Испании не принято обращение «вы». Людям низкого сословия у нас говорят «ваша милость», высокопоставленным лицам – «ваше превосходительство». Представители высшего сословия обращаются к равным им по происхождению и положению на «ты». Поскольку вашему превосходительству неугодно, чтобы я называл вас «ваше превосходительство», прошу указать мне, могу ли я впредь обращаться к вашему превосходительству на «ты».

Неприятности, которые Гильмарде вынужден был терпеть ради блага республики, отчасти компенсировались тем, что король дал в его честь парадный обед.

На Марию-Луизу новый французский посланник произвел весьма благоприятное впечатление. Ей понравилось его гордое, выразительное, хотя и несколько мрачное лицо, к которому очень шел яркий мундир, введенный недавно парижской Директорией для высших чиновников республики. Этот француз был хорош собой – не чета тощему, стареющему, жалкому де Авре. Нужно позаботиться о том, чтобы гражданин Гильмарде не скучал, заявила она, поэтому она намерена дать в его честь парадный обед. Князь Миротворец был не в восторге от ее затеи. Он уже предвидел жалобы и упреки маленькой Женевьевы, для которой будет смертельным оскорблением, если он допустит, чтобы двор оказал убийце ее короля такой радушный прием. Да его и самого раздражало, что все так носятся с этим плебеем. Он попытался убедить королеву, что оказывать такие почести какому-то габачо равносильно капитуляции перед требованиями республики. Но Мария-Луиза знала подлинные причины озабоченности Мануэля и забавлялась его смятением.

– Не утруждай себя столь бурными речами, chéri[87], – ответила она весело. – Мне нравится гражданин Гильмарде.

Дон Мануэль предложил хотя бы пригласить и месье де Авре. Мария-Луиза, предвидя новые затруднения, ожидающие Мануэля в связи с этим приглашением, с улыбкой согласилась.

По случаю парадного обеда Сан-Ильдефонсо предстал в таком же пышном блеске, с каким еще десять лет назад устраивал подобные торжества Версаль. Только здесь во главе стола, в своем чрезмерно роскошном наряде восседал убивший короля плебей, а представителю короля-изгнанника, облаченному в старый, потертый мундир, и его тщедушной дочери было отведено место среди менее почетных гостей. Гражданин Гильмарде время от времени устремлял мрачный взор на бедного роялиста, который тот игнорировал с врожденным достоинством.

После обеда их величества и избранные гости собрались в узком кругу. Еще одним знаком внимания к гражданину Гильмарде было национальное блюдо олья подрида. Король любил это кушанье; к тому же оно послужило ему дополнительной темой для беседы.

– Как вам понравилось наше национальное блюдо, дорогой маркиз? – приветливо обратился он к месье де Авре.

Тот, будучи невысокого мнения о плебейском, чересчур остром и неудобоваримом угощении, с трудом выдавил из себя несколько одобрительных слов. Король, никогда не любивший этого вечно недовольного зануду, отвернулся от него и громко спросил посла:

– А что скажете вы, ваше превосходительство? Мы велели подать это блюдо в вашу честь.

И он пустился в подробнейшие рассуждения о различных способах приготовления классической ольи подриды. Единство мнений существовало лишь по поводу обязательных ингредиентов – девяти видов овощей и семи видов пряностей. Относительно же вопроса, следует ли использовать говядину, баранину, курятину, свиную колбасу и сало или всего лишь три сорта мяса и какие именно, было много разногласий.

– Что до меня, то я предпочитаю сразу все пять сортов, – разглагольствовал король. – Чем больше всего намешаешь, тем вкуснее. И когда я ем олью подриду, то всегда думаю: вот так же и король связан со всеми слоями своего народа.

Гражданину Гильмарде льстило, что этот тиран со своей тиранкой оказывают ему такие почести. Но его возмущала бестактность, с которой они пригласили вместе с ним изменника-роялиста. Поэтому он быстро забыл о почестях и, предавшись вновь разгоревшейся в нем злобе за нанесенное ему оскорбление, сел и написал резкую ноту, в которой, сославшись на прежние требования, потребовал немедленного выдворения из страны роялистских эмигрантов.

Мария-Луиза с улыбкой заметила дону Мануэлю, что причиной обострения старого конфликта стал приглашенный по его настоянию месье де Авре. Тому нечего было возразить. И именно поэтому он почел бы для себя позорным поражением выполнить требование этого плебея.

Что угодно, только не это.

Дон Мануэль отправился к Гильмарде в своей парадной карете, ему предшествовал герольд с изображением двуликого Януса. Премьер-министр обстоятельно объяснил посланнику, что нарушение гостеприимства противоречит в Испании элементарным правилам вежливости.

– Если правительству католического короля угодно и дальше терпеть на своей земле и даже поддерживать изменников-роялистов, – холодно ответил гражданин Гильмарде, – Директория будет рассматривать это как проявление враждебности в отношении Французской республики.

Дон Мануэль слегка побледнел. Но ответ посла не был для него неожиданностью. Месье де Авре, любезно продолжил он, деликатно дадут понять, что он избавил бы испанский двор от весьма неприятной двусмысленности сложившейся ситуации, если бы, скажем, в течение года навестил своего государя, который, насколько известно, находится в Германии.

– Эту очередную отсрочку республика не… – произнес Гильмарде ледяным и уже откровенно угрожающим тоном, но Князь Миротворец не дал ему договорить.

– Позвольте мне закончить мою мысль, ваше превосходительство, – перебил он его. – Правительство его католического величества, не желая прослыть негостеприимным, готово пойти навстречу республике в другом вопросе. – Он встал, звякнув орденами, и торжественно возвестил: – От имени его величества короля Карлоса я уполномочен сделать следующее заявление: если вашему превосходительству угодно принять к сведению, что месье де Авре покинет Испанию не ранее чем через год, католический король готов заключить союзный договор в течение двух недель на тех условиях, которые были предложены республикой в ее последней ноте.

Так наконец, после долгих и сложных переговоров, было достигнуто соглашение о заключении оборонительно-наступательного союза между католическим королем и единой и неделимой Французской республикой, означавшего для испанской короны неизбежность военного конфликта с Великобританией.