В то время в Мадрид пришло моровое поветрие, горловая болезнь, поражавшая преимущественно детей. Начиналась она с воспаления миндалин. Железы распухали, глотать было все труднее. Потом слабел пульс, замедлялось сердцебиение, из носа сочилась сероватая зловонная жидкость. Больные страдали от удушья, многие умирали.

Из трех детей Гойи сначала заболел Мариано, потом младшая дочь, маленькая Элена.

Франсиско не отходил от кроватки измученной болезнью, задыхающейся Элены, хотя только мешал ухаживать за ней. Он с возрастающим ужасом наблюдал, как стремительно ухудшается состояние ребенка. С самого начала ему было ясно, что пришел час расплаты за то зловещее письмо, за тот дерзкий вызов демонам, ценой которого он купил свою первую ночь с Каэтаной.

Семейный лекарь доктор Гальярдо прописал горячее питье и укутывания, потом, когда жар усилился, – холодные ванны. Он держался уверенно, цитировал Гиппократа, но явно действовал вслепую.

Гойя прибегал к религиозным средствам. Адресованные «Пресвятой Деве Целительнице» клочки бумаги с надписью «Salus infirmorum» – «Спасительнице недугующих» – скатывали в крохотные шарики и давали детям выпить с водой. Правда, дети не могли их проглотить, и в этом все видели дурное предзнаменование. Для Элены Франсиско за большие деньги одолжил в монастыре хранившееся там одеяло с частицами платья ее святой покровительницы, чтобы завернуть в него больного ребенка.

Он вспоминал те дни, когда Хосефа была беременна Эленой. Чего они только не предпринимали для ее благополучного, быстрого и легкого разрешения от бремени: приносили в дом образа святого Раймунда Нонната и святого Винсента Феррера и молили святых чудотворцев помочь ей при родах. И как потом радостно веселились на лугу Сан-Исидро, воссылая этим и другим святым хвалу за счастливый исход. Все шло бы и дальше хорошо, если бы он сам кощунственным образом не принес ребенка в жертву темным силам.

Он отправился пешком в предместье Аточа, чтобы излить душу Пречистой Деве Марии Аточской. Каялся в том, что ради удовлетворения похоти предал собственное дитя, и молил Деву Марию принять его раскаяние и помочь ему. Он исповедался незнакомому священнику, больше похожему на глупого крестьянина, в надежде, что тот не поймет всю глубину его греха. Однако тот, судя по всему, понял. Но проявил снисходительность, наложив на него легкую епитимию в виде поста и многократного чтения «Отче наш» и запретив продолжать прелюбодейную связь с той женщиной. Гойя дал обет впредь не осквернять свой взор видом колдуньи и блудницы Каэтаны.

Он понимал, что все это – чистое безумие. Он заставлял себя укрощать дикие чувства разумом. Когда разум спит, человек становится жертвой мутных грез и нечистых фантазий; они набрасываются на него крылатыми чудищами с кошачьими мордами. Нужно сковать, заточить в себе безумие, обуздать, закупорить, чтобы оно не вырвалось наружу, чтобы умолкло навсегда. И он молчал – молчал с Агустином, с Мигелем, с Хосефой. Но своему другу Мартину Сапатеру написал. Рассказал о том, как тогда выдумал подлую, безбожную отговорку ради удовлетворения своей похоти и как теперь демоны обратили его ложь в правду, как сам стал причиной смертельно опасной болезни любимого ребенка, и хотя он понимает, что все это противоречит разуму и не имеет ничего общего с действительностью, для него это – правда. В конце письма он начертал три креста и попросил друга не поскупиться и поставить Деве Марии дель Пилар побольше самых толстых свечей, чтобы Она исцелила его и его детей от болезни.

Альба услышала о болезни детей Франсиско. Он никогда не говорил ей о том злосчастном письме, но ей нетрудно было представить себе, что с ним в эти дни происходит. Она послала к нему дуэнью, чтобы та предупредила Гойю о ее визите, и ничуть не удивилась, что тот отказался принять ее. Тогда она навестила Хосефу и предложила ей прислать доктора Пераля.

Когда тот пришел, Гойя к нему не вышел. Хосефа потом очень хвалила доктора, его спокойствие, его ум, его знания и опыт. Гойя молчал. Через два дня Мариано почувствовал себя значительно лучше, врачи сказали, что теперь его жизнь вне опасности. А на следующий день умерла маленькая Элена.

Отчаяние Гойи, его возмущение несправедливостью судьбы не знало границ. От постели умершей дочери он бросился в мастерскую, проклиная святых, которые не помогли, проклиная себя, проклиная и виня во всем ее, эту ведьму, блудницу, герцогиню, ради своей барской прихоти и похоти вынудившую его пожертвовать любимым ребенком. Потом снова вернулся к смертному одру, вспомнил страшные приступы удушья, убивавшие его маленькую Элену, и мучительное сознание собственного бессилия. Его крупное, львиное лицо превратилось в застывшую гримасу почти невыносимого страдания. Ни одному человеку не выпадала на долю такая боль, какую испытал и терпел до сих пор он. Ноги сами понесли его прочь – назад в мастерскую; боль сменили ярость и жажда мести, страстное желание бросить в ее надменное кукольное лицо весь свой гнев, все свое презрение, всю горечь разочарования.

Агустин почти не отходил от него, но старался быть незаметным и говорил только самое необходимое. Ни о чем не спрашивая друга, он взял на свою ответственность ведение их дел, которых, как назло, именно теперь накопилось немало. Такое чуткое, деликатное участие благотворно действовало на Франсиско. Он был благодарен Агустину за то, что тот понимал его и не докучал пошлыми утешениями и увещеваниями.

К удивлению и даже недовольству Хосефы, он устроил Элене похороны, достойные инфанты.

Потом они сидели в полутемном зале и принимали соболезнования. Визитеров было много. На второй день Гойя, не в силах больше видеть пустые, нарочито скорбные мины, ушел в мастерскую.

Он то сидел, то лежал, то нервно ходил взад-вперед по комнате. Время от времени делал какие-то наброски карандашом, рвал их, не успев закончить.

Вдруг в мастерскую вошла Альба.

Он ждал, боялся и страстно желал этого. Она была прекрасна. Лицо ее совсем не похоже было на маску, это было лицо любящей женщины, которая пришла утешить друга в его скорби. Гойя увидел это своим верным глазом и сказал себе: если она и обидела его, то он обидел ее гораздо сильнее. Но все его здравомыслие смело ураганом дикой, сладострастной ярости, вспыхнувшей в нем при виде этого лица. Все, что он испытал с того вечера, когда она сидела на подиуме, – злость на ее дерзкие, жестокие капризы, недовольство своей привязанностью к ней, страх перед судьбой, которая использовала эту женщину как орудие, чтобы мучить его, – все всколыхнулось в нем и выплеснулось наружу.

Он угрожающе выпятил толстую нижнюю губу; мясистое лицо его, как он ни старался совладать с собой, подергивалось от неукротимой ненависти. Альба невольно сделала шаг назад.

– Ты!.. Ты посмела прийти сюда?.. Сначала ты убиваешь моего ребенка, а потом приходишь, чтобы посмеяться надо мной!

– Возьми себя в руки, Франчо! – ответила она, пока еще сохраняя самообладание. – Это в тебе говорит твое горе.

Конечно, ей не понять той боли, которая жгла ему душу. Она бесплодна. Она ничто не способна создать. В ней ничего не может родиться – ни радость, ни боль, только пустая похоть. Она бесплодна, эта ведьма, это олицетворение зла, посланное дьяволом в мир.

– Ты все прекрасно знала! – обрушился он на нее, ослепленный гневом и безумием. – Ты сама все это устроила! Это ты внушила мне мысль накликать на Элену болезнь. Я должен был принести тебе в жертву либо Элену, либо свою работу, свое искусство. Такую ты назначила цену за право прийти к тебе. Потом ты попыталась повторить эту забаву, в Пьедраите, ты не хотела отпускать меня ко двору, тебе нужно было лишить меня моей славы, моего искусства. Но на этот раз я не попался на удочку. А теперь ты требуешь, чтобы я написал глумливый портрет Марии-Луизы. Ты хочешь отнять у меня все – детей, работу, живопись. Ты хочешь, чтобы ради твоего про́клятого, бесплодного, блудливого чрева я отказался от всего!

Он старался найти как можно более оскорбительные слова.

Ее охватил неописуемый гнев. Из любящей женщины, из утешительницы она превратилась в герцогиню Альбу, правнучку маршала-губителя. Это был подарок и великая честь, что она вообще позволила этому человеку говорить с ней, что она позволила ему дышать с ней одним воздухом. И вот этот неотесанный деревенский болван не нашел ничего лучше для своего глупого раскаяния в какой-то глупой выдумке, как бранить ее.

– Вы, сеньор Гойя из Фуэндетодоса, с самого начала не заслуживали ничего другого, кроме роли придворного шута, – тихо, с ледяной любезностью произнесла она. – Вы считаете себя махо? Ошибаетесь. Вы как были, так и остались крестьянином, в какое бы платье вы ни вырядились. Как вы полагаете, почему до вас снизошли герцогини де Осуна и Медина-Коэли? Им просто хотелось позабавиться выходками деревенского дурня. Совсем не обязательно быть ведьмой, чтобы заставить вас плясать, жалкий паяц.

Она все еще говорила тихо, но ее детский голосок стал резче и неприятней.

Гойя видел, как грозно нахмурились ее высокие брови, и радовался, что сумел разозлить ее. Но эту радость заглушила ярость: Альба ужалила его в самое больное место, глумливо указав на то, что он и сам порой чувствовал в глубине души. Но это неправда. Это не может быть правдой. Не от скуки и не ради забавы они завлекли его к себе в альков, те герцогини, да и сама Альба. Он помнит, как она сотни раз таяла в его объятиях от наслаждения, забывала в сладострастной муке самое себя. Сейчас он бросит ей в лицо – в это проклятое, красивое, дерзкое, надменное, искаженное гневом лицо – самые гнусные, самые непристойные слова, какие только придут ему на ум, а потом схватит ее, поднесет к двери и в буквальном смысле вышвырнет за порог.

Она смотрит, как он приближается к ней. Сейчас он ее ударит. Ей хочется, чтобы он ударил ее. Правда, на этом их роман кончится. Возможно, потом она убьет его.

– Ну, смелей, деревенщина! – дразнила она его. – Подходи! Не бойся, ведь твои руки сильнее моих! Ну что же ты?..

Но он не подошел, не ударил, не схватил ее. Он вдруг застыл как вкопанный. У него неожиданно пропал слух. Он видел, как шевелятся ее губы, но слов не слышал. Страшный недуг вновь вернулся, он оглох.