К концу лета семейство Альба вернулось в Мадрид. Каэтана нигде не показывалась и не подавала о себе вестей. Франсиско несколько раз попадались на глаза кареты дома Альба. Он приказывал себе не смотреть на них. Но не выдерживал и смотрел. Дважды он увидел герцога, дважды кого-то чужого, однажды – старую маркизу.

Потом ему прислали пригласительный билет. Придворного живописца де Гойю-и-Лусьентес и сеньору донью Хосефу просили пожаловать на музыкальный вечер у герцога. Исполнялась опера сеньора дона Хосе Гайдна «Лунный мир». Целый час Франсиско был твердо намерен отказаться, затем принял не менее твердое решение пойти на вечер. Хосефе же и в голову не пришло, что такое приглашение можно отклонить.

Как и в первый вечер, когда эта злосчастная связь Гойи с герцогиней только зарождалась, Альба долго не показывалась гостям. Франсиско пришлось прослушать всю оперу сеньора Гайдна от начала до конца, прежде чем она появилась. Он сидел рядом с Хосефой, сгорая от нетерпения и страха, обмирая от надежды, мучимый воспоминаниями о блаженных минутах в Пьедраите, когда во время таких же музыкальных вечеров он сидел рядом с Каэтаной.

Опера была легкой и изящной. Некий богатый господин по имени Бонафеде, отец двух прелестных дочерей, одержимый страстью к астрономии, становится жертвой обмана: плут и мошенник Эклектико внушает ему, что он живет на Луне. Определенные события в его жизни на небесном светиле вынуждают его согласиться на брак дочерей с женихами, за которых он никогда не выдал бы их на Земле. Итальянский текст герцог сам перевел на испанский еще с помощью сбежавшего аббата. Постановка была хороша, музыка не так вычурна, как опасался Гойя; при иных обстоятельствах опера даже доставила бы ему удовольствие. Но сейчас он мысленно проклинал все на свете.

Наконец опера закончилась, мажордом пригласил зрителей в главный зал.

Донья Каэтана, как и тогда, встретила гостей по старому испанскому обычаю, сидя на подиуме. На этот раз осенявший ее высокий балдахин был увенчан раскрашенной деревянной статуей Девы Марии работы Хуана Мартинеса Монтаньеса[84]. Молитвенно сложив руки, стыдливо склонив голову, Пресвятая Дева стояла с едва заметной, горделивой испанской улыбкой на устах; полумесяц под ее ногами покоился на изящных ангельских головках. В облике герцогини, так изящно сидевшей под этой изящной статуей, было что-то порочное и искусительное. В этот вечер она была нарумянена и напудрена и одета в платье старинного версальского образца; от тончайшей талии ниспадала широкая юбка. Все это придавало ей нарочито кукольный вид и почти комически высокомерный вид. Белое лицо с застывшей улыбкой в сочетании с удивительно живым выражением глаз, мерцающих холодным металлическим блеском из-под высоких бровей, казалось вдвойне распутным от дерзкого соседства с ликом Пресвятой Девы Марии, с тихой, целомудренной радостью внимавшей благовествующему архангелу.

Франсиско, дрожа от ярости и восторга, страстно желал сказать ей что-нибудь касавшееся только их двоих, что-нибудь безмерно ласковое или безмерно непристойное. Но она не дала ему возможности поговорить с ней наедине и была с ним холодно-учтива.

И вообще, весь этот вечер обернулся для него сплошным горьким разочарованием. Разумеется, там был Карнисеро, его собрат по ремеслу, жалкий пачкун. Это он написал декорации для «Лунного мира»; у Гойи до сих пор рябило в глазах от его тошнотворно-приторной мазни. Герцог и старая маркиза раздражали его своей любезностью. Дон Хосе хоть и похвалил «довольно милые» декорации Карнисеро, однако все же выразил сожаление, что их написал не он, Гойя; но ведь его, по словам Каэтаны, в последнее время завалили заказами. Старая маркиза тоже посетовала на то, что Гойя больше совсем не показывается в доме Вильябранка и не торопится написать ее второй портрет. Гойе послышалась в ее словах едва уловимая ирония; она наверняка догадывалась о том, что́ происходит между ним и Каэтаной.

И конечно, совершенно невыносим был доктор Пераль. Со своей отвратительной уверенностью всезнайства он разглагольствовал о музыке дона Хосе Гайдна. Обычно замкнутое лицо герцога сияло, когда лекарь восторженно, пересыпая речь музыкальными терминами, говорил о том, сколько фантазии и юмора проявляет Гайдн, меняя инструментовку всякий раз, когда Бонафеде смотрит в телескоп, чтобы сообщить о своих наблюдениях над лунным миром, или с каким реализмом он передает ощущения полета. Однако еще больше, чем высокоумная болтовня этого ученого ветрогона, Гойю бесили дружески-доверительные замечания, которыми тот обменивался с Каэтаной и которых он не мог слышать, а также смех Каэтаны шуткам доктора, понятным, судя по всему, только им одним. В манере общения этого «цирюльника» с Каэтаной была какая-то возмутительная фамильярность собственника.

Гойя ждал этого вечера с замиранием сердца и с радостью, а теперь почувствовал горькое облегчение, когда наконец смог откланяться и вырваться из мучительного плена близости Каэтаны.

По дороге домой Хосефа сказала, что вечер вышел на славу, дон Хосе и в самом деле замечательный музыкант, а опера – просто прелесть.

На следующий день Гойя начал писать маленькую картину: Каэтана под Богоматерью с полумесяцем. Он еще больше преуспел в искусстве изображать абстрактные, но все же узнаваемые лица. В нарумяненной и напудренной даме под балдахином было что-то непристойное, злонасмешливое, кощунственное. Гойя писал эту картину тайком, только в отсутствие Агустина, и прятал ее от него. Он работал увлеченно и быстро. Однажды он забыл убрать полотно, а вернувшись, застал перед ним Агустина.

– Это великолепно, – сказал Агустин. – Это сама правда.

– Возможно. Но видеть это не следовало даже тебе, – ответил Франсиско и убрал картину навсегда.

Снова прошла неделя, а от Каэтаны не было никаких вестей. И Гойя понял: пройдет и месяц, и три, и год и он ничего от нее не услышит; ни о чем он так горько не жалел в своей жизни, как о том, что уехал из Пьедраиты, уехал от нее.

И вдруг в его мастерскую вошла дуэнья Эуфемия и как ни в чем не бывало спросила, не желает ли дон Франсиско завтра вечером сходить с доньей Каэтаной в «Крус», там дают «Обманутого обманщика» Комельи, и донья Каэтана предвкушает особое удовольствие от сегидилий.

Они пошли в театр, сделали вид, будто только вчера расстались, ни о чем друг друга не спрашивали, ни словом не упоминали о том, что случилось в Пьедраите.

В следующие недели они часто виделись, жили друг другом, любили друг друга, как до ссоры в Пьедраите.

Обычно Каэтана сообщала о своем визите заранее, и Гойя успевал позаботиться о том, чтобы они были одни. Однажды она явилась без предупреждения. Агустин как раз работал над копией «Королевы в виде махи в черном».

Каэтана долго смотрела на свою противницу. Та стояла в непринужденной, но величественной позе. Франчо – надо отдать ему должное – не скрыл ее уродства, но он постарался выгодно оттенить то немногое, чем могла похвастаться Мария-Луиза: женственность ее полных рук и обнаженной шеи. И он придал ей значительность. При всем портретном сходстве это все же была маха и знатная дама, в облике которой Каэтана не увидела ничего смешного. Она вновь почувствовала тот неприятный холодок, пробежавший у нее по спине, когда королева предостерегла ее.

– Зачем ты написал ее такой? – спросила она наконец зло, не заботясь о присутствии Агустина.

– Это хорошая картина, – ответил Франсиско возмущенно-деловитым тоном.

– Я тебя не понимаю. Эта женщина испортила нам такое лето, отравила всю радость и тебе, и мне самым низким и подлым образом. Ты теперь не хуже меня знаешь, кто она на самом деле, эта итальянская швейка. И вдруг изображаешь ее королевой, да еще испанкой с головы до ног.

– Если я ее такой изображаю, значит она такая и есть, – ответил Франсиско спокойно, но в голосе его прозвучало столько высокомерия, что посторонний человек мог бы принять его за гранда.

Агустин мысленно порадовался за друга.

С этого дня Каэтана принялась злить королеву с еще бо́льшим рвением, чем прежде. Например, узнав, что Мария-Луиза выписала себе из Парижа платье особенно смелого покроя, она раздобыла его фасон, и через день после приема, на котором королева появилась в новом наряде, на бульваре Прадо горожане увидели две кареты дома Альба с камеристками Каэтаны, одетыми в точно такие же платья. При дворе посмеялись, Мария-Луиза разозлилась, но не так сильно, как хотелось бы Каэтане. Старая маркиза сочла эту шутку не очень удачной; еще менее удачной нашел ее Франсиско.