В Испании шестнадцатого века наиболее ярко выделялись два социальных типа: благородный рыцарь – гранд и пикаро – нищий плут, бесправный пройдоха, живущий в непрестанной негласной борьбе со всеми, прокладывающий себе дорогу хитростью, обманом и находчивостью. Народ и его поэты чтили и воспевали героев и рыцарей, но не меньше они прославляли – а любили даже еще больше – пикаро и пикару, ушлых, никогда не унывающих, живучих простолюдинов и простолюдинок. Для народа пикаро был таким же олицетворением Испании, как гранд, они дополняли друг друга, и великие поэты увековечили пикаро Гусмана и Ласарильо[83], этих плутов-оборванцев, с их нищетой, с их грубым, свободным от какой бы то ни было морали материализмом, с их веселым нравом и житейской мудростью, сделав их такими же живыми, как и представителей рыцарского сословия – Сида и Дон Кихота.

В восемнадцатом веке пикаро и пикара превратились в махо и маху.

Испанию тех времен так же трудно представить себе без этого явления, как и без абсолютной монархии и инквизиции.

Махо и маху можно было встретить во всех больших городах. Но главной их резиденцией стал Мадрид, вернее, его предместье – Манолерия. Мужчины были кузнецами, замочниками, ткачами, трактирщиками, мясниками, уличными торговцами, промышляли контрабандой или игрой. Женщины содержали трактиры, чинили одежду и белье, торговали на улицах фруктами, цветами, различной снедью. Без них и их товаров невозможно было представить себе ни одну ярмарку, ни один праздник. Не гнушались они и тем, что выманивали деньги у богатых кавалеров.

Махо и махи хранили верность традиционному испанскому костюму. Мужчины носили узкие штаны до колен, башмаки с пряжками, короткие куртки, широкий шарф вместо пояса, широкополые шляпы; неизменными атрибутами мужского туалета были длинный плащ – капа, складной нож – наваха и огромная черная сигара. Неизменными атрибутами женского наряда были туфли на низком каблуке, вышитый лиф с глубоким вырезом и перекрещенной на груди цветной шалью; в праздники махи щеголяли кружевной мантильей и высоким гребнем. За левую подвязку у них часто был засунут маленький кинжал.

Городским властям были не по нраву длинные плащи и широкополые, скрывающие лицо шляпы. Но махо любили плащи, потому что под ними незаметны были пятна на одежде и прочие следы их ремесла, а порой и что-нибудь еще, чего они не желали выставлять напоказ, шляпа же помогала скрывать лицо, когда это было нужно.

– Мои мадридцы ходят по улицам, как заговорщики, с закрытыми лицами и совсем не похожи на мирных подданных просвещенного монарха, – жаловался Карл III.

В конце концов его премьер-министр, неаполитанец Скилачче, запретил и плащи, и шляпы. Однако махо взбунтовались, и министр-чужеземец был изгнан из страны. Его более мудрый преемник распорядился, чтобы злополучную шляпу надевали во время казни палачи, и это побудило многих отказаться от традиционного головного убора.

Махо и махи не только одевались по-своему, у них были и свои обычаи, свое мировоззрение, свой язык. Махо свято чтил старые испанские традиции и фанатично защищал абсолютную монархию и духовенство, не признавая при этом постоянно меняющиеся законы и указы и не обращая на них никакого внимания. Занятие контрабандой он считал своей привилегией, курить только контрабандный табак было для него делом чести. Настоящий махо был исполнен достоинства и скуп на слова. Но уж если он говорил, то охотно прибегал к громким фразам, к ярким, образным выражениям, а о необыкновенной хвастливости махо и их страсти к преувеличениям ходили легенды, причем не только в Испании, но и за ее пределами.

Махо был гордец. Никто не смел оттеснить его в сторону или даже просто косо на него посмотреть. Он жил в постоянной вражде с заурядным городским франтом – петиметром. Для махо или махи не было большего удовольствия, как порвать изящное платье какого-нибудь желторотого купчика или лавочника или растрепать куафюру какой-нибудь зажиточной щеголихи. Стражи порядка – не говоря уже об остальных горожанах – предпочитали не связываться с махо, зная их драчливость и привычку доказывать свою правоту кулаками и ножами.

В борьбе с просвещением и разумом, с французским вольнодумством, с революцией и всем, что с ней связано, махо был лучшим союзником короля и церкви. Махо любил роскошные королевские дворцы, красочные выезды грандов, пышные церковные процессии, любил быков, лошадей, флаги и шпаги и в своей дикой национальной гордости с недоверием и ненавистью взирал на книжников-либералов и прочих франкофилов, которые мечтали все это упразднить. Напрасно прогрессивные писатели и государственные деятели обещали махо более достойные жилища, больше хлеба и мяса. Легкому хлебу он предпочитал привычные, любимые зрелища.

Ведь махо и махи были главной, пестрой и страстной публикой на этих пышных празднествах. Это они заполняли партеры театров, они становились чорисо и полако, они бунтовали, когда запретили autos sacramentales – народные «священные действа», в которых Христос, сойдя с креста и сменив терновый венец и набедренную повязку на платье махо, вместе с другими участниками «Страстей Господних» отплясывал сегидилью. Аутодафе и коррида вызывали у махо одинаковый восторг, он с одинаковым пылом возмущался «неправильной» смертью быка, тореадора или еретика. Он не прощал слабости и трусости.

В любви махо был горяч, щедр, широк. Он не скупился на подарки для своей избранницы, колотил ее за пустячные проступки и требовал свои подарки назад, когда бросал ее или она его бросала. Маха же не испытывала ни малейших угрызений совести, до нитки обирая влюбленного петиметра. Даже выйдя замуж, она не отказывала себе в удовольствии завести одного или даже двух состоятельных кортехо. Испанские мужчины считали маху носительницей тех качеств, которые особенно ценили в женщине: на улице она – королева, в церкви – ангел, в постели – сатана. Чужеземцы тоже сходились во мнении, что ни одна женщина на свете не вызывает такого вожделения, не может подарить такого блаженства, таких жгучих любовных ласк, как настоящая маха. Посол Людовика XVI, Жан-Франсуа де Бургуэн, в своей знаменитой книге об Испании отвел очень много места негодованию по поводу бесстыдства и распущенности махи, а еще больше – восторженному удивлению по поводу ее женской привлекательности и вызываемой ею похоти.

Махо считал себя олицетворением испанского духа – españolismo и ничуть не уступал в этом грандам. Так его воспринимали и остальные соплеменники. Лишь тот, кто носил в себе частицу этого духа, мог считать себя настоящим испанцем. Махо и маха были излюбленными персонажами сайнетов и тонадилий, излюбленной темой писателей и художников.