Когда двор переехал в Сан-Ильдефонсо, донья Хосефа Тудо тоже решила, что ей нечего делать в раскаленном Мадриде, и дон Мануэль пригласил ее в Сан-Ильдефонсо.

Она жила в Посольской гостинице и коротала время в приятной скуке, играла в карты со своей дуэньей Кончитой, учила французский или бренчала на гитаре. Дон Мануэль добился, чтобы ей разрешили в определенные часы гулять по дворцовым паркам. Она часами сидела на скамье перед каким-нибудь из знаменитых фонтанов – «Фама», или «Купание Дианы», или «Фонтан ветров», слушала мелодичный плеск воды, тихонько напевала какой-нибудь из своих романсов, предаваясь ленивой неге и грусти, думала о своем сгинувшем в морской пучине молодом супруге или о своем художнике Франсиско.

Вместе с доном Мануэлем они совершали конные прогулки по роскошным горным лесам, окружавшим дворец; дорожки там содержались в идеальном порядке, чтобы король мог развлекаться охотой. Они скакали по Лосойской долине или по Вальсаинским лесам. Верховой езде Пепа научилась еще в Мадриде.

Временами Мануэль заговаривал о Гойе, о его жизни в поместье герцога Альбы, отпускал фривольные шутки по поводу романа этого племенного быка Франсиско с маленькой, грациозной доньей Каэтаной. Пепа слушала с равнодушным видом, но не пропускала ни слова и не отвечала на замечания своего спутника. Дон Мануэль охотно говорил о Пьедраите. Ему было приятно, что этот надменный герцог, не пожелавший перейти с ним на «ты», столь курьезно-скандальным образом стал близок к Франсиско. К тому же его радовало, что Гойе, поглощенному своей новой страстью, уже не до Пепы. С другой стороны, он недоумевал, что́ этот чудак, которому судьба подарила любовь такой женщины, как Пепа, мог найти в Каэтане. Ему была противна эта строптивая, манерная, экстравагантная кукла. Как-то раз, когда после утреннего туалета королевы он доверительно спросил Каэтану: «Что поделывает наш друг Франсиско?», она демонстративно не ответила с тем же приветливым выражением лица, с каким в свое время герцог пропустил мимо ушей его «ты». Но об этом он Пепе не стал рассказывать.

Однажды во время конной прогулки к развалинам древнего охотничьего замка Вальсаин он снова принялся шутить на эту тему и заметил, что Франчо все еще сидит в Пьедраите и никак не насытится своей Каэтаной. Пепа и на этот раз промолчала. Но позже вдруг неожиданно сама вернулась к этому разговору. Они спешились, чтобы немного передохнуть и подкрепиться снедью, которую приготовил им слуга.

– Кстати, почему бы Франсиско не написать меня верхом на лошади? – вдруг спросила Пепа.

Дон Мануэль, который как раз собирался положить в рот кусочек заячьего паштета, удивленно опустил руку. Пепа была далеко не самой искусной наездницей, но верхом выглядела великолепно, этого никто не мог отрицать, и он прекрасно понимал ее желание быть изображенной в амазонке. Однако верховая езда до недавних пор была привилегией грандов; правда, никто официально не запрещал людям, не принадлежавшим к высшей знати, позировать художникам верхом на лошади, но это во всяком случае было не принято. Что скажет королева, что скажет свет, узнав, что премьер-министр заказывает конные портреты молодой вдовы Тудо?

– Но дон Франсиско сейчас в Пьедраите, в гостях у Альбы, – заметил он.

– Если вы пожелаете, Мануэль, дон Франсиско не откажет вам в любезности прервать свой визит в Пьедраите и приехать в Сан-Ильдефонсо, – с легким удивлением ответила Пепа.

– Vous avez toujours des idées surprenantes, ma chérie[77], – сказал дон Мануэль.

– Alors, viendra-t-il?[78] – не без труда спросила Пепа.

– Naturellement, comme vous le désirez[79], – ответил он.

– Muchas gracias[80].

Чем дольше Мануэль обдумывал желание Пепы, тем больше удовольствия он сам испытывал, предвкушая, как отнимет художника у этой заносчивой парочки. Но, хорошо зная Франчо, он понимал, что тот может отклонить его приглашение под каким-нибудь благовидным предлогом. Если он и в самом деле хочет заполучить Гойю в Сан-Ильдефонсо, ему нужно придумать более надежный способ.

Он предложил Марии-Луизе воспользоваться тем, что здесь, в Сан-Ильдефонсо, у нее довольно свободного времени, и заказать еще один свой портрет кисти Гойи – для него. Он тоже закажет ему свой портрет – для нее. Мысль отравить дерзкой Альбе ее буколические радости показалась донье Марии-Луизе весьма соблазнительной. Неплохая идея, ответила она и велела Мануэлю передать Гойе ее приглашение; у нее, вероятно, найдется время позировать ему.

Чтобы придать приглашению еще больше веса, Князь Миротворец отправил письмо в Пьедраиту с нарочным.

Франсиско наслаждался покоем и радостью от близости Каэтаны. Правда, тихое, почти незаметное присутствие герцога обязывало их к сдержанности. Но дон Хосе и старая маркиза, судя по всему, видели в Каэтане милое, шаловливое дитя, на причуды и капризы которого, даже предосудительные, они снисходительно закрывали глаза, и их мало заботило, сколько времени она проводит с Гойей наедине.

Два-три раза в неделю герцог устраивал домашние концерты. Маркиза слушала его со вниманием и восторгом, но явно лишь из любви к сыну. Франсиско же и Каэтана любили народные песни и танцы – тонадильи и сегидильи, и музыка герцога была для них слишком изысканна. Понимал и ценил ее один лишь доктор Пераль.

Дон Хосе попросил Франсиско написать его портрет. Тот принялся за работу, сначала нерешительно, затем с возрастающим интересом и наконец увлекся не на шутку. У него получился портрет тонкого, несколько меланхоличного аристократа с красивыми, большими, задумчивыми глазами, к которому очень подходили его клавесин и ноты.

Гойя написал и маркизу и, работая над ее портретом, глубже проник в ее душу. Она была той же высокородной дамой, какой он увидел ее в самом начале своей придворной карьеры, веселой и любезной, но теперь на ее красивом, еще довольно молодом лице он прочел тихую печаль. Она, без сомнения, понимала и прощала своей невестке ее образ жизни, но, как вдова десятого маркиза де Вильябранка, донья Мария-Антония дорожила фамильной честью, и Гойе порой слышалась в ее словах едва уловимая тревога о том, что страсть Каэтаны может оказаться глубже и опаснее, чем позволяют приличия; ему чудилось в них предостережение, и работа стоила ему большего труда, чем он ожидал. Но наконец портрет был готов, и, глядя на живое, нежное и ясное лицо, тонко оттеняемое голубыми лентами и розой, приколотой к груди, Гойя с удовлетворением отметил про себя, что получился, в сущности, светлый, радостный образ.

Маркиза же, увидев готовый портрет, сказала с улыбкой:

– Как точно вы отразили приметы надвигающейся старости на моем лице, дон Франсиско! Я и не знала, что они так отчетливо видны. – Но тут же оживленно прибавила: – Но портрет удивительно хорош. И если у вас найдется еще немного времени на стареющих дам, я попрошу вас написать еще один мой портрет.

Каэтана была неизменно по-детски весела. Гойю устроили в маленьком флигеле, так называемом касино или паласете, в котором он жил один. Там они и встречались каждый день. Каэтана приходила, как правило, под вечер, когда становилось прохладней. Ее сопровождала дуэнья Эуфемия, исполненная достоинства, в черном платье, несмотря на летний зной. Иногда Каэтана брала с собой маленькую арапку Марию-Лус и пажа Хулио. И по обыкновению, за ней следовали две или три ее кошки. Она вела себя непринужденно, почти как ребенок. Временами приносила с собой гитару и заставляла Франсиско петь сегидильи и сайнеты[81], которые они когда-то слышали вместе.

Иногда Каэтана велела старой дуэнье рассказывать о ведьмах. Она находила, что у Франсиско есть задатки колдуна, и предлагала ему пойти в ученики к одной знаменитой ведьме. Донья Эуфемия опровергала это утверждение на том основании, что у него слишком большие мочки ушей. Людям с такими ушами колдовство противопоказано, говорила она; бывали случаи, когда ученики в момент превращения застревали из-за своих ушей и умирали злой смертью.

Однажды Каэтане было видение – ей явилась ее покойная камеристка Бригида и предсказала, что ее связь с господином придворным живописцем продлится долго и кончится лишь после досадных недоразумений, пылкой любви и горьких страданий.

Уступив настоятельным уговорам Каэтаны, Гойя снова попытался писать ее. Работал он медленно, и это ее раздражало.

– Я вам не Лука Фа-Престо! – ворчал он, имея в виду Луку Джордано[82], высоко ценимого и высокооплачиваемого художника, много работавшего для Карла II и прозванного так за быстроту, с которой он писал свои картины.

Но несмотря на все старания и усилия, у Франсиско и на этот раз с портретом ничего не вышло.

– Это все оттого, что ты не хочешь признать, что из всех мадридских дам я – единственная настоящая маха, – заявила Каэтана полушутливо-полусерьезно.

Неудавшийся портрет Каэтаны был единственным, что омрачало пребывание Гойи в Пьедраите. В остальном же жизнь там казалась ему тихим, светлым праздником.

И вот эту радостную тишину вдруг нарушил гонец в красных чулках, вручивший ему письмо от Князя Миротворца с приглашением в Сан-Ильдефонсо.

Франсиско был польщен и растерян. Перебравшись в горы Сеговии, в свою летнюю резиденцию Сан-Ильдефонсо, испанские короли предавались почти исключительно отдыху и развлечениям, государственные дела отступали на второй план, сложный дворцовый этикет временно упрощался, их величества допускали к себе лишь грандов первого класса и близких друзей; приглашение в этот закрытый мир летней праздности было высокой честью, но Гойе, кроме гордости и радости, оно принесло огорчение. Эти несколько недель, проведенных в Пьедраите, были счастливейшей порой его жизни, он ни на что не хотел их променять. Да и что скажет Каэтана, узнав о его намерении уехать?

Он показал ей письмо. В свое время герцогиня ничего не сказала ему о зловещей угрозе королевы, решив, что для итальянки это была бы слишком большая честь. Промолчала она и теперь, никак не выразив своих чувств.

– Вам придется как можно более учтиво и осторожно обосновать отказ, Франчо, – спокойно сказала она. – Итальянка, верно, решила, что придумала очень хитрый и изящный способ испортить нам с вами это лето. Она лопнет от злости, когда получит ваш ответ.

Гойя смотрел на нее в простодушном удивлении. Ему и в голову не пришло, что причиной этого письма, возможно, была вовсе не его живопись, а желание доньи Марии-Луизы насолить своей врагине. Только теперь его осенила догадка, что за всем этим явно стоит Пепа.

Каэтана между тем небрежно разорвала письмо дона Мануэля своими нежными, тонкими, но при этом по-детски пухлыми пальчиками. Он, не сознавая смысла происходящего, как зачарованный следил за ее движениями, и эта картина навсегда, во всех подробностях запечатлелась в его памяти.

– Я – придворный живописец, – произнес он наконец медленно, – а дон Мануэль ссылается на королеву.

– Если мне не изменяет зрение, письмо не от королевы, – ответила Альба и прибавила – негромко, но с металлическими нотками в детском голосе: – Вы, кажется, не обязаны исполнять прихоти дона Мануэля?..

Гойя кипел от бессильной ярости. Неужели она не видит, что он до сих пор еще не назначен первым живописцем короля? Что он зависит от благосклонности доньи Марии-Луизы? С другой стороны, она сидит здесь, в этой скучной Пьедраите, только ради него, и, уехав, он жестоко ее обидит.

– Я могу отсрочить свой отъезд дня на два, на три… – произнес он беспомощно. – Ну, может, на пять. Сославшись на то, что должен закончить здесь портрет.

– Это очень мило с вашей стороны, дон Франсиско, – ответила она с ледяной любезностью, ранившей больнее, чем любая резкость. – Дайте знать мажордому, когда вам понадобится карета.

Он вдруг вновь со всей остротой ощутил ту боль, которую испытал из-за нее в ту ночь, когда ожидал гонца с известием о якобы смертельной болезни своей дочери Элены.

– Да поймите же вы наконец! – прорвало его. – Я не гранд! Я всего лишь художник, обыкновенный художник, который зависит от заказов доньи Марии-Луизы. И… – он мрачно посмотрел на нее, – дона Мануэля.

Она не ответила. Но едва уловимое презрение, написанное на ее невыразимо надменном лице, было красноречивее любых слов.

– Тебе нет никакого дела до моих успехов! – сдавленным голосом произнес он. – Тебе нет дела до моего искусства. Ты думаешь только о своих развлечениях.

Она неспешно ушла, мелкими, твердыми, но легкими шагами.

Гойя простился с маркизой и с доном Хосе.