Первое время связь с Каэтаной давала Гойе чувство удовлетворенности, постоянства, чего он прежде никогда не знал. Но потом, все чаще, даже в минуты наслаждения и восторга, его охватывало беспокойство. И хотя в ее любви он не сомневался, ему не давала покоя ее непредсказуемость. Он никогда не мог предугадать, как она отнесется к тому или иному событию, как воспримет ту или иную картину. Иногда она придавала большое значение тому, что ему казалось безделицей, иногда оставалась вежливо-безучастной к людям или событиям, которые его трогали.

Он пытался найти забвение в работе. Заказы сыпались со всех сторон, дело спорилось, клиенты хвалили его, в деньгах недостатка не было.

Потрет графини Монтихо с четырьмя дочерьми, впрочем, вышел невыразительным, как будто был написан пятнадцать лет назад. Агустин не смог воздержаться от замечания:

– Когда ты пишешь народ, композиция у тебя получается естественной. А аристократы кажутся истуканами.

Гойя сердито выпятил губу. Но тут же рассмеялся.

– Наконец-то я вижу прежнего Агустина! – ответил он и, перечеркнув картину кистью крест-накрест, начал писать ее заново.

Герцогиня де Осуна, его старая добрая знакомая, заказала ему несколько полотен фантастического содержания для своего поместья Аламеда. Он был перегружен работой, но отказать герцогине не мог: он получал от нее заказы и рекомендации, когда был еще малоизвестным художником.

– Да вы, оказывается, просто образец верности, дон Франсиско, – с удивлением и едва уловимым раздражением заметила Каэтана.

Гойя написал для герцогини де Осуна несколько картин с ведьмами и прочей чертовщиной. На одной из них он изобразил превращение одного из участников шабаша в животное; тот уже успел наколдовать себе собачью голову и хвост. На другой летали, плясали ведьмы, полуголые, в остроконечных шляпах, а внизу резвилась прочая безликая нечисть. В центре третьей сам дьявол в образе огромного козла с мощными, изящно изогнутыми рогами восседал на земле в окружении ведьм, воздающих ему хвалу. Все это было легко и непринужденно, причудливо и увлекательно.

– Написано мастерски… – медленно произнес Агустин, посмотрев картины.

– Но?.. – откликнулся Гойя.

– Раньше, когда ты находил что-то новое… – Агустин говорил, осторожно выбирая слова, – оно не долго тебя радовало. Скоро тебе становилось скучно, и ты опять начинал искать что-то новое, для каждого своего замысла. Вот это все… – он пренебрежительно указал на ведьм, – уже было в твоих картинах про инквизицию, только на этот раз оно лишено всякого смысла. Пустота.

– Спасибо, – ответил Франсиско.

Альба, увидев картины, сказала:

– Мило. Герцогине де Осуна понравится.

Гойя разозлился:

– А тебе не нравится?

– А ты веришь в ведьм?

– Ты однажды уже спрашивала меня об этом, – ответил он сердито.

– Тогда ты сказал, что веришь. Потому я и нахожу эти картины милыми.

Гойю ее слова и обрадовали, и огорчили. Иногда – довольно часто – она понимала его живопись глубже, чем кто-либо другой, а порой равнодушно отворачивалась от картины, которая, по его мнению, должна была ее тронуть. Если она что-то одобряла, то одобряла сразу, безоговорочно, если же оставалась к чему-то равнодушна, то навсегда. Он порой, против обыкновения, пытался объяснить ей, почему сделал что-то так, а не иначе, но она слушала рассеянно, ей было скучно, и он умолкал.

Писать ее он тоже больше не пытался. Правда, его прежние портреты герцогини Альбы были с восторгом приняты и ею самой, и всем светом. Только самого его они не радовали. Он считал, что они отражают ее сущность лишь наполовину, а значит, не отражают вовсе. Она уговаривала его написать ее махой – настоящей, а не стилизованной под маху. Но он ее такой не видел и потому отказывался.

Альба была махой лишь отчасти – потому что даже не пыталась скрывать свою дружбу с ним. Она всюду появлялась с ним – в театре, на корриде, на бульваре Прадо. Сначала он гордился этим, но потом ему стало досадно оттого, что его любовь выставляется напоказ; к тому же он не хотел неприятностей. Когда он робко намекал ей на это, она лишь вскидывала брови. Она – Альба, ей не страшны никакие сплетни.

Его приглашали на все приемы, которые устраивались во дворцах герцога и маркизы де Вильябранка. И герцог, и маркиза вели себя так, что невозможно было понять, знают ли они о его отношениях с Каэтаной.

От герцога Франсиско старался держаться подальше; он испытывал к нему нечто вроде презрительной жалости. Когда он видел, как оживляется лицо герцога при звуках музыки, это его трогало. Другие гранды не знали ничего, кроме своего чванства.

Старая маркиза внушала Гойе уважение и симпатию. Она хорошо разбиралась в людях. «Elle est chatoyante», – сказала она однажды о Каэтане, и он успел убедиться в необыкновенной меткости этого замечания. Ему очень хотелось поговорить с ней о Каэтане, но при всей своей естественной любезности она была настолько выше его по происхождению и положению, что он не решался.

Из тех, кто постоянно окружал Каэтану, больше всего раздражал его доктор Хоакин Пераль. Его раздражала превосходная карета, в которой тот разъезжал по городу, спокойная уверенность знатока, с которой он судил обо всем на свете, в том числе о музыке герцога и о его, Франсиско, картинах. Но особенно злило его то, что он, всегда насквозь видевший людей, никак не мог понять характер отношений, связывавших Каэтану с этим доктором. На приветливо-невозмутимом лице Пераля было так же трудно что-либо прочесть, как и в иронично-простодушном взоре Каэтаны. Постепенно само присутствие Пераля стало для Франсиско источником досады. Всякий раз, как только дон Хоакин появлялся, он приказывал себе сохранять спокойствие, но, как правило, тут же отпускал какое-нибудь глупое, неучтивое замечание, которое все воспринимали с удивлением, Пераль же с любезно-снисходительной улыбкой.

Поскольку у доктора не было достойного помещения для приобретенных им за границей картин, герцогиня предоставила ему два зала в своем огромном дворце Лириа и пригласила своих и его друзей ознакомиться с коллекцией.

Это было очень разнородное собрание: фламандские и немецкие мастера, старые малоизвестные итальянские живописцы, один Эль Греко, один Менгс, один Давид, один Гойя, подаренный доктору Каэтаной. Однако за всей этой кажущейся пестротой чувствовалось нечто общее – изысканный, хотя и несколько своеобразный вкус знатока живописи.

– Чего мне, увы, не удалось приобрести, так это Рафаэля, – пожаловался Пераль Каэтане и гостям. – Следующему поколению, возможно, покажется, что мы переоценивали Рафаэля, но я ничего не могу с собой поделать: любое из висящих здесь полотен я не раздумывая отдал бы за картину Рафаэля. Вы, похоже, не разделяете моего восторга, дон Франсиско, – дружелюбно обратился он к Гойе, – и, разумеется, имеете на то все основания. Но может, вы поделитесь с нами своими соображениями на этот счет?

– Это отняло бы у нас очень много времени, дон Хоакин, – грубо ответил Франсиско. – Да и польза от моих соображений была бы невелика. Вы с таким же успехом могли бы попытаться объяснить мне какие-нибудь свои медицинские истины.

Доктор Пераль не моргнув глазом с той же приветливой миной заговорил на другую тему, обращаясь к остальным.

Каэтана хотя и продолжала улыбаться, но отнюдь не намерена была прощать Франсиско его неприличную выходку. Когда по традиции подобных вечеров начался бал, она, приказав играть уже выходящий из моды менуэт, предложила Гойе быть ее кавалером. Тот понимал, что, танцуя грациозный менуэт со своей медвежьей фигурой, к тому же затянутой в парадное платье, доставит публике немало удовольствия. Не желая играть роль паяца, он недовольно заворчал, но Каэтана так взглянула на него, что он подчинился и испил горькую чашу до дна. Домой он вернулся в ярости.

В середине июля двор, по обыкновению, отправлялся в расположенный в горах замок Сан-Ильдефонсо, чтобы провести жаркие месяцы на свежем воздухе. Каэтана, как первая статс-дама, должна была уехать вместе с королевой, и Франсиско уже с тоской предвидел долгое, унылое лето в одиночестве. Но в один прекрасный день она сообщила:

– Дону Хосе нездоровится, он слишком плохо себя чувствует, чтобы жить в такую жару при дворе. Я попросила отпуск и хочу все лето провести вместе с ним в нашем загородном поместье Пьедраита. Мы просим вас, дон Франсиско, отправиться с нами в Пьедраиту. Вы напишете портреты дона Хосе и доньи Антонии, а может, соблаговолите написать и меня. Времени у нас там будет много; мы будем позировать вам сколько пожелаете.

Франсиско просиял. Он понимал, что для Каэтаны это – жертва. Жертва ради него. Потому что при всей антипатии к королеве она предпочитала жизнь при дворе скуке летних месяцев в загородном дворце.

На следующий день, после утреннего туалета, донья Мария-Луиза попросила герцогиню Альбу задержаться. Она выразила пожелание, чтобы пребывание в Пьедраите укрепило здоровье дона Хосе, а также одобрила намерение доньи Каэтаны составить компанию своему супругу.

– Это обстоятельство полезно еще и тем, что при дворе и в городе будет меньше пищи для сплетен о первой статс-даме, – прибавила она дружелюбно.

– Вы правы, мадам, – елейным голосом ответила Альба. – При нашем дворе трудно уберечь себя от слухов. Я не перестаю удивляться, с кем только меня не связывала молва – то с графом де Теба, то с доном Агустином Ланкастером, то с графом Фуентесом, то с герцогом Трастамарой, – я могла бы назвать еще с дюжину имен.

Дерзость ее ответа состояла в том, что все перечисленные мужчины считались любовниками самой королевы.

– Мы с вами, донья Каэтана, обе любим порой пренебречь этикетом и поиграть в маху, – все так же приветливо произнесла донья Мария-Луиза. – Вы можете позволить себе это потому, что молоды и красивы, я – потому, что я милостью Божией – королева. Но мне это делать сложнее, поскольку моя молодость миновала и для иного мужчины я недостаточно хороша собой. Мне приходится компенсировать этот изъян умом и жизненным опытом. Как вам известно, я заменила несколько зубов алмазными – чтобы было удобнее кусать и грызть… – она сделала небольшую паузу и улыбнулась, – когда мне этого хочется.

Альба тоже улыбнулась. Но это была неестественная улыбка, как у обряженных пастушками дам на шпалерах. Слова итальянки дышали угрозой.

– В Пьедраите мы будем жить как отшельники, – ответила она. – Мы пригласили только живописца Гойю. Он жалуется, что никак не может написать мой портрет, которым бы сам остался доволен, – весело пояснила она.

– Я вижу, вы любите искусство и предоставляете своему живописцу возможность получше вас изучить. Так позаботьтесь о том, герцогиня Альба, – прибавила донья Мария-Луиза небрежно, – чтобы не давать больше повода для сплетен.