Недели через три Гойю навестил Мигель.

– Радостное известие – Пабло Олавиде в безопасности. Дон Диего переправил его через границу, – сообщил он.

Хотя Гойя и был поглощен собственным счастьем и своими делами, спасение Олавиде обрадовало его. Как и бегство аббата. Он понимал, что дон Диего очень не скоро сможет вернуться в Испанию. А может, и вовсе никогда больше не увидит родины. Ему вспомнилось, как он сам, еще юношей, вынужден был бежать, когда нашли того убитого. Он отчетливо, словно это случилось сегодня, увидел, как исчезает в морской дымке белое побережье Кадиса, почувствовал жгучую боль от сознания, что, может быть, навсегда покидает Испанию. А ведь он тогда был юн; смертельная опасность осталась позади, перед ним открывались дивные голубые просторы. Дон Диего же немолод, и привычную приятную жизнь он сменил на неизвестность. Если бы ему, Франсиско, пришлось бежать сегодня, он бы этого не перенес. Ничего страшнее он и представить себе не мог. Покинуть Мадрид, Сарагосу, двор, корриду, Хосефу и детей, славу, мах, свой дом, свою карету и ее, Каэтану, – нет, это невозможно, это было бы равносильно смерти.

Мигель сидел в своей любимой позе, заложив ногу за ногу, белое, чуть припудренное приветливое лицо его с ясным челом было спокойным. И все же Гойя, вернувшись из своих мимолетных воспоминаний и взглянув на гостя острым взглядом, прочел в его глазах едва уловимую тревогу.

– Граф Кабаррус, – нарочито небрежным тоном продолжал дон Мигель, – давно настойчиво предлагал донье Лусии навестить старую подругу, его дочь, мадам Тальен, и вот теперь, когда и Олавиде, и аббат в Париже, он принял это предложение. Вместе с обоими друзьями донья Лусия при поддержке ее влиятельной подруги, несомненно, могла бы многого добиться для пользы Испании.

Гойя на мгновение опешил. Но тут же понял, что произошло на самом деле. Ему стало жаль друга. Мигель подобрал Лусию, хорошенькую, забавную потаскушку, на улице и сделал из нее одну из первых дам столицы. Бедный Мигель! С каким рыцарским великодушием он выгораживает ее и заботится о ее репутации.

Как бы то ни было, Франсиско не думал, что она способна на такую страсть. Благо бы она побежала вслед за каким-нибудь франтом вроде маркиза де Сан-Адриана или за другим лощеным аристократишкой. Но за аббатом, толстым, стареющим чудаком без состояния, без титула! Не говоря уже о том, каким жалким он будет выглядеть в Париже – старый авантюрист, беглый чиновник инквизиции. Да, женщина – существо непостижимое.

Вечером сеньор Бермудес сидел один у себя в кабинете, разбирая материалы для своей энциклопедии искусств. Он думал, что это занятие отвлечет его от неприятных мыслей. Но какая-то непреодолимая сила влекла его прочь от рабочего стола к портрету Лусии.

Франсиско был прав: мерцающий, неверный свет, наполняющий пространство картины, и эта глубоко запрятанная двусмысленность, это тонкое лукавство под маской обаятельной женственности – вот она, вся правда об этой женщине! Все здесь чуждо линейности, ясности, все – хаос, как внутри, так и снаружи. А он, глупец, возомнил, что сможет приручить дикую, не поддающуюся дрессировке маху!

Он всегда переоценивал себя. Запоздалый, неисправимый гуманист, Дон Кихот, свято веривший в Божественную власть разума, в победу духа над глупостью масс. Какая чудовищная самонадеянность! Разум обречен на вечное бессилие, на холод и одиночество.

Ему вдруг вспомнился один вечер, который он провел вместе с Олавиде. Тот восторженно рассказывал ему о своих планах изгнать из Сьерра-Морены диких зверей и превратить этот пустынный край в цветущий сад. Два-три года казалось, что его эксперимент вот-вот увенчается успехом, но потом ему пришлось заплатить за свою наивность страшную цену, а злосчастная местность вновь стала такой же дикой, как прежде. Та же участь постигла и его, Мигеля. Никогда просвещенному уму не удастся изгнать из темных недр человека грубость, дикость, жестокость, никогда разум не обратит варварство в культуру.

Впервые он по-настоящему ощутил свое жалкое бессилие, когда увидел Олавиде в церкви Сан-Доминго сидящим на помосте в санбенито. Желанная метаморфоза всегда длится лишь мгновение, затем человек снова падает во мрак своего невежества и превращается в дикого зверя, каким был и каким останется. Во Франции силы разума на два года вывели массы на свет, а потом снова наступила ночь необузданных инстинктов, еще более черная и страшная, чем прежде.