С тех пор как аббат увидел Пабло Олавиде на помосте для осужденных еретиков, он почти физически ощущал приближающуюся опасность, которая с каждым днем, с каждым часом становилась все отчетливей. Он знал, что Лоренсана ненавидит его – друга свергнутого Сьерры, внутреннего врага инквизиции. Времени для бегства у него оставалось все меньше, но он не мог найти в себе силы расстаться с Мадридом и с Лусией.

Мануэль клялся и божился, что сумеет защитить его, но аббат не очень-то в это верил. Было лишь одно средство остановить Лоренсану: Мануэль должен был прямо сейчас – именно сейчас – вырвать Олавиде из лап инквизиции.

Аббат и Мигель убеждали его помочь Олавиде бежать. Мануэлю и самому жег душу стыд при воспоминании о позорном судилище в церкви Сан-Доминго, и он был бы рад перечеркнуть планы заносчивых церковников. Но, хорошо понимая опасность этого предприятия, он не решался действовать, не заручившись поддержкой королевы, а та вряд ли одобрила бы его затею. Мария-Луиза, раздраженная его затянувшимся романом с Пепой, то и дело устраивала ему сцены ревности, старалась уязвить его, насмехалась над ним из-за его поражения в деле Олавиде. Скорее всего, она предложит ему самому расхлебывать кашу, которую он заварил.

Он уверял своих либеральных друзей, что не даст заживо похоронить Олавиде в херонском монастыре; похищение же осужденного еретика – дело щекотливое, и ему необходимо время, чтобы привлечь на свою сторону короля.

Пока что он боролся против инквизиции на другом фланге. Необходимо было укрепить испанскую валюту, которая после войны становилась все более неустойчивой, и заграничные банкиры изъявили готовность разместить довольно внушительный испанский заем. Однако эти смелые финансисты, к сожалению, были евреи. Инквизиция столетиями делала все возможное, чтобы ни один иудей не осквернил своим присутствием испанскую землю; банкиры же, согласившиеся оздоровить финансы Испании, настаивали на том, чтобы им предоставили возможность самим ознакомиться с положением дел в испанской экономике. Дон Мануэль доложил об этом королеве и назвал сумму займа: двести миллионов. Мария-Луиза не имела ничего против того, чтобы ее министр обратился к Великому инквизитору с вежливой, но настойчивой просьбой разрешить упомянутым господам въезд в страну.

Лоренсана сразу же ответил решительным отказом. Его пригласили к королю, и в присутствии дона Мануэля состоялась беседа, в которой дон Карлос проявил необычную для него твердость. Все, чего удалось добиться Великому инквизитору, – это то, что въезд в страну был разрешен лишь двум евреям и что во все время их пребывания в Испании – разумеется, негласного – они должны были находиться под надзором инквизиции.

Еврейские гости, месье Бёмер из Антверпена и некий господин Перейра из Амстердама, стали настоящей сенсацией в Мадриде, все поборники прогресса наперебой старались оказать им знаки внимания и дружбы. Ховельянос пригласил их к себе на чашку чая. Даже герцогиня Альба устроила прием в их честь.

Гойя, воспользовавшийся этой возможностью, чтобы поближе рассмотреть евреев, был разочарован: они выглядели совершенно иначе, чем евреи на картинах Рембрандта. Месье Бёмер, придворный ювелир трагически погибшей Марии-Антуанетты, оказался просто элегантным французом, каких он видел сотни, а господин Перейра говорил на чистейшем кастильском наречии. С грандами еврейские гости вели себя как с равными.

Лоренсана, крайне раздраженный тем, что во время его правления воздух столицы был отравлен ядовитым дыханием ненавистных иудеев, ужесточил борьбу с вольнодумством. В последние годы инквизиции приходилось мириться с тем, что влиятельные люди государства хранили у себя запрещенные книги. Теперь участились обыски в домах, а в канцелярии Священного трибунала копились новые обвинительные материалы.

Однажды, вернувшись домой в неурочное время, аббат увидел, как из двери его жилища выходит некий Лопес Хиль, который был ему известен как соглядатай инквизиции. Он бросился к дону Мануэлю с просьбой не допустить повторения суда над Олавиде, заклинал его предостеречь Лоренсану или, лучше, поскорее организовать бегство Олавиде.

Министра тронули слова, а еще больше тревога дона Диего. Он поспешил успокоить его расплывчатыми обещаниями предпринять соответствующие шаги. Но так и не смог преодолеть нерешительности.

И тут на помощь ему пришел сам Великий инквизитор. В последнее время многие духовные писатели стали в своих сочинениях призывать народ сжечь крамольные книги Ховельяноса, Кабарруса и Кинтаны и раз и навсегда внушить этим авторам, что Испания – католическая страна. Теперь же в одном особенно ядовитом памфлете и вовсе было написано, что в распространении и восхвалении грязных и богомерзких книг нет ничего удивительного, поскольку сам премьер-министр страны в союзе с королевой подает подданным пример неслыханной распущенности.

Когда полиция вручила дону Мануэлю злосчастную брошюру, он обрадовался: на сей раз Лоренсана зашел слишком далеко. Он показал пасквиль королеве. Та прочитала и со зловещим спокойствием сказала:

– Пора дать этому Лоренсане по рукам.

– Ваше величество, как всегда, правы.

– А ты, конечно, рад, что я снова устраняю последствия твоих ошибок и глупостей.

– Вы имеете в виду дело Олавиде, мадам? – с невинным видом спросил Мануэль и продолжил: – Кстати, мне кажется, Олавиде следовало бы вырвать из их плена и тайно вывезти из страны.

– Я поговорю с Карлосом, – ответила Мария-Луиза.

Она поговорила с Карлосом, потом Мануэль поговорил с Мигелем, Мигель с аббатом, а аббат с Великим инквизитором.

Последний разговор велся на латыни. Аббат прежде всего заявил, что выступает в этих переговорах не как скромный слуга Святой инквизиции, говорящий с ее главою, а как частное лицо. Результат беседы и ее последствия весьма важны для дона Мануэля и самого католического короля. Лоренсана отметил, что это очень полезное сведение. Может быть, дон Диего будет столь любезен сообщить дону Мануэлю – тоже, разумеется, неофициально, – с тем чтобы тот передал это его величеству, что, к сожалению, множатся серьезные улики против бывшего Великого инквизитора Сьерры и что осуждение его неизбежно.

– Брат мой, – продолжал он, – ты, хорошо зная этого человека, должен был предвидеть нечто подобное.

– Я знаю его, отче, – отвечал аббат, – и знаю тебя и потому предвидел это.

– Работаешь ли ты все еще над тем документом, брат мой, который он поручил тебе составить? – спросил Великий инквизитор.

Голос рассудка подсказывал дону Диего, что нужно дать отрицательный ответ, но его мятежное сердце не позволило ему сделать это.

– Я не получал повеления прервать этот труд, – ответил он на блестящей латыни. – По воле Господа Всемогущего луна то растет, то убывает. По воле Господа Всемогущего Святая инквизиция являет нам то милосердие, то суровость. Поэтому я, недостойный слуга Божий, дерзнул предположить, что труд сей, возможно, когда-нибудь все же пригодится.

– Боюсь, брат мой, что ты более преуспел в суетных предположениях, нежели в истинной вере, – молвил Лоренсана. – Но перейдем к делу. Говори, с чем пришел! – произнес он властным тоном.

– Князь Миротворец хотел бы обратить твое внимание, отче, на то, что осужденный еретик Пабло Олавиде весьма тщедушен. И если его немощная плоть не выдержит выпавших на его долю испытаний – сейчас, когда он находится во власти Святой инквизиции, это, как опасается Князь Миротворец, навлечет на католического короля и на Испанию упреки всей Европы. Поэтому Князь Миротворец просит тебя, reverendissime[74], явить особую заботу о здоровье еретика.

– Ты знаешь, брат мой, что число дней, отпущенных человеку, определяет не Святая инквизиция, а Святая Троица.

– Это так, отче, – отвечал дон Диего. – Но если Святой Троице угодно будет сократить дни еретика настолько, что он завершит свой земной путь, еще будучи во власти Святой инквизиции, то, reverendissime, католический король может усмотреть в этом знак неодобрения Всевышнего. И его величество, возможно, сочтет необходимым просить Святой престол о смене иерархов Святой инквизиции.

Лоренсана с полминуты молчал.

– Чего же дон Мануэль требует от Святой инквизиции? – резко спросил он наконец.

– Ни Князь Миротворец, ни католический король не помышляют о том, чтобы вмешиваться в дела Короля королей, чье правосудие здесь, на испанской земле, представляешь ты, отец мой, – с особой учтивостью ответил аббат. – Они лишь просят тебя подумать о том, что немощное тело упомянутого еретика нуждается в целительных водах. Не угодно ли будет тебе, отец мой, рассмотреть возможность послать еретика на воды? Князь Миротворец был бы очень рад получить от тебя не позднее чем через три дня известие о принятом тобой решении.

– Благодарю тебя, брат мой, за твое сообщение, – ответил Лоренсана. – Я никогда не забуду о той заботе, которую проявили обо мне ты и твой господин.

Во все время разговора аббат наслаждался разницей между своей изысканной латынью и грубыми, примитивными оборотами речи Великого инквизитора.

Лоренсана не замедлил коротко и деловито сообщить премьер-министру, что Святая инквизиция намерена послать раскаявшегося еретика Пабло Олавиде для восстановления его ослабленного здоровья в Кальдес-де-Монбуи, где он сможет принимать теплые целительные ванны.

– Итак, сеньоры, теперь вы мною довольны? – гордо спросил дон Мануэль своих друзей Мигеля и дона Диего.

– А как вы представляете себе дальнейшее развитие событий? – ответил аббат вопросом на вопрос.

Дон Мануэль лукаво ухмыльнулся:

– В этом деле я как раз отвел вам довольно важную роль, дорогой мой. Я давно собирался отправить в Париж чрезвычайного посла с тайным поручением, связанным с переговорами об альянсе. Прошу вас взять на себя эту миссию, дон Диего. Вы получите особые полномочия, все подданные короля будут обязаны оказывать вам всяческую помощь. По дороге в Париж вам придется сделать небольшой крюк и навестить вашего друга Пабло Олавиде на водах. Думаю, вы без труда сможете уговорить его совершить продолжительную прогулку, а если он, сбившись с пути, вдруг окажется на французской земле, это его дело.

Аббат, обычно во всеоружии остроумия и красноречия, на этот раз побледнел и ответил не сразу. Ему очень хотелось принять предложение дона Мануэля и, собственноручно вырвав Олавиде из лап Лоренсаны, переправить его через Пиренеи. Но тогда он вынужден будет остаться во Франции, причем не на время, а навсегда. В противном случае его, совершившего такое чудовищное злодеяние – похищение осужденного еретика, – не сможет защитить никто, даже сам король. Великий инквизитор схватит его и – он видел лютую ненависть в его глазах – отправит на костер под ликующие вопли народа.

– Благодарю вас, дон Мануэль, – ответил он наконец. – Прошу вас дать мне один день на размышление. Я не уверен, что гожусь на подобные приключения.

Он поговорил с Лусией. Объяснил ей, что его сердце и его взгляды велят ему взять на себя этот крест, но ему не хватает решимости добровольно и навсегда лишить себя отечества и ее общества.

Лусия в этот раз была более задумчива, чем обычно.

– Разве Олавиде в свое время не создал в Париже новую Испанию? – ответила она ему. – Вы ведь сами рассказывали мне об этом. Почему бы вам не сделать сейчас то же самое вместе с Олавиде?

Он молчал.

– Я хорошо знала мадам Тальен[75], – продолжала она, – когда она еще жила здесь и носила имя Кабаррус. Могу даже сказать, что была дружна с ней. Мне очень хотелось бы повидать ее. Я слышала, она пользуется влиянием в Париже. Как вы полагаете, дон Диего, я могла бы послужить Испании в Париже?

Дон Диего, тонкий политик, мягкий, остроумный циник, покраснел, как юноша, впервые услышавший из уст девушки «да»:

– Вы могли бы… Вы хотите…

Это было все, что он смог сказать.

– Как вы думаете, сколько времени вам понадобится, чтобы добраться до первого французского селения? – деловито спросила Лусия.

Дон Диего на минуту задумался.

– Две недели, – ответил он затем. – Да, через две недели мы будем в Сербере[76].

– Если я решусь отправиться вслед за вами, мне потребуется какое-то время на подготовку. – Она посмотрела на него. – Остановитесь, пожалуйста, в Сербере на недельку, прежде чем продолжить путешествие в Париж.

Грузный, элегантный, остроумный дон Диего мгновенно преобразился и стал похож на сияющего от счастья мальчишку.