Гойя работал над своим светлым праздником святого Исидро. Работал самозабвенно, радостно. Он был один в мастерской. И вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Да, это был гость, вошедший без стука, человек в облачении посланника Святой инквизиции.

– Благословен Господь наш Иисус Христос, – сказал он.

– Во веки веков, аминь, – ответил Гойя.

– Дон Франсиско, не угодно ли вам будет подтвердить, что я вручил вам письмо Святой инквизиции? – учтиво произнес гость.

Он протянул Гойе бумагу, тот расписался, посланник передал ему письмо, Гойя, взяв его, перекрестился.

– Благословенна Пресвятая Дева Мария, – сказал гость.

– Трижды благословенна, – ответил Гойя, и посланник удалился.

Гойя опустился в кресло, держа запечатанное сургучной печатью письмо в руке, не решаясь прочесть его. В последнее время много говорили о том, что инквизиция намерена объявить приговор дону Пабло Олавиде не публично, а на auto particular, закрытом аутодафе, на которое приглашаются только избранные гости. Получить такое приглашение было и почетно, и опасно: оно равнозначно суровому предостережению. Гойя почти не сомневался, что письмо в его руке содержало именно такое приглашение. Он только теперь почувствовал весь ужас внезапного и бесшумного появления зловещего посланника. Долго сидел он в изнеможении, с дрожащими коленями, прежде чем прочесть письмо.

Когда он сообщил о приглашении Хосефе, та до смерти испугалась. Вот и исполнилось то, что предсказал ее брат: распутная жизнь Франчо привела его в конце концов в ряды еретиков. И грозное решение служителей Священного трибунала было, вероятно, вызвано не столько дружбой с безбожниками, сколько дерзко выставляемой напоказ любовной связью с герцогиней Альбой. Самое печальное заключалось в том, что ее Франчо и в самом деле был еретик. А еще хуже было то, что она привязалась к нему так, как только можно привязаться к человеку. И если ее будут пытать в инквизиции, она не скажет против Франчо ни слова. Изо всех сил стараясь сохранить на своем замкнутом, надменном лице достойной дочери Байеу спокойствие, она сквозь зубы произнесла:

– Да благословит тебя Пречистая Дева Мария, Франчо.

Даже Альба, услышав от него о приглашении, невольно вздрогнула и помрачнела, но тут же взяла себя в руки.

– Вот видите, дон Франсиско, какая вы важная персона, – сказала она.

Великий инквизитор Лоренсана пригласил в свидетели триумфа Священного трибунала самых известных людей королевства – не только дона Мигеля, Кабарруса, Ховельяноса, но даже дона Мануэля. Ватикан рекомендовал не устраивать для Олавиде публичного аутодафе, чтобы не раздражать короля, но и не скрывать от общественности осуждение еретика. И Великий инквизитор распорядился провести auto particular «при открытых дверях», чтобы, несмотря на отсутствие широкой публики на процессе, в унижении еретика приняло участие все население Мадрида.

За неделю до мрачного торжества по улицам Мадрида стали разъезжать всадники c барабанами, охотничьими рогами и трубами – служители и секретари Святой инквизиции, – и герольд объявлял народу, что во славу Божию и во укрепление католической веры Священный трибунал проведет в церкви Сан-Доминго-эль-Реаль заседание «при открытых дверях», на которое приглашаются все христиане, ибо это священное действо тождественно богослужению.

Накануне в упомянутую церковь принесли зеленый крест и хоругвь Святой инквизиции. Крест нес приор доминиканцев, сопровождавшие его монахи с факелами пели мизерере[69]. На расшитой золотом хоругви из пурпурной камки были изображены герб короля и герб Святой инквизиции – крест, меч и розга. За хоругвью несли вырытые из земли гробы с телами умерших еретиков, которым должны были вынести приговоры, а также изображения преступников, бежавших от преследования. Улицы заполнили огромные толпы горожан, преклонявших колени перед хоругвью и зеленым крестом.

На следующий день, ранним утром, в церкви Сан-Доминго-эль-Реаль собрались приглашенные гости: министры, генералы, ректор университета, известные писатели – все влиятельные люди, подозревавшиеся в вольнодумстве; пренебречь приглашением и не явиться на такое торжество – даже в случае болезни – было равносильно признанию в ереси.

Насладиться своим триумфом приехали и те, по чьей вине Олавиде оказался в заточении: архиепископ Гранадский Деспуг, епископ Осмский, брат Ромуальд из Фрайбурга, овцеводы из Месты, лишившиеся из-за поселений Олавиде своих даровых пастбищ.

Все они, друзья и враги, сидели на одной большой трибуне, напротив которой пока еще пустовала вторая трибуна – для членов Священного трибунала. Над головой у них висело знаменитое изображение святого Доминика[70]: он лежит на земле, обессилевший от самобичевания, и в уста его струится молоко из груди Всемилосердной Пресвятой Девы Марии.

Посреди церкви был установлен помост, на котором стояли гробы умерших еретиков и завешенные черной тканью кресты с привязанными к ним изображениями их беглых собратьев; еще один помост предназначался для живых еретиков.

Тем временем снаружи к церкви приближалась процессия судей и преступников. Впереди двигался мурсийский кавалерийский полк, замыкала шествие африканская конница. Остальные солдаты мадридского гарнизона были выстроены вдоль улиц. Служители инквизиции шли двумя вереницами, между ними – еретики.

На паперти Великого инквизитора и его свиту встретил клир церкви Сан-Доминго. За Лоренсаной шествовал председатель Священного трибунала столицы, доктор дон Хосе де Кеведо, в сопровождении трех почетных секретарей, грандов первого класса, за ними шли шесть действительных секретарей, в том числе аббат дон Диего. Когда процессия вошла в церковь, гости опустились на колени.

Через минуту еретики поднялись на свой помост. Их было четверо. Они сели каждый у подножия завешенного черным креста, на низкую скамью, напротив помоста с гробами.

Одеты они были в санбенито – позорное платье, грубую желтую рубаху, больше похожую на мешок, с Андреевским крестом, на шее у каждого болталась пеньковая веревка, голову покрывал высокий колпак, босые ноги были обуты в грубые желтые тряпичные башмаки, в руках они держали погасшие зеленые свечи.

Гойя с глубоким волнением смотрел на обреченных грешников, на их позорную одежду. Такие санбенито были вывешены во всех церквях, и он вдруг вспомнил, как впервые, еще совсем маленьким мальчиком, услышал, что означает это позорное платье. То было старинное санбенито, разрисованное страшными чертями, которые низвергают грешников в преисподнюю; над ним были указаны имя и преступление еретика, носившего его сто лет назад или еще раньше. Франсиско на всю жизнь запомнил тогда ужас и благоговейный трепет от мысли, что потомки этого еретика до сих пор исторгнуты из среды праведных христиан.

С жадным вниманием, как одержимый, искал он глазами Пабло Олавиде. Потому что в своих санбенито и в колпаках еретики были почти неотличимы друг от друга. Все четверо сидели с серыми, погасшими лицами, чуть склонившись вперед; среди них, кажется, была женщина.

У Франсиско была острая память на лица, он отчетливо видел Пабло Олавиде, с которым встречался много лет назад. Это был тщедушный, изящный, подвижный мужчина с приветливым умным лицом. Теперь же Франсиско понадобилось время, чтобы распознать Олавиде среди четверых осужденных, ибо у него больше не было лица: оно стерлось и погасло.

Один из секретарей поднялся на кафедру и прочел слова клятвы, обязывающей всех присутствующих беспрекословно повиноваться Святой инквизиции и неукоснительно преследовать любую ересь. Все ответили: «Аминь».

Затем приор доминиканцев произнес краткую, но страстную проповедь:

– Востани, Господи, и сотвори суд Твой! Священный трибунал и этот помост с грешниками, обреченными на страдания, являют собой назидательный пример тому, что всем нам суждено однажды испытать на Страшном суде. Но, Господи, спросят маловеры, разве нет у Тебя иных врагов, кроме иудеев, мусульман и еретиков? Разве не оскорбляет денно и нощно имя Твое Святое бесчисленное множество иных грешников иными грехами и преступлениями? Да, ответит Господь, но это малые грехи, которые Я прощаю. Непримиримый гнев Я обращаю лишь на иудеев, мусульман и еретиков, ибо они оскверняют Имя Мое и Славу Мою. Именно это хотел сказать Давид, взывая ко Господу: «Отрини от Себя милосердие, исходящее из Твоего безграничного сострадания. Востани, Господи, и сотвори суд Твой! Сокруши гневом Твоим язычников и безбожников». И именно этими словами руководствуется сегодня Священный трибунал.

Потом начали зачитывать приговоры. Оказалось, что вместе с Пабло Олавиде судят простых людей без титулов и званий, по-видимому, чтобы показать, что перед судом инквизиции все равны, как знать, так и чернь.

Первым был назван Хосе Ортис, повар, ранее обучавшийся в Паленсийской семинарии. Он позволил себе усомниться в чудотворной силе образа Девы Марии дель Пилар. Еще он заявил, что самое страшное, что может случиться с ним после смерти, – это быть съеденным собаками. Последнее было признано незначительной ересью, поскольку и тела мучеников иногда становились добычей собак, хищных птиц и даже свиней. В первом же его заявлении судьи усмотрели кощунственное отрицание незыблемых вероучительных истин. Его приговорили к позорному шествию по городу и двумстам ударам плетью, после чего его должны были передать светским властям, и его ждала пятилетняя каторга на галерах.

После него настал черед владелицы книжной лавки Констансии Родригес. Среди ее товара были обнаружены семнадцать запрещенных книг, три из которых были в поддельных переплетах, с заведомо ложными названиями. Кроме обычных «побочных наказаний» – ссылки, конфискации имущества и тому подобного, – она была приговорена к бесчестью – vergüenza: ее должны были провести по городу обнаженной до пояса, предшествуемой герольдом, которому надлежало объявлять ее вину и назначенную ей кару.

Лиценциат Мануэль Санчес Веласко богохульствовал у стен церкви Сан-Каэтано, утверждая, что этот святой не в силах ему помочь, и тому подобное. Он отделался мягким наказанием: пожизненное изгнание из Мадрида и лишение права занимать государственные должности или отправлять какое-либо почетное ремесло.

Приговоры читались медленно, с подробнейшим перечислением всех доводов и доказательств. Приглашенные гости слушали со скукой и в то же время с волнением, все ждали приговора Олавиде. Но сердца их сжимались от жалости к этим несчастным узникам в нелепых санбенито, жизнь которых была безвозвратно потеряна из-за одного неосторожного слова, и к этой жалости примешивался страх перед Священным трибуналом, у которого повсюду были глаза и уши, нацеленные на легкомысленные слова и поступки, и который мог уничтожить любого, кого назначит своей жертвой.

Наконец был назван Олавиде, причем со всеми его титулами: бывший аудитор вице-королевства Перу, бывший губернатор Севильи, бывший генерал-губернатор Новых Поселений, бывший магистр ордена Сантьяго, бывший кавалер Андреевского креста.

В переполненной церкви стало очень тихо, когда вперед вывели маленького человечка в огромном колпаке. Он пытался идти сам, шаркая нелепыми желтыми тряпичными башмаками по каменным плитам, но священнику и служителю, которые его вели, приходилось поддерживать, а временами просто тащить его.

Так как он явно не в силах был стоять, ему предложили сесть. Он бессильно опустился на скамью, навалившись грудью на низкие перильца, ограждающие место для обвиняемого, и поникнув головой в нелепом остроконечном колпаке. А вокруг сидели премьер-министр и ректор университета и многие другие сановники, ученые и писатели, его бывшие друзья, и те жалкие нечестивцы – его враги, и все они стали свидетелями его позора.

Приговор был подробным, взвешенным и продуманным, изобиловал цитатами из богословских книг. Обвиняемый, признав за собой вину в неосторожных высказываниях, утверждал, что никогда не отступал от истинной католической веры и не впадал в преступную ересь. Однако Святая инквизиция изучила записи и книги обвиняемого, допросила семьдесят двух свидетелей, и вина Пабло Олавиде была доказана. Он заявлял, что не верит в чудеса. Опровергал ту истину, что некатоликам уготован ад. Говорил, что многие императоры языческого Рима добродетельней иных христианских монархов. Упрекал Отцов Церкви и схоластов в том, что они препятствуют развитию человеческого духа. Высказывал сомнения в том, что молитва способна предотвратить неурожай. Это больше чем неосторожные высказывания, это – ересь. Кроме того, Олавиде хранил у себя множество запрещенных рукописей; он посещал в Швейцарии слугу Антихриста, известного безбожника Вольтера, чтобы выразить тому свое почтение и дружеские чувства, а в его архиве были найдены адресованные ему письма от этого заклятого еретика. Кроме того, обвиняемый при свидетелях заявлял, что колокольный звон не спасает от грозы. А во время морового поветрия распорядился, чтобы умерших хоронили не на церковных кладбищах, а подальше от городов и весей, в неосвященной земле. Одним словом, вина Пабло Олавиде в ереси была неопровержимо доказана в ста шестидесяти шести случаях.

Перечисление этих ста шестидесяти случаев длилось более двух часов. В конце второго часа Олавиде потерял сознание. Ему побрызгали в лицо водой, и когда он через несколько минут пришел в себя, чтение продолжилось.

– На основании изложенного, – сказал наконец судья, – мы объявляем его изобличенным еретиком, недугующим членом христианской общины и приговариваем его к примирению с церковью через покаяние и отречение от ереси.

Ему назначили епитимию: провести восемь лет в капуцинском монастыре в Хероне. С ней были сопряжены обычные побочные наказания: имущество его подлежало конфискации, ему пожизненно запрещалось даже приближаться к Мадриду и ко всем королевским резиденциям; то же касалось королевства Перу и Андалусии, а также поселений в Сьерра-Морене. Кроме того, он лишался права носить почетные титулы и занимать государственные должности. Ему воспрещалось быть лекарем, аптекарем, учителем, адвокатом, откупщиком, ездить на лошади, носить украшения, а также платье из шелка или тонкой шерсти; он должен был довольствоваться только грубым сукном. По истечении восьми лет, которые ему надлежит прожить в монастыре в Хероне, его позорное одеяние – санбенито – должно остаться в церкви Новых Поселений и висеть рядом с перечнем его преступлений как предостережение для благочестивых христиан. Побочные наказания распространялись и на его потомков до пятого колена.

В церкви горело много свечей, было душно, и в то же время откуда-то веяло могильным холодом. Священники в своих старинных облачениях – рясах и мантиях, – сановники в парадных мундирах тихо сидели, усталые и возбужденные, тяжело дыша, и слушали.

Аббат дон Диего, как один из секретарей Святой инквизиции, сидел среди судей. Он был другом Великого инквизитора Сьерры, которого Лоренсана свергнул и обвинил в ереси, и Лоренсана, разумеется, знал, что этот свергнутый Великий инквизитор поручил аббату составить меморандум о том, как изменить судопроизводство инквизиции в духе времени. Поэтому дон Диего прекрасно понимал, что и сам мог бы сидеть на помосте в позорном платье, как Олавиде. Лоренсана не решался пока трогать его только потому, что он был другом и официальным библиотекарем дона Мануэля. Но он, без сомнения, уже значился в списке тех, кому предстояло разделить участь Олавиде, и после этого аутодафе мог быть арестован в любой момент. Ему следовало бы давно уехать за Пиренеи и скрыться. Единственной причиной, по которой он не сделал этого до сих пор, была донья Лусия. Он не мог покинуть Испанию, не завершив ее политическое воспитание, не мог жить, не видя ее.

Дон Мануэль сидел в первом ряду вельмож. Ему нестерпимо хотелось встать и покинуть церковь, разодрав тишину гулкими шагами. Его друзья были правы: ему не следовало допускать этого позорного лицедейства. Но он недооценил дерзость Лоренсаны, и когда тот объявил о предстоящем аутодафе, было уже поздно что-либо предпринимать. Отменить объявленное аутодафе было бы равносильно святотатству и неизбежно привело бы к его отставке. И все же это неслыханное бесчинство, что какой-то Лоренсана позволяет себе так безбожно глумиться над таким человеком, как Олавиде, которому он недостоин развязать ремень обуви! А с другой стороны, Пепа права: это не сеньор Франсиско Лоренсана глумится над ним, а Ватикан, Святой престол – сама церковь. По закону, надев мантию Великого инквизитора, даже такой недостойный человек, как Лоренсана, становится воплощением Божественной справедливости, и бороться с ним и грешно, и опасно. И тем не менее он не подведет, не разочарует своих друзей, мысленно поклялся дон Мануэль. Он не позволит Лоренсане пойти дальше этого жалкого лицедейства, не потерпит, чтобы тот продолжил травить Олавиде и затравил его насмерть.

Франсиско Гойя смотрел на осужденного c глубоким состраданием. Все, что выпало тому на долю, может случиться и с нами, думал он. Это злые демоны, повсюду подстерегающие человека, обрядили несчастного Пабло Олавиде в позорное платье и глумятся над ним под личиной Великого инквизитора и его подручных. «Trágalo, perro!» – «Получай, собака!» И Гойя смотрел и жадно впитывал каждую деталь происходившего в церкви Сан-Доминго-эль-Реаль. В то же время он как бы заново переживал события, свидетелем которых стал в ранней юности. Тогда, в родной Сарагосе, он увидел аутодафе еще более торжественное, зловещее и отвратительное. Судилище происходило в соборе Пречистой Девы Марии дель Пилар, а потом еретиков сожгли перед Пуэрта-дель-Портильо. Сейчас он видел тех сарагосских судей, грешников и свидетелей даже более отчетливо, чем тогда, остро чувствовал запах горящих человеческих тел… Тогдашние и сегодняшние еретики слились воедино.

Вот Олавиде опустился на колени перед крестом, завешенным черным полотнищем, и, положив руку на Библию, произнес формулу отречения, повторяя слова за священником. Он отрекался от всяческой ереси, прежде всего от той, которую сам совершил словом, делом и помышлением. Он клялся перед Господом и Пресвятой Девой Марией смиренно и безропотно принять и исполнить наложенную на него епитимию. Если же ему не достанет сил совершить достойное покаяние или он вновь впадет в ересь, он сам признает себя неисправимым грешником и еретиком, без суда подлежащим суровейшей каре канонического закона – сожжению на костре.