Подстрекаемый друзьями и советниками, сторонниками просвещения, дон Мануэль воспользовался своей необычайной популярностью для принятия мер, направленных на прогресс. Он всегда стремился стать покровителем искусства и науки; кроме того, либеральной политикой он желал показать Парижу свою готовность способствовать заключению обещанного альянса.

Но его усилия оставались бесплодны, так как церковь, употребляя все свое влияние, препятствовала их осуществлению. Друзья советовали ему еще больше ограничить судебную власть инквизиции и радикально сократить ее доходы в пользу казны; теперь, снискав любовь и восхищение народа, он может наконец отменить закон, освобождающий церковь от налогов и, претворив в жизнь эту давнишнюю мечту, одновременно оздоровить государственную финансовую систему и навсегда сломить сопротивление церкви, чинившей препятствия к модернизации страны.

Однако такая открытая война была противна его характеру. К тому же Пепа всячески удерживала его от решительных действий. В детстве она стала свидетельницей аутодафе, и эта мрачная торжественность, хоругви, священники, осужденные на смерть и пожиравшее их пламя были одним из самых страшных ее воспоминаний. Ее духовник старался увлечь ее темной мистикой Священного трибунала. Служители инквизиции были ее частыми гостями; даже сам архиепископ Гранадский Деспуг[58], близкий к Великому инквизитору, удостоил ее аудиенции во время своего последнего визита в Мадрид.

В шестидесятые и семидесятые годы влияние инквизиции уменьшилось. Но когда по ту сторону Пиренеев разразились смута и безбожие, она вновь окрепла. Либерального Великого инквизитора Сьерру свергли и заменили фанатиком кардиналом Франсиско де Лоренсана[59], архиепископом Толедским. С одобрения правительства Священный трибунал преследовал любые умонастроения, созвучные французским теориям, клеймя их как безбожные, как «философизм», и начал судебный процесс против многих франкофилов. Однако теперь, когда с Французской республикой был заключен мир и Испания готовилась вступить с ней в союз, вольнодумцы вновь взяли верх и с трудом восстановленная власть инквизиции оказалась под угрозой.

Умный политик и опытный интриган, Лоренсана принял меры предосторожности. Почти все министры и высшие чиновники, не исключая самого дона Мануэля, подозревались в «философизме» и «натурализме», в отождествлении Бога и природы. Лоренсана начал собирать обличительный материал против этих господ, в архивах его трибуналов росли горы доносов. Добровольные и наемные соглядатаи неотступно следили за Князем Миротворцем; важную роль сыграла при этом и дружба некоторых прелатов с Пепой. Каждый день и каждая ночь первого министра были подробно описаны в протоколах Священного трибунала. Великий инквизитор с пристальным вниманием наблюдал за малейшими нюансами отношений королевы и ее фаворита, за тем, как они становятся то теплее, то прохладнее в зависимости от температуры его любовной связи с Пепой Тудо. В конце концов он пришел к выводу, что позиция дона Мануэля не так сильна, а позиция Священного трибунала не так слаба, как полагали многие.

И он пошел в атаку на безбожного премьер-министра, громя одновременно еретиков. В нескольких провинциях инквизиция начала судебные процессы против весьма почтенных людей – профессоров, важных чиновников, обвинив их в «философизме». Были арестованы и осуждены бывший посол во Франции граф де Асора, языковед Иереги, служивший при Карле III гофмейстером королевских инфант, знаменитый математик, профессор Саламанкского университета Луис де Саманьего.

Великий инквизитор с интересом ждал, вмешается ли премьер-министр, попытается ли вызволить своих собратьев по вольнодумству. Дон Мануэль на это не отважился. Он лишь довольно безучастно обратился к Священному трибуналу с ходатайством, в котором просил проявить снисхождение к осужденным, памятуя об их заслугах перед государством.

Лоренсана приготовился к решительному удару – уничтожению известного во всей Европе вождя вольнодумцев, писателя и политика Олавиде.

Дон Пабло Олавиде родился в столице Перу – Лиме. Он был очень одаренным ребенком и уже юношей стал судьей. Когда страшное землетрясение разрушило Лиму, ему доверили решать судьбу имений и капиталов, чьи владельцы погибли. Деньги, законное право на которые наследники не смогли подтвердить, он направлял на строительство церкви и театра. Это вызвало недовольство духовенства. Заручившись поддержкой влиятельных перуанских священников, наследники, чьи притязания он отклонил как необоснованные, пожаловались на него в Мадрид. Его вызвали в столицу, подвергли суду, лишили должности, обязали возместить пострадавшим причиненный ущерб, приговорили к тюремному заключению. Вскоре его освободили ввиду болезненного состояния, и сторонники просвещения прославили его как мученика. Он женился на богатой вдове, добился отмены назначенного ему наказания, отправился путешествовать. Часто бывал в Париже. Приобрел по дворцу в испанской и французской столицах. Свел дружбу с Вольтером, Руссо, состоял с ними в переписке, содержал театр в Париже, ставил современные французские пьесы в собственном переводе. Либеральный премьер-министр Карла III Аранда[60] советовался с ним по важным вопросам. В Европе он считался одним из влиятельнейших прогрессивных мыслителей.

На южном склоне Сьерра-Морены[61] были обширные участки земли, которые когда-то использовались как сельскохозяйственные угодья, а после изгнания мавров и морисков пришли в запустение. Союз скотоводов под названием Места добился разрешения безвозмездно закрепить за собой эти земли и превратить их в пастбища для своих огромных кочующих овечьих стад. И вот по настоянию Олавиде правительство отменило эту привилегию Месты и уполномочило Олавиде устроить на этих землях новые поселения. При содействии баварского полковника Тюрригеля он переселил туда около десяти тысяч крестьян, по большей части немцев, а также шелководов и ткачей из Лиона. Самого же его назначили губернатором этой местности и наделили широкими полномочиями. Ему разрешили дать вновь созданной колонии собственную, либеральную конституцию. За колонистами было признано право привозить с собой из бывшего отечества своих священников, даже протестантов. За несколько лет Олавиде преобразил эти земли, превратив их в цветущий край с деревнями, хуторами, маленькими городами, гостиницами, мастерскими и фабриками.

Но поселенцы из Пфальца привезли с собой своего пастыря, капуцина брата Ромуальда из Фрайбурга. Тот не поладил с либералом Олавиде, и когда раздор достиг высшего накала, Ромуальд донес на противника инквизиции как на атеиста и материалиста. Инквизиция, в соответствии с уставом, тайно, так чтобы об этом не узнал Олавиде, начала собирать материал, допрашивать свидетелей, не решаясь пока выдвинуть против него официальные обвинения – слишком уж он был популярен. Но Места имела влиятельного покровителя в лице архиепископа Гранадского Деспуга. Тот вместе с исповедником короля, епископом Осмским, добился от Карла обещания не чинить препятствий инквизиции, если она – дабы предотвратить сокрытие или уничтожение улик – арестует Олавиде.

Все это произошло еще до того, как дон Мануэль пришел к власти. Сурового Великого инквизитора сменил либеральный, после которого пришел еще более либеральный – Сьерра. Все это время Олавиде провел в застенках инквизиции. Его не освободили, чтобы не компрометировать Священный трибунал, но и не осудили.

Сорок третий Великий инквизитор, дон Франсиско Лоренсана, был человеком иного склада, нежели его предшественники. Он решил вынести еретику Олавиде приговор. Как предостережение высокопоставленным глумливцам и напоминание о том, что инквизиция еще жива и могущественна.

Лоренсана чувствовал нерешительность дона Мануэля, но хотел прежде заручиться поддержкой Ватикана; он был уверен, что найдет понимание у энергичного Пия VI. Он считает своим долгом, писал он папе, покарать преступления Олавиде, приговорив его к аутодафе. С другой стороны, при нынешнем стремительном распространении безбожия официальное осуждение столь почитаемого и покровительствуемого лжемудрецами еретика, несомненно, вызовет нападки на испанскую инквизицию в частности, а возможно, и на церковь во всем мире. Поэтому он прибегает к мудрости его святейшества и просит совета.

Намерения Великого инквизитора стали известны аббату, как одному из секретарей Священного трибунала. Они с доном Мигелем принялись с жаром убеждать Князя Миротворца в необходимости принять соответствующие меры и своевременно дать понять Лоренсане, что правительство не потерпит такого аутодафе.

Мануэль сначала растерялся. Но он по-прежнему не желал открытой войны с Лоренсаной. Пабло Олавиде был арестован при либеральном премьер-министре Аранде, заявил он, и король одобрил действия инквизиции. В таких обстоятельствах не в его власти предотвратить осуждение Олавиде. А впрочем, Лоренсана просто хочет запугать правительство; если он и решится вынести приговор, то велит сделать это за закрытыми дверями, и до аутодафе дело не дойдет. Он думал о Пепе, оставался глух к увещеваниям Мигеля и пребывал в безмятежном состоянии легкомысленной самоуверенности.