Мирные переговоры, которые мадридский двор вел в Базеле с Французской республикой, затянулись. Испанцы, хотя втайне и были готовы отказаться от требования о выдаче детей короля Франции, считали своим долгом отстаивать до последнего именно это условие, чтобы не уронить чести. Однако в Париже не желали выдачей наследников Капетов[53] способствовать возникновению роялистского центра сопротивления и твердо стояли на своем. Тем не менее роялистский французский посол в Мадриде, месье де Авре, вопреки здравому смыслу, надеялся на то, что настойчивость и непреклонность испанцев в этом вопросе в конце концов увенчаются успехом. В мечтах он уже видел себя в Мадриде учителем и опекуном спасенного юного короля, то есть неофициальным регентом великой, благословенной, любимой Франции.

И вдруг пришло ужасное известие: малолетний король Людовик XVII умер. Месье де Авре не поверил в его смерть. Должно быть, роялисты похитили мальчика и спрятали в надежном месте. Зато донья Мария-Луиза и дон Мануэль с готовностью приняли смерть маленького Людовика как данность. Более того, мадридский двор втайне вздохнул с облегчением. Теперь спорный вопрос отпал сам собой без ущерба для престижа испанской короны.

И все же мирные переговоры не продвинулись ни на шаг. Франция, ссылаясь на успехи своей армии, требовала уступить ей провинцию Гипускоа со столицей Сан-Себастьян и выплатить репарацию в размере четырехсот миллионов.

– Я надеюсь, что заключение мира позволит нам наконец снова жить на широкую ногу, – заявила донья Мария-Луиза своему премьер-министру, и дон Мануэль понял, что ни в коем случае не должен соглашаться на выплату четырехсот миллионов.

Пепа, в свою очередь, сказала:

– Я надеюсь, дон Мануэль, что благодаря вам Испания выйдет из войны в своем прежнем величии.

И Мануэль понял, что не может отдать французам баскскую провинцию.

– Я испанец, – торжественно и мрачно заявил он дону Мигелю. – Я не отдам Сан-Себастьян и не допущу выплаты этой чудовищной репарации.

Но хитрый и изобретательный Мигель без ведома своего господина – чтобы не скомпрометировать его – уже запустил щупальца в Париж и вскоре смог сделать тому интересные сообщения: Директория стремилась заключить с Испанией не только мир, но и союз; если ей гарантируют такой альянс, она готова значительно смягчить условия мирного договора.

– Насколько я слышал, – осторожно заключил он свою речь, – Парижу было бы достаточно, если бы вы лично пообещали содействовать заключению упомянутого союза.

Дон Мануэль удивленно вскинул голову.

– Я лично?.. – спросил он, втайне обрадовавшись неожиданному сюрпризу.

– Да, сеньор, – подтвердил дон Мигель. – Если вы – разумеется, конфиденциально – направите такое собственноручно написанное вами послание одному из членов Директории, скажем аббату Сьейе́су[54], – республика не станет настаивать на этих двух злосчастных пунктах.

Дону Мануэлю польстило значение, которое придавали его персоне в Париже. Он сказал королеве, что, пожалуй, смог бы добиться выгодного и даже почетного мира, если будет наделен полномочиями вступить в негласные, неофициальные переговоры с Парижем. Мария-Луиза отнеслась к этой затее скептически.

– Мне кажется, ты переоцениваешь свои возможности, pico, мой мальчик, – ответила она ему.

Дон Мануэль обиделся:

– Хорошо, донья Мария-Луиза, тогда я предоставляю спасение Испании вам.

И несмотря на настойчивые уговоры дона Мигеля, он не стал писать аббату Сьейесу.

Французы, которым надоело торговаться, дали приказ генералу Периньону наступать. Республиканская армия в стремительном победоносном марше взяла Бильбао, Миранду, Виторию и подошла к границам Кастилии. В Мадриде воцарилась паника. По городу разлетелись слухи, что двор готовится к бегству в Андалусию.

– Я спасу вас, мадам, – заявил дон Мануэль, – вас и Испанию.

И он написал в Париж.

Спустя неделю был подписан предварительный мирный договор. Франция удовольствовалась испанской частью Антильских островов и отказалась от притязаний на баскскую провинцию. Кроме того, республика согласилась на то, чтобы Испания выплачивала репарацию в течение десяти лет, и не в деньгах, а товарами. В довершение всего Париж взял на себя обязательство освободить дочь Людовика XVI, принцессу Марию-Терезу, и выслать ее из Франции, правда не в Испанию, а в Австрию.

Испанцы были в изумлении и бурном восторге оттого, что страна вышла из проигранной войны почти без территориальных потерь. Ай да Мануэль Годой!

– Ну ты, брат, ловок! – одобрительно воскликнул дон Карлос и крепко хлопнул его по плечу.

– Сказать тебе, как мне удалось этого добиться? – спросил Мануэль королеву.

– Нет-нет, не утруждай себя! – торопливо ответила та.

Она догадывалась об истинной подоплеке и не желала знать подробностей.

Поскольку выгодным миром все были обязаны исключительно дону Мануэлю, его осыпали такими почестями, каких давно уже не выпадало на чью-либо долю. Ему были пожалованы земельные угодья под Гранадой, его удостоили титула Príncipe de la Paz – Князя Миротворца – и назначили главнокомандующим испанской армией, присвоив ему чин генералиссимуса.

В мундире генералиссимуса он явился во дворец, чтобы выразить благодарность их величествам. Белые лосины обтягивали ляжки, грудь сверкала золотыми позументами; на шляпе, которую он держал под мышкой, покачивалось пышное перо.

– Выглядишь превосходно! – сказал дон Карлос и тут же прибавил: – Надень шляпу!

Только двенадцать первых грандов Испании были удостоены почетного права надеть шляпу до того, как ответят на приветствие короля. Гранды второго класса могли покрыться лишь после ответа, гранды третьего класса – лишь получив разрешение сесть.

Донья Мария-Луиза догадывалась, что мира добился не сам дон Мануэль, а скорее его советники, эти подозрительные, просвещенные вольнодумцы афрансесадо – франкофилы, и что этот, на первый взгляд блестящий, успех чреват новыми войнами и непредсказуемыми, вероятно тяжкими, последствиями. Но пока что был мир, почетный и выгодный, и ответственность за него возложил на себя Мануэль. Она сама надела на этого баловня судьбы мундир генералиссимуса, но ничего не могла с собой поделать: в своей новой, роскошной мужской ипостаси он стал для нее еще более привлекательным, сердце ее таяло при виде возлюбленного.

В Испании было двенадцать грандов первого класса, двенадцать отпрысков древних родов, владычествовавших на полуострове уже девятьсот лет, со времен Санчо Великого[55]. Они обращались друг к другу по-братски на «ты». Теперь, когда милостью короля ему, дону Мануэлю, Князю Миротворцу, выпала честь умножить число этих знатнейших из знатных, он преодолел врожденное благоговение к ним и тоже стал обращаться на «ты» к этим Аркосам, Бехарам, Медина-Сидониям, Инфантадо и прочим герцогам. Те, выразив едва заметное удивление, отвечали ему тем же, и он был счастлив.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Хосе! – сказал он герцогу Альбе.

На полном, спокойном лице тщедушного, изящного герцога не дрогнул ни один мускул; неподвижными остались и его красивые, темные, задумчивые глаза.

– Благодарю вас, вы очень любезны, excelentísimo señor[56], – приветливо ответил Альба.

Excelentísimo señor! И не ответил на его «ты».

– Я давно не видел тебя, Луис, – сказал Мануэль дону Луису-Марии де Бурбону, графу де Чинчон, архиепископу Севильскому.

Граф, очень молодой и очень серьезный господин, посмотрел сквозь него, словно на нем была шапка-невидимка, и молча пошел дальше. А ведь этот дон Луис-Мария де Бурбон был Бурбон лишь наполовину: он был сыном кастильского инфанта, брата короля, но его мать, донья Мария Тереса де Вальябрига, принадлежала к захудалому арагонскому дворянскому роду, и потому король не признал за ним титул инфанта. И хотя в жилах дона Луиса-Марии и текла королевская кровь, он, дон Мануэль, имел, в сущности, более высокий титул и статус. Он не страдал тщеславием, но этому бастарду, этому полу-Бурбону, он еще отплатит за его спесь.

Чтобы загладить обиды, нанесенные ее любимцу, Мария-Луиза придумывала для него все новые почести. Придворный астролог провел сложные расчеты и установил, что род Годоев связан кровными узами с курфюрстами баварскими и королевским родом Стюартов. Генеалог короля, изучив длинные родословные таблицы, заявил, что дон Мануэль Годой – потомок древних готских[57] королей. Об этом якобы свидетельствовало уже само по себе имя Годой, ибо оно происходит от слов «godo soy» – «я – гот».

Кроме того, король распорядился, чтобы во время официальных церемоний Князю Миротворцу предшествовал герольд, несущий изображение двуликого Януса в знак того, что князь обладает даром мудрого толкования прошлого и предугадывания будущего.

В первый раз эта честь была оказана дону Мануэлю во время открытия Академии наук.