В 1478 году католические короли Фердинанд и Изабелла[47] учредили особый трибунал для борьбы с преступлениями против религии. Это произошло после победы над арабами, когда необходимо было закрепить с трудом достигнутое единство империи единством веры. «Одна паства, один пастырь, одна вера, один король, один меч», – пел тогда поэт Эрнандо Акунья[48].

Это духовное судилище, инквизиция, Священный трибунал, исполнило свой долг. Служители инквизиции выявили, изгнали или уничтожили арабов и евреев, а также тех, кто пытался скрыть свои еретические умонастроения под маской католической веры: тайных мавров и иудеев, морисков, иудействующих, маранов[49].

Однако, выполнив эту миссию, инквизиция превратилась в самостоятельную власть в государстве. Правда, ее полномочия – в соответствии с самим ее названием[50] – ограничивались выявлением и искоренением ереси. Но ересью можно было назвать что угодно. Прежде всего любое воззрение, противоречившее догматам католической церкви. Поэтому инквизиция возложила на себя задачу держать под строгим, неусыпным надзором все, что писалось, печаталось, говорилось, пелось и даже танцевалось. Кроме того, ересью признавалась всякая общественно значимая деятельность, осуществляемая отпрыском еретика. Таким образом, Священному трибуналу надлежало проверять чистоту крови всех, кто желал занять государственный пост. Соискатель той или иной должности обязан был доказать свою лимпьеса – чистоту, свое происхождение от древнехристианских родов, доказать, что среди его дедов и прадедов не было ни мавров, ни евреев. Подтверждающую это грамоту выдавала только инквизиция. Она могла по своему произволу затягивать рассмотрение дела или назначать за него любую плату; окончательное решение о том, имеет ли испанец право состоять на государственной службе, оставалось за ней. Ересью считались также божба и богохульные речи, изображение обнаженного тела, двоеженство, противоестественные блудодеяния. Еретиком был ростовщик, потому что в Священном Писании запрещено ростовщичество. Даже торговля лошадьми с иноземцами приравнивалась к ереси, поскольку такая торговля могла принести выгоду безбожникам по ту сторону Пиренеев.

Вследствие такого толкования своей роли в государстве инквизиция узурпировала все больше прав королевской власти и подрывала ее авторитет.

Священный трибунал ежегодно объявлял праздник, чтобы в этот день провозгласить так называемый эдикт веры. В этом эдикте всем, кто чувствовал в себе еретические наклонности, предлагалось в течение тридцати дней явиться в Священный трибунал и совершить достойное покаяние. Всех верующих призывали доносить о любых проявлениях ереси. Далее зачитывался длинный перечень подозрительных деяний. Скрытой ересью объявлялись все иудейские обычаи, возжигание свечей в пятницу вечером, замена белья к шаббату, неядение свинины, омовение рук перед каждой трапезой. К еретическим склонностям причислялось чтение иноязычных, равно как и вообще частое чтение мирских книг. Под страхом отлучения от церкви все должны были, заметив что-либо подозрительное, доносить друг на друга – дети на родителей, жена на мужа, муж на жену, сосед на соседа.

Все действия трибунала были окутаны зловещей тайной. Обвинение должно было происходить тайно; суровую кару навлекал на себя тот, кто предупреждал подозреваемого о грозящей ему опасности. Для ареста трибуналу достаточно было самых ничтожных улик, и никто не смел спросить об участи тех, кто исчезал в застенках инквизиции. С доносителей, свидетелей, обвиняемых брали клятву молчать, нарушивших же эту клятву наказывали так же сурово, как и еретиков. В случае если обвиняемый отрицал свою вину или упорствовал в своем заблуждении, его подвергали пытке. Чтобы не тратиться на палачей, инквизиция иногда предлагала высоким городским сановникам безвозмездно выполнять эту богоугодную работу. Как и все этапы судопроизводства, пытка проводилась по строго установленным правилам, в присутствии лекаря и секретаря, записывавшего каждую деталь допроса. Судьи Священного судилища веками неустанно подчеркивали, что такое жестокое средство, как пытка, применялось из милосердия – дабы освободить упрямцев от ереси и наставить на стезю истинной веры.

Если обвиняемый сознавался и раскаивался в содеянном, он таким образом «возвращался в лоно церкви». Этому возвращению на путь истинный предшествовало искупление вины: грешника подвергали бичеванию или проводили по городу в позорном платье, а иногда передавали светским властям, которые посылали его на галеры сроком от трех до восьми лет или пожизненно. Имущество раскаявшегося грешника подлежало конфискации, в отдельных случаях дом его разрушался. Сам он и его потомки до пятого колена лишались права занимать государственные должности или отправлять какое-либо почетное ремесло.

Священный трибунал следовал принципу милосердия, даже если еретик не признавал или лишь частично признавал свою вину. Церковь не убивала грешника; она лишь отлучала упорствующего в ереси или вновь впавшего в нее от среды праведных и предавала его светским властям, рекомендуя и им не злоупотреблять мечом правосудия, но многозначительно напоминая им при этом стих Священного Писания: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают»[51]. И светские власти сжигали извергнутые вон ветви, то есть отлученных от среды праведных, причем сжигали заживо. Если они имели дело с мертвым еретиком, труп выкапывали и сжигали. Если еретик признавал свою вину уже после осуждения, его умерщвляли через удушение, а труп сжигали. Если еретику удавалось бежать, сжигали его изображение. Имение его в любом случае подлежало конфискации; часть его отходила в казну, часть получала инквизиция.

Оправдательные приговоры выносились редко, поэтому инквизиция была очень богата. Общее число сожженных или подвергшихся самым суровым карам в Испании со времен основания инквизиции до коронования Карла IV составляет 348 907 человек.

Насколько тайной была деятельность инквизиции, настолько публично и помпезно объявлялись и приводились в исполнение ее приговоры. Объявление и исполнение приговора назывались «актом веры», «вероизъявлением, манифестом веры, аутодафе». Участие в нем считалось богоугодным делом. Устраивались пышные процессии, торжественно воздымалась хоругвь инквизиции, на огромных трибунах восседали светские и духовные сановники. Преступников вызывали по одному и выводили на площадь – кемадеро[52] – в позорном платье и высоком остроконечном колпаке еретика, зачитывали приговор. К месту казни обреченных на смерть вели под усиленной охраной. Зрелищем сожжения еретиков толпа наслаждалась с бо́льшим восторгом, чем корридой, и, если раскаявшихся после оглашения приговора, которым костер заменяли удушением, оказывалось слишком много, зрители громко роптали.

Часто подобные «акты веры» устраивались по случаю каких-нибудь радостных событий, например коронования или свадьбы короля, рождения наследника престола; в такие дни костер зажигал кто-нибудь из членов королевской семьи.

О каждом аутодафе публиковались отчеты, составленные искусными сочинителями из среды духовенства. Эти отчеты пользовались большим успехом. Так, например, падре Гарау рассказывает об аутодафе на острове Майорка. О том, как были сожжены трое нераскаявшихся грешников, как отчаянно они рвались из своих уз, когда их охватило пламя. Еретику Бенито Теронги и в самом деле удалось освободиться, но он тут же угодил в пламя соседнего костра. Его сестра Каталина, хвалившаяся, что сама бросится в огонь, кричала и визжала, умоляя пощадить ее. Еретик Рафаэль Валья сначала стоял в дыму неподвижно, как статуя, но, когда его коснулись языки пламени, стал извиваться и корчиться. Он был жирным и розовым, как молочный поросенок, и когда тело его снаружи обуглилось, он продолжал гореть внутри; затем чрево его лопнуло, и из него вывалились кишки, как у Иуды.

Книжечка падре Гарау «La Fe Triunfante» – «Триумф веры» – имела особый успех, она выдержала тринадцать переизданий; последнее вышло во времена Франсиско Гойи.

Некоторыми инквизиторами двигало исключительно религиозное рвение, другие использовали свое положение для удовлетворения жажды власти, стяжательства, похоти. Возможно, в рассказах узников инквизиции, избежавших смерти, есть преувеличения, но сам устав судопроизводства Священного трибунала показывает, какая свобода действий была предоставлена его служителям, а из судебных актов явствует, что они широко злоупотребляли этой свободой.

Инквизиция ставила себе в заслугу, что, объединив испанцев в католической вере, она уберегла Пиренейский полуостров от религиозных войн, которые выпали на долю остальной части Европы. Но это достижение было куплено дорогой ценой. Инквизиция укоренила в сознании испанцев убеждение в том, что непоколебимая вера в догматы церкви важнее нравственной чистоты. Иностранцы, путешествовавшие по Испании, почти единогласно свидетельствовали, что как раз в стране инквизиции вера почти не влияла на нравственность и что фанатичная приверженность догматам нередко сочеталась с распутством. В отношении преступлений, которые вызывали отвращение во всем мире, например растление духовных чад во время исповеди, Священный трибунал часто проявлял необыкновенную снисходительность. Малейшие же чисто внешние прегрешения против веры карались с особой суровостью. Так, в Кордове однажды на одном-единственном судебном заседании были осуждены и приговорены к аутодафе сразу сто семь человек – мужчины, женщины и дети – за то, что они слушали проповедь некоего Мембреке, объявленного еретиком.

В годы младенчества Гойи состоялось особо торжественное аутодафе, на котором за соблюдение иудейских обычаев было сожжено много иудействующих, в том числе восьмилетняя девочка. Монтескье, величайший французский писатель того времени, вложил в уста одному из обвиняемых следующую защитительную речь: «Вы упрекаете мусульман в том, что они насаждают свою веру мечом. Почему же вы насаждаете свою веру огнем? Чтобы доказать Божественное происхождение вашей религии, вы много говорите о реках крови ваших мучеников. Но теперь вы взяли на себя роль Диоклетиана, предоставив роль мучеников нам. Вы требуете, чтобы мы стали христианами, сами же быть христианами не желаете. Но уж если вы не христиане, сделайте хотя бы вид, что у вас есть элементарное чувство справедливости, которым природа наделила даже низшие существа, имеющие человеческий облик. Ясно одно: ваши деяния послужат будущим историкам доказательством того, что Европа в нашу эпоху была населена дикарями и варварами».

В самой Испании во второй половине восемнадцатого века получили распространение памфлеты, в которых главная вина за общий упадок страны, за убыль населения, духовное оскудение, утрату былого могущества возлагалась на инквизицию. Даже властители того времени, французские Бурбоны, сознавали, что без определенных «еретических» реформ в духе времени страна неизбежно погибнет. Поэтому, храня верность благочестию и традиции, они формально не стали посягать на авторитет Священного трибунала, но лишили его важнейших функций и привилегий.

Однако влияние инквизиции на народ осталось неизменным, а мрак и тайна, которыми была окутана ее власть, только усиливали ее притягательность. Дни, когда провозглашались «эдикты веры», вызывали у людей восторг и трепет именно благодаря мрачным угрозам, которыми дышали эти воззвания. Но еще больше привлекали их аутодафе, рождавшие необыкновенно острое чувство – смесь ужаса, жестокости и похоти.