У Суоми после разговора с человеком в серой одежде (чьего имени он так и не узнал) сильно полегчало на душе, хотя изнеможение никуда не делось. Он сумел пробраться к самому подножию скалы, на которой стоял корабль, и никто из людей Андреаса его не заметил. Теперь надо было исхитриться и как-то пробраться на корабль – только в этом случае он мог надеяться на успех. Нельзя допустить, чтобы его схватили, прежде чем он взберется на скалу.

Судя по индикатору, вмонтированному в казенную часть ружья, оставалось всего шесть зарядов. Суоми мог бы бросить ружье в лесу, если бы не опасение, что какой-нибудь идиот, нашедший его, случайно убьет себя или кого-либо еще. При расставании Суоми предложил ружье незнакомцу, но тот отказался.

– Я должен и дальше прикидываться рабом, – сказал он. – А в городе раб с такой штукой в руках не пройдет и пары шагов – его тут же примутся расспрашивать. Кроме того, я не знаю, как с ним обращаться. Пусть каждый пользуется своим оружием.

– Пусть каждый пользуется своим, – согласился Суоми, протягивая руку для прощального рукопожатия. – Удачи. Надеюсь, мы еще встретимся в городе.

Теперь, добравшись до скалы, Суоми увидел, что от того места, где они обычно поднимались наверх, начинается достаточно утоптанная тропа, убегающая через лес в направлении города. Еще он отметил про себя, что от разбившегося робота не осталось ни следа; сперва Суоми даже не смог выяснить, где тот упал, но потом сообразил, что мощное дерево, которое он изрешетил, срублено. Там красовался аккуратный пенек, его поверхность измазали землей, чтобы она не выглядела слишком свежей. Само дерево каким-то образом утащили прочь. В общем, кто-то приложил титанические усилия, чтобы уничтожить все свидетельства необычного происшествия. Но уборка наверняка потребовала немалого числа людей, хоть один из них должен был заговорить об увиденном, – а значит, незнакомец в сером мог распускать слухи в благоприятных условиях. Что ж, это только к лучшему.

Оказавшись в месте начала подъема, Суоми приспустил ремень ружья и отбросил оружие в сторону. К его немалому удовольствию, страховочная веревка была там же, где и раньше. Подавив дурацкое желание развернуться в последний момент и удрать обратно в лес, Суоми стиснул зубы, ухватился за веревку и принялся карабкаться наверх. Он изрядно ослабел и страдал от боли, и поэтому даже на нижнем, более легком участке склона ему пришлось изо всех сил цепляться за веревку обеими руками, тогда как раньше он преспокойно поднимался, вообще не пользуясь ею.

Суоми был еще совсем невысоко, когда откуда-то вынырнул солдат; посмотрев вниз, он заметил Суоми и поднял крик. Не обращая внимания на вопли, Суоми продолжал медленно двигаться вверх. Крики не утихали. Суоми поднял голову и увидел, что солдат занес копье, словно готовился его метнуть.

– Если ты проткнешь меня этой штукой, будешь сам меня тащить, – крикнул в ответ Суоми. – Да посмотри на меня! Разве я настолько опасен, что ты меня боишься?

Суоми сжался, ожидая удара копьем, но его не последовало. Солдат перестал кричать, отошел в сторону, потом принялся что-то говорить. Послышались другие мужские голоса. Суоми не обращал особого внимания на то, что они говорят, и больше не смотрел наверх. Голова кружилась от голода и усталости, из-за воспалившейся раны поднялся жар, все силы уходили на борьбу со скалой. Наконец Суоми добрался до площадки и перевалился через край – ему показалось, что подъем занял целую вечность.

Когда он поднялся, то заметил у себя под ногами матрас из пенки, но Барбары нигде не было видно. Вокруг Суоми столпились шестеро мужчин – четыре солдата и два жреца в отороченных пурпуром одеяниях: они выкрикивали угрозы, нацелив на Суоми обнаженные мечи и наконечники копий, так что землянин едва держался на краю обрыва. В конце концов один из жрецов повысил голос и что-то скомандовал. Солдаты опустили оружие, быстро раздели Суоми, обыскали его, потом порылись в его одежде и швырнули ее хозяину.

– Что вы сделали с девушкой, которая была здесь? – спросил Суоми во время этой процедуры.

Никто не потрудился ему ответить.

– Отведите его на корабль, – приказал один из жрецов.

– Лучше сперва связаться с Андреасом и спросить у него, что делать, – возразил другой. После короткого препирательства они пришли к компромиссу. Суоми завели на трап и оставили неподалеку от открытого входного люка, при этом двое солдат крепко держали его за руки. Солдаты были необычайно рослыми и сильными; после того как первая попытка захватить Суоми окончилась неудачей, все выполняли приказы с особенным тщанием, так что стражи постоянно были начеку.

Суоми очень хотел сесть, но не был уверен, сможет ли он потом подняться на ноги. Со стороны рубки доносились голоса – жрец разговаривал по коммуникатору с человеком, находившимся где-то снаружи. Похоже, команда, оставленная Андреасом на захваченном корабле, соображала в технике куда больше, чем предполагал Суоми. Это усложняло дело.

Вскоре со стороны рубки появился один из жрецов, который остановился перед Суоми и критически осмотрел его.

– Андреас сейчас занят, проводит жертвоприношение. Думаю, лучше держать этого человека на борту корабля. Заприте его в каюте. Помещение обыскивали уже раз десять – никакого оружия там нет. Пришелец, ты плохо выглядишь.

– Если бы мне дали поесть…

– Полагаю, мы не станем морить тебя голодом до смерти. Хотя, возможно, ты бы предпочел такой исход.

Жрец кивком велел солдатам доставить Суоми на корабль. Перед входом жрец обернулся:

– Когда будем проходить через рубку, держите его как следует.

Они сделали очень правильно, решив держать Суоми покрепче. Иначе он наверняка попытался бы добраться до пульта управления и, прежде чем ему сумеют помешать, разбить корабль. Но сейчас на это нечего было и надеяться: даже в лучшие дни Суоми не вырвался бы из такой хватки, а этот день никак нельзя было отнести к числу лучших.

Второй жрец восседал в пилотском кресле.

На экране перед креслом виднелись лица двух людей, – похоже, те находились в полутемной комнате с каменными стенами. Чуть позади стоял еще какой-то жрец. А впереди – Шёнберг.

– Вы только что сказали, – произнес сидящий в кресле жрец, обращаясь к экрану, – что, если при ручном управлении крен корабля превысит десять градусов, тут же включится автопилот?

– Да, – отозвался Шёнберг с экрана. – Эта мера предусмотрена для сохранения искусственной гравитации. Десять градусов крена – и автопилот включен.

– Шёнберг! – крикнул Суоми. – Не объясняйте им ничего! Они работают на берсеркера! Не соглашайтесь на их требования!

Лицо Шёнберга слегка – едва заметно – изменилось, взгляд скользнул вбок: возможно, он смотрел на вынесенный с корабля портативный экран, наблюдая за тем, как Суоми тащат через рубку. Впрочем, конвоиры, приставленные к Суоми, не потрудились ни заткнуть ему рот, ни ускорить шаг.

– Это берсеркер, Шёнберг!

Шёнберг зажмурился. Он выглядел смертельно уставшим, да и голос его звучал не лучше.

– Я знаю, что делаю, Суоми. Идите с ними. Не усложняйте положение.

Суоми, вынужденный подстраиваться к темпу своих конвоиров, быстрым шагом пересек рубку и оказался в узком коридоре, который вел к каютам. Большая часть кают и отсеков оставались открытыми, и Суоми видел, что там все перевернуто вверх дном, но каюта Барбары была заперта. Рядом с дверью к переборке прислонился часовой. Вид у него был скучающий.

– Девушка там? – спросил Суоми. И снова никто не ответил ему. Впрочем, Суоми предположил, что сейчас совершенно не важно, где Барбара: там или нет.

Солдатам откуда-то было известно, какая каюта принадлежит Суоми, – то ли они обнаружили на чем-нибудь его имя, то ли Шёнберг по какой-то причине рассказал им все, вплоть до мельчайших подробностей. Когда Суоми втолкнули в комнату, он обнаружил, что здесь царит точно такой же разгром, как и в прочих помещениях. А чего еще можно было ожидать после того, как каюту несколько раз тщательно обыскали?

Суоми остался один; дверь за ним захлопнулась. Несомненно, рядом с его каютой тоже остался торчать часовой. Поскольку ее не собирались использовать в качестве камеры, она запиралась только изнутри. К несчастью, для того чтобы сопротивляться, находясь в ней, каюта тоже не годилась. Хотя дверь была толстой и звуконепроницаемой, двое-трое вооруженных и решительно настроенных мужчин взломали бы ее в считаные секунды. Тем не менее Суоми потихоньку защелкнул замок.

Потом Суоми подошел к койке, над которой в стену была вмонтирована панель интеркома, и замер с поднятой рукой. Можно попробовать связаться с Барбарой. Но что он ей скажет? В ее комнате вполне может быть кто-нибудь из врагов – как раз для того, чтобы подслушивать разговоры. А успокаивать девушку и внушать ей надежду бесполезно, если не сказать хуже. Суоми включил интерком на прием, но не на передачу, да так и оставил.

Вслед за этим он напился холодной воды из маленькой раковины. Потом открыл аптечку, достал оттуда антибиотик и болеутоляющее средство. Там же он взял медикаменты, чтобы обработать самые неприятные ссадины и довольно глубокую рану на ноге, которая ухитрилась воспалиться. Покончив с медициной, Суоми бросил тоскливый взгляд на удобную койку и направился к небольшому рабочему столику, где держал собственные камеры и устройства звукозаписи. Здесь тоже шарили – техника валялась в беспорядке. Суоми выдвинул ящики стола и наскоро осмотрел их. Все было перевернуто вверх дном, но, похоже, то, что ему требовалось, не унесли и не сломали. Суоми вздохнул с облегчением и расслабился, но тут же взял себя в руки.

Пора было приступать к работе.

Находясь в своей гробнице, глубоко под Храмом, берсеркер услышал отдаленное песнопение – пять знакомых мужских голосов. Оттуда же доносилось шарканье четырнадцати человеческих ног. Люди следовали друг за другом, – видимо, это была одна из процессий, с которой обычно начинались их священные ритуалы. Стандартный анализ звуков позволил берсеркеру определить, что в процессии участвуют не только пять знакомых ему служителей, но и еще два человеческих организма, самец и самка, которых он не знал.

Берсеркер сосредоточил все свои ощущения на неизвестном самце. Процессия начала спуск из Храма Торуна, и шедший босиком самец спотыкался на длинной каменной лестнице, по которой явно шел в первый раз. Берсеркер проделал все, что требуется при обнаружении неизвестного самца: попытался идентифицировать объект и сравнить его с другим, который значился в банке данных как существо первостепенной важности.

Со времен произошедшей 502,78 стандартных года назад битвы, в которой берсеркер был покалечен и едва не уничтожен, острота восприятия им действительности значительно понизилась, и сейчас берсеркер ненамного превосходил человека с его зрением и слухом. Но процессия с незнакомым самцом подходила все ближе и ближе, и вероятность его отождествления с объектом номер один стремительно уменьшалась до нуля. Берсеркер переключил свое внимание на другие дела.

Электроядерный ум берсеркера не выказал ни удивления, ни нетерпения – было только отчетливое осознание, что одни события являются более вероятными, чем другие. Но в определенном смысле слова берсеркер все же удивился, вычислив, что сегодня ему предложат две человеческие жертвы вместо одной или даже вместо животного, как нередко случалось.

Все это время, после того как берсеркер был поврежден в битве и доброжилы этой планеты спрятали его и спасли от уничтожения, вслед за чем стали ему поклоняться, подобное жертвоприношение совершалось лишь несколько раз. Проверив свой банк данных и сопоставив факты, берсеркер отметил, что каждый такой случай сопровождался значительным всплеском эмоций среди его почитателей.

Однажды это произошло во время празднования победы над особенно упорным враждебным племенем. Ее удалось добиться благодаря тому, что берсеркер разработал для своих почитателей план сражения и передал его в качестве божественного приказа. В тот день подношением ему стали семьдесят четыре человеческих организма – все уцелевшие на тот момент члены побежденного племени. В другой раз эмоции тех, кто предлагал ему массовое жертвоприношение, были совершенно иными. Люди молили о помощи. Это случилось во время большой нехватки пищи. Берсеркер вывел своих почитателей и их племя в богатые земли, где было чем поживиться. Он проложил для них маршрут миграции, используя старые военные карты поверхности планеты. А сейчас берсеркер рассчитал для них план успешного захвата космического корабля; но им предстояла долгая работа – поиск способа стерилизации планеты. Это также должно было вызвать сильную вспышку эмоций среди доброжилов нынешнего поколения.

Берсеркер не понимал эмоций, а работать с тем, чего не понимает, он пытался лишь в безвыходных обстоятельствах. Например, на первый взгляд казалось, что реакция типа «стимул-отклик», именуемая страхом или похотью, рассчитывается для людей с тем же успехом, что и для неразумных животных. Но даже потратив пятьсот лет на исследование человеческой психологии и изучив ее в достаточной мере, чтобы манипулировать людскими организмами, берсеркер снова и снова сталкивался с запутанным и сложным поведением, понять которое было выше его сил. Чтобы принимать поклонение, требовалось вести себя еще более запутанным и сложным образом. Чудовищно ненадежный способ достижения цели. Но другие были ему недоступны. И лишь теперь, с захватом космического корабля, наконец-то появился шанс на успех.

Процессия закончила спускаться по лестнице и достигла входа в помещение, где находился берсеркер. Первым в зал вошел верховный жрец Андреас, облаченный по такому случаю в красное и черное. Бело-пурпурное – цветов Торуна – одеяние он оставил наверху, в Храме Торуна. Одежда, в которой верховный жрец явился поклониться единственному почитаемому им богу, была густо испачкана несмываемыми бурыми пятнами засохшей крови.

Следом за Андреасом вошли Гус де ла Торре и Челеста Серветус, наряженные в белое и украшенные гирляндами из живых цветов. Впрочем, руки у них были связаны за спиной, а цветам вскоре предстояло упасть на пол и умереть. Последними оказались четыре жреца Внутреннего круга. В этот день они тоже явились в красном и черном, и их одежды были испачканы кровью, как и наряд верховного жреца.

Андреас и остальные четыре человека, проводившие жертвоприношение, для начала, как обычно, пали ниц и принялись возносить молитвы, а жертвы тем временем, как обычно, оглядывались по сторонам, с нерешительностью и все возраставшим страхом. Берсеркер давно заметил, что слова и действия, свойственные этим ритуалам, мало изменились за долгие годы Охотника – за несколько стандартных веков, – разве что становились все более проработанными. Некоторое время берсеркер молчал. Он давно понял: чем меньше он говорит во время церемонии жертвоприношения, тем лучше. Это уменьшало риск того, что он смутит и разочарует своих почитателей, сказав что-либо, не сочетающееся с их непостижимой психологией. Но было и еще кое-что. Чем реже высказывался берсеркер, тем больше люди ценили его слова.

Два жреца взялись за музыкальные инструменты, и к песнопениям добавились барабанный бой и завывания рожка. Музыка задавала и видоизменяла ритм альфа-волн мозга, а также ритмы других биологических процессов, протекающих в человеческом организме.

– Гус, помоги! Помоги мне! О боже, нет! Нет, не-е-ет!

Это кричала самка. Она наконец осознала, для чего предназначен покрытый потеками крови алтарь, стоявший посреди комнаты, и, видимо, сообразила, зачем их сюда привели. В это же мгновение два жреца, не занятые игрой на музыкальных инструментах, сорвали с нее гирлянды, а потом одежду и приковали ее к камню. Берсеркер спокойно наблюдал, не придут ли самке на помощь Гус или Бог (кем бы они ни были), хотя, исходя из его опыта – он слышал 17 261 подобную просьбу, – это было практически невозможно.

Самка была надежно привязана к алтарю, и никакая помощь к ней не пришла. Она продолжала кричать, пока Андреас не взял острый нож и не извлек из живого тела органы, связанные с воспроизводством жизни и выкармливанием потомства. Жрец бросил их к подножию постамента, на котором располагался берсеркер, что демонстрировало и символическую, и реальную победу Смерти над самими источниками жизни. Затем в брюшину самки проникли еще глубже и из тела удалили центральный насос, перегоняющий кровь, после чего самка почти мгновенно прекратила функционировать.

Пришло время поместить на алтарь вторую жертву.

– Нет! Послушайте, друзья, я с вами! Нет, нет, не меня! Подождите, дайте мне сказать! Это ошибка! Я хочу присоединиться к вам!

Последовал исполненный отчаяния бессловесный крик: ноги самца подломились, жрецы быстро раздели его и швырнули на камень.

Интересно, почему организм-самец так яростно сопротивляется? Разве он не понимает, что шансы на успешное завершение этой борьбы ничтожно малы? Наконец самца приковали к камню.

– Я буду помогать вам! Я сделаю все, что вы захотите! А-а-а! Нет! Не трогайте меня!

Новый крик – у самца удалили орган воспроизводства и бросили поверх окровавленной груды органов, принадлежавших самке. Потом верховный жрец, умело орудуя острым ножом, рассек ткани брюшины и поднес богу Смерти сердце самца, все еще пульсировавшее.

– Хорошо, я доволен, – сказал берсеркер пятерым счастливым, забрызганным кровью мужчинам, которые неподвижно стояли перед ним. И барабан, и рожок, и голоса умолкли. В комнате воцарилась тишина. Пятеро человек, все еще несшие бремя жизни, переходили в состояние эмоциональной релаксации.

– Я доволен, – повторил берсеркер. – Теперь идите и приготовьте космический корабль к перелету сюда, чтобы начать подсоединять мои электрические цепи к его системе управления. Только после этого мы сможем приступить к переделке двигателей.

– Мы приведем корабль к тебе сегодня или завтра, о Смерть, – сказал Андреас. – Убедившись, что Лашез может безопасно летать на нем, мы тут же опустим корабль в котлован. Завтра мы также совершим новое человеческое жертвоприношение.

– Это хорошо. – Берсеркер понял, что может возникнуть проблема. – Много ли ваших людей проявляют любопытство по отношению к кораблю? Не возникло ли беспорядков из-за его присутствия?

– Кое-кто действительно проявляет любопытство, о Смерть, но я справлюсь с этим. Сегодня во второй половине дня произойдет событие, после которого люди не смогут ни думать, ни разговаривать ни о чем другом. Торун выйдет в город и продемонстрирует свою силу.

Берсеркер попытался просчитать возможные исходы такого события, но обнаружил, что здесь вмешивается множество неизвестных факторов.

– В прошлом ты очень осторожно относился к выставлению Торуна напоказ.

– Лорд Смерть, народ не станет считать богом существо, которого ежедневно можно увидеть на улицах. Но теперь Торуну в любом случае осталось недолго. Пройдет самое большее тридцатая часть жизни старого человека, и после этого людям этого мира не понадобится никакой бог – кроме Тебя.

Берсеркер решил положиться в этом деле на слугу-доброжила. До сих пор он никогда не подводил своего бога.

– Пусть будет так, верный Андреас. Продолжай служить Смерти так, как ты считаешь нужным.

Андреас низко поклонился. Затем люди начали ритуал ухода, включавший уборку помещения после учиненного беспорядка.

Берсеркер машинально подсчитал: сегодня прибавились еще две смерти. Хорошее достижение, хотя и скромное. Но, как всегда, на торжественное жертвоприношение впустую потратили много времени и энергии, и это было плохо.

Берсеркер никогда не просил о том, чтобы жертвы страдали при нем от боли и ужаса. Убийство, примитивное, но бесконечное убийство, длящееся до тех пор, пока существует жизнь, – вот все, чего он желал. Он не рвался причинять боль. В конце концов, боль была одним из проявлений жизни и, следовательно, тоже являлась злом.

Берсеркер допускал пытки лишь потому, что причинение боли доставляло удовольствие людям, которые ему служили.