Тем утром четверо последних участников соревнования проснулись рано. Ночь они провели на мягком зеленом ковре, в лесу, который Фарлей из Эйкоска назвал парком богов. На рассвете началась возня маленьких крылатых созданий: каждое защищало свою крохотную территорию от посягательств себе подобных. Фарлей из Эйкоска, разбуженный шумом этого мини-турнира, некоторое время наблюдал за зверушками. Потом он внезапно осознал, где находится, и повернулся в сторону горной вершины, где возвышался Храм, глядя сквозь росший на склоне лес, больше похожий на парк.

Сейчас, в слабом утреннем свете, белые стены выглядели тусклыми и почти призрачными. Позже – Фарлей знал – они должны были стать ослепительно-белыми в лучах полуденного солнца. Всю свою жизнь Фарлей жадно слушал истории о путешественниках, побывавших в этом городе. Мысль о том, что он увидит белые стены своими глазами, наполнила Фарлея благоговейным страхом.

Здесь живет Торун.

Здесь на самом деле живет Торун.

С момента пробуждения Фарлея преследовало ощущение нереальности, и оно все усиливалось. Он никак не мог поверить, что действительно находится на вершине этой горы и что ему удалось достичь такого успеха на турнире. (Как обрадуется отец, если он, Фарлей, станет победителем!) Ощущение нереальности сохранялось и во время утренней молитвы, и во время скудного завтрака, который состоял из холодных подгорелых лепешек, оставшихся со вчерашнего дня. Прислуживавший им немой раб жестами объяснил, что здесь нет валежника для костра, а потому готовить не на чем.

Второй раб куда-то делся – возможно, ушел на поиски дров. Лерос до сих пор не вернулся. Новый жрец, Йелгир, который все еще казался Фарлею чужаком, после ночи, проведенной под открытым небом, выглядел окоченевшим и растрепанным. Он извинился перед воинами за то, что на этот раз арену для поединков не приготовили заранее.

Посоветовавшись с воинами, Йелгир выбрал ровное место, затем приказал рабу очистить площадку от растительности и как можно лучше утоптать. Это заняло несколько часов. Остальные тем временем ждали.

Фарлей не был особенно нетерпеливым по натуре, но промедление выбило его из колеи и сделало все происходящее еще более нереальным. Наконец арена была готова. Йелгир пробормотал молитву; первым двум бойцам пора было занять свои места.

– Фарлей из Эйкоска и Джад Исаксон!

Противники вступили в круг, из которого должен был выйти живым только один. Джад двинулся в сторону Фарлея медленнее обыкновенного, и тот подумал, что здесь, под самыми окнами чертогов Торуна, даже смерть может быть иной. Неужели побежденный действительно умрет так же, как обычные люди или животные под ножом мясника? А может, он просто посмотрит на свою зияющую рану, отдаст салют, признавая поражение, вежливо кивнет и, подобно тем, кто уходит после учебного боя, зайдет вон за те деревья? И его на полпути встретит и поприветствует Мьёльнир, или Карлсен, или даже сам Торун?

Перед глазами Фарлея вспыхнуло лезвие скимитара. Джад оживился и начал действовать с всегдашним неистовством. Неожиданно Фарлей почувствовал себя более свободным, раскованным, быстрым и сильным, чем когда-либо за всю свою жизнь. Казалось, что, подышав одним воздухом с богами, он приобщился к бессмертию.

Фарлей отбил скимитар с видимой небрежностью, которая на самом деле была чем-то иным, и шагнул вперед, выбирая наилучший способ для убийства. Раз – он вскинул свой меч слишком высоко, раз – опустил слишком низко, раз – позволил клинку чересчур отклониться в сторону и открылся для удара. Фарлей почти что слышал разгневанный голос отца. Но все это не было беспечностью. В этот день – не было. Выбранная им тактика была причудой, капризом, но она вела к успеху. Клинок Фарлея всегда оказывался в нужном месте в нужное время, чтобы отразить скимитар. А его длинный меч подбирался все ближе к телу Джада и скоро должен был пустить кровь.

Для Фарлея исход поединка казался предопределенным, и его удивила лишь внезапность, с которой все произошло. Он стоял, почти разочарованный тем, что бой уже окончен, а Джад лежал на земле и будто бы пытался что-то сказать ему. Но жизнь покинула Джада слишком быстро, прежде чем он успел вымолвить хоть слово.

Йелгир откашлялся:

– Омир Келсумба и Томас Хватала!

Имена участников на этот раз можно было запомнить и без бумажного списка.

Фарлей отошел в сторону. Он вдруг осознал, что в этом туре, впервые за все время, не будет других победителей, которые встанут рядом с ним, чтобы отпускать шуточки или комментировать ход поединка, – и эта мысль потрясла его. Стоя в полном одиночестве (если не считать жреца), Фарлей заметил на лице Келсумбы выражение безмятежного счастья; видимо, боги в этот день одарили своей благосклонностью не одного Фарлея. А вот с Томасом Хваталой, похоже, дело обстояло иначе. Еще до первого удара у него был вид человека, знающего о своем поражении.

Противники быстро сошлись в середине круга. Топор взлетел с безрассудной смелостью; должно быть, Келсумба совершенно уверился в том, что вскоре станет богом. Но копье двигалось с отчаянной скоростью и было точным и уверенным, словно его направлял бог. Невероятно, но схватка окончилась.

Окончилась ли? Келсумба не прекратил сражаться даже после того, как тяжелое копье пронзило его. Хотя движения Келсумбы сильно замедлились, топор продолжал вздыматься и обрушиваться. Томас пока оставался невредимым. Но вместо того чтобы отступать и ждать, когда противник свалится сам, Томас отчего-то предпочел ринуться вперед и сцепиться с ним врукопашную. Пока они боролись, Омир продолжал улыбаться, а Томас, как и раньше, выглядел отчаявшимся. Но вскоре стало ясно, что сильнейший из них – отнюдь не Омир, во всяком случае теперь, когда из него торчит копье. И только после того, как Томас вырвал у Келсумбы топор и нанес решающий удар, его с лица исчезло отчаяние.

Ссора крылатых зверушек окончилась уже давно, а теперь смолк и лязг металла, и в лесу сразу же сделалось тихо.

После полудня Шёнберга снова привели к верховному жрецу, который сидел на прежнем месте. Как только они остались одни, Андреас начал:

– Поскольку мысль о пытках не устрашила вас сразу же и поскольку, как я подозреваю, их применение может подтолкнуть вас к опрометчивому поступку, а именно предоставлению мне ложной информации о корабле, я решил принять чрезвычайные меры, чтобы все же испугать вас в достаточной степени. Вам придется пенять исключительно на себя.

Андреас снова улыбнулся. Очевидно, он находил собственное остроумие чрезвычайно забавным.

Шёнберг уселся. Слова Андреаса не произвели на него ни малейшего впечатления.

– И как вы собираетесь запугивать меня на этот раз? – поинтересовался он.

– Скажу вам несколько слов.

– Андреас, мое уважение к вам стремительно падает. Если ваши прежние угрозы не произвели желаемого эффекта, с какой стати на меня должно подействовать невнятное бормотание о каком-то великом безымянном ужасе? Так вы меня не запугаете. На самом деле вы вообще не запугаете меня, как бы сильно ни хотели этого.

– А я думаю, что у меня получится. Полагаю, мне известно, чего может на самом деле бояться человек, подобный вам.

– И чего же?

– Возможно, я добьюсь этого, сказав вам всего лишь одно слово.

Андреас почти игриво всплеснул руками.

Шёнберг ждал.

– Одно-единственное слово – имя бога.

– Да знаю я это имя. Торун.

– Нет. Торун – всего лишь игрушка. А мой бог – настоящий.

– Ну, тогда давайте. Произносите это ужасное имя.

Шёнберг вопросительно приподнял брови и почти насмешливо уставился на жреца.

Андреас прошептал три слога.

Смысл дошел до Шёнберга не сразу. Сперва он просто удивился.

– Берсеркер… – повторил он и откинулся на спинку кресла с ничего не выражавшим лицом.

Андреас ждал, полностью уверенный в успехе, – ведь бог никогда его не подводил.

– Вы хотите… – начал Шёнберг. – Ага. Кажется, я начинаю понимать, что к чему. Вы хотите сказать, что один из них провел здесь пятьсот лет и вы… вы ему служите?

– Вскоре я пущусь в путь, дабы предложить богу Смерти особое жертвоприношение – нескольких человек, в которых мы больше не нуждаемся. Я могу показать вам это зрелище. Оно должно вас убедить.

– Я верю, что вы можете показать мне это. Вполне верю. Ну что ж. Да, это меняет дело, но отнюдь не так, как вам хотелось бы. Если я не желал помогать вам в локальном конфликте, то уж тем более не стану помогать вам устраивать массовую бойню.

– Шёнберг, когда мы сделаем с этой планетой все, что следует, когда она умрет, мы покинем ее. Мой бог заверил меня, что корабельные двигатели можно будет успешно восстановить и сделать пригодными для космического путешествия. После многолетнего путешествия мы доберемся до другой звезды, планеты вокруг которой тоже загрязнены этой дурацкой накипью жизни. Я и еще несколько человек, членов Внутреннего круга, совершим это путешествие. Мы будем нести отвратительный груз жизни в наших телах, но сможем освободить от него множество людей в других мирах. Замкнутая система жизнеобеспечения вашего корабля будет долгое время поддерживать нас в надлежащем состоянии. Путешествие, как я уже сказал, продлится много лет. Если вы сейчас откажетесь от сотрудничества, мы возьмем вас с собой в качестве пленника. Вы не умрете. Мой господин заверил меня, что существуют надежные способы предотвратить самоубийство. Он сможет кое-что проделать с вашим мозгом, когда у него будет достаточно времени. Вы будете полезны во время путешествия – нам ведь понадобятся слуги. Вас не будут пытать – точнее, не будут пытать помногу. Я прослежу за тем, чтобы ваши страдания никогда не становились слишком острыми, такими, благодаря которым можно отличить один день от другого. Я могу умереть прежде, чем путешествие завершится, но некоторые мои единомышленники – молодые люди, и они будут неукоснительно выполнять мои приказы. Я знаю, что вы, земляне, живете долго. Полагаю, что вы… как это говорилось на Земле? – ах да, свихнетесь. Никто не оценит вашего подвига. Его некому будет оценить. Но, полагаю, вы будете существовать, пока не достигнете примерно пятисотлетнего возраста.

Шёнберг не шевелился, но его правая щека дергалась от нервного тика. Голова едва заметно склонилась, а плечи опустились чуть ниже, чем раньше.

Андреас продолжил:

– Лично я предпочел бы, чтобы вы вышли из игры достойно. С красивым жестом. Если вы согласитесь сотрудничать со мной, ваше будущее может выглядеть иначе. Вы лишь поможете нам сделать то, что мы сделаем в любом случае, с вашей помощью или без нее. Если вы пойдете на сотрудничество, – Андреас поднял руку, слегка разведя большой и указательный палец, – я дам вам, в самом конце, маленький шанс. Вы не победите, но умрете благородно, в попытке победить.

– Что за шанс? – глухо спросил Шёнберг. Теперь в его голосе звучало отчаяние. Он то и дело моргал.

– Я дам вам меч, вы попытаетесь прорваться мимо одного из моих воинов, добраться до берсеркера и разбить его на куски. Его провода не выдержат такой атаки.

– Вы не сделаете ничего подобного! Ведь это ваш бог!

Андреас невозмутимо ждал.

– Откуда мне знать, что вы действительно так поступите?

Эти слова вырвались у Шёнберга словно бы помимо воли.

– Вы знаете, что́ я сделаю, если вы откажетесь сотрудничать.

Казалось, что молчание, повисшее в маленькой комнатке, будет длиться бесконечно.

В пустынном парке богов осталось всего трое живых, не считая пары рабов. Фарлей и Томас смотрели друг на друга подобно двум незнакомцам, случайно встретившимся в диких местах, которые оба считали необитаемыми. Где-то в стороне жрец отдавал распоряжения рабам; послышался удар заступа – там копали новую могилу.

Фарлей посмотрел на тех, кто лежал на земле. Джад не улыбнулся, получив рану, и не ушел весело в лес. Келсумба не смеялся, направляясь туда, где ему предстояло вечно пировать с богами. Фарлею не хотелось оставаться и смотреть, как их побросают в неглубокую яму. Ощущение неуязвимости медленно покидало его. Фарлей развернулся и двинулся вверх по дороге.

Томас Хватала, все еще вытиравший копье, молча пошел следом. Он явно был не против пообщаться. Жрец остался позади. Брусчатка в этом месте была очень ровной и поддерживалась в отличном состоянии. А еще дорога была аккуратно окаймлена камнями – Фарлею вспомнились дорожки в большом поместье его отца.

С ошеломляющей для Фарлея обыденностью они миновали последние деревья и последний поворот. По обе стороны от дороги, чуть поодаль, раскинулись фруктовые сады. Впереди же дорога проходила через тщательно ухоженную лужайку длиной в тридцать-сорок метров и упиралась в ворота города-цитадели богов. Ворота из массивных бревен, обитых полосами кованого металла, были закрыты. Высокие городские стены казались ослепительно-белыми под лучами полуденного солнца. Только очутившись рядом с ними, Фарлей понял, из каких огромных и тяжелых камней они сложены. Интересно, чем их красили, так что они приобрели цвет кости?

Ну что ж, вот он и добрался до своей цели, до места, где обитал Торун. Но внутри его ничто не изменилось. Бессмертие стремительно покидало Фарлея.

– Томас, – сказал он, остановившись, – здесь все чересчур… обычное.

– Это как? – вежливо осведомился Томас, останавливаясь рядом с Фарлеем.

Фарлей помолчал. Как объяснить ему свое разочарование? Он и сам не до конца понимал, что творилось с ним. Фарлей сказал первое, что пришло на ум:

– Нас было шестьдесят четыре, а теперь осталось всего двое.

– Разве могло быть иначе? – резонно спросил Томас.

У ворот Торуна сквозь камни пробивалась трава. На обочине дороги валялись куски засохшего навоза, оставленного каким-то животным. Фарлей запрокинул голову и зажмурился. У него вырвался стон.

– Что случилось, дружище?

– Томас, Томас! Что ты видишь здесь, что ты чувствуешь? Меня внезапно охватили сомнения…

Фарлей взглянул на своего спутника, словно умолял о помощи. Томас покачал головой:

– Друг мой, относительно нашего с тобой будущего не может быть никаких сомнений. Мы с тобой сразимся, и лишь один из нас войдет живым в эти ворота.

Ворота… Совершенно обычное, хотя и прочное, дерево, скрепленное металлическими полосами. Нижняя часть казалась слегка истертой от прикосновений бесчисленных мужчин и женщин, рабов и животных. За воротами, несомненно, продолжался тот самый мир, в котором Фарлей пребывал сейчас, в котором он провел всю жизнь. А если он встанет перед воротами со стороны Храма, увидит ли он хоть какую-то разницу?

Появился Йелгир, которого они оставили позади; он посмотрел на Фарлея со свойственной ему встревоженной улыбкой. Очевидно, какой-то наблюдатель, невидимый из-за стен, заметил жреца – ворота слегка приоткрылись. Из них высунулся другой жрец, окинувший Фарлея и Томаса безразличным взглядом.

– Кто-нибудь из них ранен? – поинтересовался он у Йелгира.

– У одного повреждена кисть руки, и он не может работать кинжалом, но, похоже, это не доставляет ему особых неудобств. У второго тоже есть рана на руке, но ничего серьезного, мышца не рассечена.

Жрецы понизили голос, и Фарлей перестал разбирать слова. Тем временем над стеной показались другие головы – очевидно, принадлежавшие местным аристократам. Видимо, любопытные находились на галерее, венчавшей стену. Двух финалистов турнира Торуна рассматривали, словно рабов на аукционе. Томас Хватала наконец-то прекратил вытирать свое копье и теперь стоял, взяв его поудобнее. Потом он переступил с ноги на ногу и вздохнул.

– Участникам состязаний велено подождать, – раздался из-за стены чей-то небрежный голос. – Верховный жрец надеется присутствовать при последнем поединке, но сейчас он занят – приносит особое жертвоприношение богам.