Вскоре после рассвета раб разбудил восьмерых оставшихся в живых участников турнира.

Джайлз Вероломный пробудился мгновенно, от легкого толчка, тут же сбросил плащ и откатился в сторону, потом вспомнил, где находится, и проснулся окончательно. Усевшись, он протер глаза, потом громко сообщил каждому, кто готов был его выслушать:

– Что-то наш лагерь уменьшается день ото дня.

Хотя большинство товарищей Джайлза уже проснулись, никто не спешил ответить на его замечание. Они, как и Джайлз, спали, просто завернувшись в плащи или одеяла, и теперь медленно выпутывались из них, словно насекомые, вылупляющиеся из коконов.

Ночью прошел легкий дождик. Утро было пасмурным и унылым. Накануне вечером восемь воинов улеглись спать поближе друг к другу, словно заключили перемирие перед лицом некой внешней опасности. К тому же площадка, которую они занимали, была слишком маленькой по сравнению с первым лагерем, разбитым внизу, на берегу реки.

Встав, Джайлз увидел реку, которая струилась по равнине и исчезала где-то среди полей, в утреннем тумане. Пашенные земли были разбиты на неровные прямоугольники. На мгновение – всего лишь на мгновение – Джайлзу отчаянно, до боли, захотелось оказаться в далекой родной провинции и размеренно идти за плугом, как он ходил прежде, давным-давно.

Давным-давно.

В нескольких шагах от Джайлза остановился Омир Келсумба, чернокожий гигант, и приготовился облегчиться, целясь вниз по склону. На этот раз рабы не потрудились вырыть сортир неподалеку от лагеря, поскольку большую их часть накануне вечером отправили на какие-то другие работы. Когда Омир встал, он наконец-то ответил Джайлзу, бросив через плечо:

– Сегодня вечером нам понадобится еще меньше места – и что с того? Вскоре все мы будем обитать в чертогах Торуна, где места хватит каждому.

– Хорошо сказано, – одобрительно изрек Фарлей из Эйкоска. Он встал, потянулся, потом наклонился и несколькими умелыми движениями веснушчатых рук скатал плащ. Плащ Фарлея выглядел таким же дорогим, как и его оружие.

Теперь уже все воины проснулись и принялись лениво почесываться, потягиваться, отплевываться, сворачивать плащи и одеяла и готовиться к перемещению лагеря. Фарлей из Эйкоска отправился к алтарю Торуна, дабы выразить богу свое глубокое почтение. Он опустился на колени и принялся бормотать молитвы, припав лбом к земле. Вскоре к нему присоединился Келсумба, затем – Чарльз Честный, а потом и все прочие, один за другим, пока все не выказали хоть какого-нибудь благочестия. Впрочем, по загадочному лику небольшого изваяния нельзя было понять, оказывает ли Торун предпочтение кому-либо из молящихся.

Похоже, самым голодным из всех этим утром был Ванн Кочевник. Он первым отошел от алтаря и направился к костру, где единственный раб готовил утреннюю трапезу, на вид – чрезвычайно простую.

Когда Ванн отошел, Джайлз негромко спросил у Келсумбы:

– Слушай, как тебе этот обычай? Ну, то есть отрезать уши у побежденного?

Келсумба неразборчиво проворчал что-то и начал придирчиво осматривать свой топор: вдруг ночной дождь промочил тщательно промасленную ткань и добрался до стали? Не появилась ли ржавчина? Все прочее имущество Келсумбы, за исключением топора, было потрепанным и поношенным.

Склонившись над топором, чтобы рассмотреть его поближе, Келсумба наконец откликнулся:

– Похоже, ты – мудрый человек. Возможно, ты дашь мне совет. Предположим, я не смогу выиграть турнир. Но все равно, я провел уже много боев и займу видное место за столом Торуна. Как ты думаешь, станет ли он прислушиваться ко мне? Если я умру сегодня или завтра, замолвит ли он за меня словечко перед богиней целительства, чтобы она исполнила мою просьбу?

Джайлз тихонько вздохнул.

– Этот вопрос превышает мое разумение, – ответил он. – Но все верят, что у каждого, кто попадает в чертоги Торуна, исцеляются все раны, и старые и новые, какое бы место за столом он ни занимал.

– О нет, меня привели сюда вовсе не мои раны. – Здоровяк поднял голову и с отсутствующим видом уставился вдаль. – Там, далеко, у меня есть жена и двое малышей. Оба ребенка – слабенькие, они болеют и плохо растут. Окрестные лекари ничем не могут им помочь. Я молился богам, приносил им жертвы, но детям не стало лучше. – Взгляд Келсумбы скользнул по Джайлзу, и чернокожий гигант крепко сжал топорище. – И я решил сам стать богом. Тогда я точно сумею помочь моим детям, пусть даже для этого мне придется навсегда расстаться с ними. – Голос Келсумбы взлетел до крика, взгляд стал фанатичным. – Я убью шесть человек, а если понадобится – то и шестьдесят! Я и тебя убью! Сам Торун не остановит меня!

Джайлз степенно кивнул, выражая согласие и стараясь сохранить бесстрастный вид. Потом он отвернулся. Несколько секунд спустя Джайлз посмотрел на Келсумбу: тот уже утих и спокойно точил свой топор.

Когда Джайлз отпустил замечание насчет обычая отрезать уши у побежденного противника, неподалеку от них стоял Томас Хватала. Возможно, он слышал вопрос. Именно Томасу предстояло стать противником Ванна в этом туре, но, похоже, его это нисколько не волновало. И вообще, этим утром Томас выглядел каким-то сонным. Вот и сейчас он зевал, широко разинув рот. Трудно было сказать, кто из оставшихся воинов был крупнее – Келсумба или Хватала. Джад Исаксон, бесспорно, был самым низким, а Джайлз ненамного превосходил его ростом. Отметив это про себя, Джайлз еще раз вздохнул.

Завтрак состоял из подгорелых лепешек, толстых и безвкусных, и воды. Впервые воинам вообще не подали мяса. Когда они принялись ворчать на прислуживающего им раба, тот невнятными звуками и беспомощными жестами – у бедняги был вырезан язык – пояснил, что ничего больше не доставили и что ему приходится выполнять куда больше работы, чем обычно, потому что всех его товарищей отозвали.

Лерос подтвердил это, с хмурым видом жуя кусок подгорелой лепешки.

– Рано утром сюда спустились два жреца, мои друзья, чтобы разбудить меня и выразить сочувствие, потому что сегодня у нас забрали большую часть обслуги. Но это не оправдывает столь скверную трапезу. Да, нас стало меньше, но тем больше славы достанется выжившим. Я отправил жалобу верховному жрецу. Уверен, что сегодня днем нас будут кормить и обслуживать гораздо лучше.

Когда воины покончили с завтраком, каким бы он ни был, Лерос велел отправляться в путь, и небольшой отряд стал подниматься в гору. Далеко впереди по дороге натужно, со скрипом полз обоз телег, груженных провиантом для города. Другой, состоявший из пустых телег, с грохотом спускался вниз, довольно резво. Чарльз Честный, шагавший впереди, потянулся к мечу, и лишь после этого угрюмый возница, который сидел на первой из спускавшихся телег, взял в сторону, давая пройти героям.

От этого происшествия раздражение Лероса усилилось, но он предпочел промолчать, и отряд продолжил путь. Правда, они больше не выглядели впечатляюще. После многих дней, проведенных под открытым небом, в странствиях, воины были достаточно грязными, а свиты у них не было вовсе. И все же Леросу очень хотелось задержаться и выпороть наглого возчика. Но после этого они имели бы еще более жалкий вид.

Город Торуна все еще не был виден, хотя до вершины горы Богов оставалось не более километра. В какой-то момент Джайлз заметил огромный блестящий корабль, прилетевший из внешнего мира. Он красовался в отдалении, стоя на скальном пьедестале, но дождь и туман скрадывали картину, а потом дорога свернула, и кроны деревьев заслонили корабль.

Два жреца промежуточного ранга спустились с вершины, чтобы поговорить с Леросом. Все трое шли во главе небольшого отряда, в некотором отдалении от восьмерых воинов, и беседовали. Воины продолжали спокойно и размеренно подниматься в гору. Иногда два или три человека шагали рядом достаточно долго, чтобы успеть обменяться несколькими словами, иногда отряд растягивался, образуя длинную цепочку, и каждый шел в одиночестве, размышляя о чем-то своем. В хвосте двигались два оборванных раба с грузом – все, что осталось от некогда великолепной свиты. Один раб был немым, второй приволакивал искалеченную ногу. Изваяние Торуна, для которого раньше в каждом лагере строили походный алтарь, на этот раз оставили позади. На время, сказал Лерос, – до тех пор, пока у них не появятся новые слуги, дабы соорудить подобающий алтарь.

Вскоре после досадного инцидента с повозками Джайлз Вероломный отыскал Джада Исаксона, ковылявшего в хвосте цепочки, и с самым что ни на есть приятельским видом зашагал рядом с человеком, которому через несколько часов предстояло попытаться убить его. Джад скосил глаза, увидел Джайлза и вернулся к собственным мыслям.

Джайлз посмотрел назад, на их жалкую свиту, и заметил:

– Ну вот, оставили без мяса. И кажется, сегодня не будет музыкантов, которые помогли бы нашим душам подняться в чертоги Торуна.

Джад неловко пожал плечами. Возможно, причиной этого стал сырой ветер, из-за которого за воротник сыпались мелкие капли дождя.

Сделав еще с полдесятка шагов, Джайлз добавил:

– Я лично знаю только одно. На равнине встретились шестьдесят четыре храбрых воина, бодрые и доблестные. Лишь в восьми из них все еще горит искра жизни. Если подумать, тогда мы вполне могли послать все к чертям, развернуться и отправиться домой – и нас приняли бы как героев. А теперь? Никто не видел наших подвигов, от них не останется и следа. И кто докажет, что пятьдесят шесть умерших воинов действительно пируют на небесах? – Джайлз посмотрел в сторону горной вершины, скрытой за деревьями. – Не слышно, чтобы ветер нес смех и звуки песен.

Джад шевельнул было усами, но ограничился плевком.

Джайлз решил, что пускать это на самотек нельзя; времени оставалось все меньше.

– Мы с тобой видели, как дым от останков пятидесяти шести славных воинов поднимается к небу. Нет, даже не так. Не всех сожгли, как положено поступать с героями. Некоторых закопали, словно дохлых животных. В вырытых наспех ямах.

– Приятель, – наконец-то соизволил подать голос Джад. – Приятель, я что-то не пойму, с какой стати ты говоришь мне все это. Скажи-ка – я ведь не знаю о тебе ничего, кроме имени, – отчего тебя называют Джайлзом Вероломным?

– Это длинная история, и в нее трудно поверить. Но если хочешь, я могу начать рассказ.

– Да ладно, можешь не трудиться. Настоящий негодяй наверняка назвал бы себя Джайлз Благородный или вроде того. Ну хорошо! – Судя по всему, Джад принял какое-то решение. – Ладно! Если у тебя есть какое-то дело, говори яснее. Любой ребенок знает, что на вершине этой горы нет никаких богов. Их вообще нет. Ну а раз так, кто на самом деле правит Храмом, горой Богов, всем миром? Все проще пареной репы: этим правят люди. – Джад кивнул, довольно улыбнулся – видимо, ему нравилась собственная логика, – потом продолжил: – Ну так вот. Раз мы не войдем с почетом в какие-то выдуманные чертоги, встает вопрос: что мы тут вообще делаем? Должна быть разумная причина. Ведь это же бессмыслица – заставить нас перебить друг друга до последнего человека на потеху нескольким пришельцам, которых занесло сюда. Не-ет. Попомни мои слова: перед началом сегодняшних боев – или, в худшем случае, после них – нас, выживших, втайне проведут в город, и турнир, тоже втайне, будет остановлен.

– Ты действительно так думаешь?

– Да чего ж тут думать, приятель? Мы – избранные, солдаты тайного войска. Они ведь уже прекратили присылать нам провиант, разве нет? Турнир остановят, это и дураку ясно, и сочинят какую-нибудь историю: такой-то стал победителем, радостно пьянствует вместе с богами и имеет баб в свое удовольствие.

– Старина Лерос в таком случае должен быть отличным лицедеем.

– Может, ему не сказали всего. Лерос – хороший человек, кто спорит, да только не блещет умом. Если ты подумаешь, то сам поймешь, что это объясняет все. Нас сделают кем-нибудь вроде дворцовых стражников на службе верховного жреца или того, кто на самом деле заправляет всем на вершине горы.

Когда Джад умолк, Джайлз тоже некоторое время молчал, хотя умел думать очень быстро. Наконец он ответил:

– Наверное, ты прав. Я только знаю, что дорого бы дал за возможность потихоньку удрать отсюда, спуститься на равнину и отправиться домой.

– Глупости, Джайлз. Раз уж ты пришел сюда, они не позволят тебе уйти. Где твой дом?

– В Болоте Эндросс. – Это была отдаленная провинция, расположенная далеко на юге. – Приказы, исходящие с горы Богов, не имеют там особой силы.

– Да, я слыхал. На самом деле я даже думал, что там полно врагов Торуна. – Джад внимательно посмотрел на Джайлза. – Зачем же ты явился сюда?

– Я не враг Торуна, – отрезал Джайлз. – Но некоторые из его жрецов могут быть не такими уж честными и замечательными, как они об этом кричат. А что касается того, зачем я сюда явился… теперь я и сам спрашиваю себя об этом.

Шедшие впереди жрецы остановились, продолжая самозабвенно спорить. Лерос гневно жестикулировал, а двое других выглядели несчастными, но смирившимися со своей участью. Оказалось, что отряд уже добрался до следующего места, приготовленного для боев. Джайлз увидел, что арена одним краем упирается в почти отвесный склон. Присмотревшись, он вдруг почувствовал, как где-то под сердцем зародился холодок. На юге верили, что такое ощущение человек испытывает при взгляде на место, где ему предстоит умереть.

– Ну, что я тебе говорил? – пробормотал Джад, подталкивая Джайлза локтем.

Когда они подошли поближе, Лерос обернулся и, кажется, собрался заговорить с воинами. Но что-то в нем неуловимо изменилось, и все воины сразу поняли, что сейчас услышат не просто объявление о начале следующего тура. Приближалось нечто иное.

Лерос действительно был очень сердит, но не на воинов, а на унылых жрецов, стоявших у него за спиной. Когда он заговорил, его голос звучал весьма напряженно:

– Прежде всего мне велели спросить: вчера, когда пришельцы из внешнего мира наблюдали за боями, не произносил ли кто-нибудь из них имени полубога Карлсена?

Воины обменялись непонимающими взглядами. Большинство из них вообще не могли припомнить, о чем говорили пришельцы: участникам соревнований было совсем не до них. Такое начало плохо соотносилось с ожиданиями Джада, и он недовольно нахмурился.

Все молчали до тех пор, пока Джайлз не поднял руку и не спросил:

– Друг Лерос, а что, эти пришельцы обвиняются в каком-нибудь богохульстве?

– Это будет решено наверху, – сказал один из жрецов, присоединившихся к Леросу, и махнул рукой в сторону горной вершины.

– Тогда скажите Андреасу, чтобы он сперва принял решение, – резко сказал Лерос. – А у меня здесь есть куда более важные дела.

– Господин Лерос, я прошу прощения. Я еще раз повторяю: как и многие другие, я сочувственно отношусь к вашим взглядам. Но я всего лишь передаю приказ…

– Ладно. – Лерос снова повернулся к ожидавшим продолжения воинам. – Этим, которые наверху, видно, взбрело в голову допекать нас всякой чушью. Один из пришельцев – тот, который при виде крови повел себя как испуганная женщина, – заблудился. Думают, что он все еще где-то на склонах горы, потому что солдаты, патрулирующие равнину, его не нашли. Мне велено спросить: не видел ли кто из вас этого человека вчера вечером или сегодня утром?

Джайлз заявил, что он не видел. Остальные семеро, быстро терявшие интерес к происходящему, отрицательно покачали головами.

Лерос повернулся к жрецам:

– А разве чужаки не носят приспособления, которые позволяют им переговариваться даже на расстоянии в несколько километров? Как этот человек заблудился, если он в любой момент может сказать своим товарищам, где находится?

– Такое приспособление нашли неподалеку от корабля, – сказал один из жрецов. – Должно быть, этот трус его уронил. Так или иначе, мне кажется, он просто не хочет, чтобы его отыскали. Мы нашли и другие, еще более странные вещи, и об этом нам тоже нужно поговорить.

Голос жреца понизился почти до шепота. Джайлз изобразил на своем лице скуку – такую же, какая была написана на лицах его товарищей, – и перевел взгляд на мелкую крылатую зверушку, усевшуюся на ветку. Но уши его тем временем ловили каждое слово.

Жрец же продолжал свою тайную – как он считал – беседу с Леросом:

– Говорят, что остальные пришельцы гостят в Храме, но никто не верит, что они остаются там по своей воле. С тех пор как они вошли в Храм, пришельцев почти никто не видел. Кажется, одна из их женщин сейчас заперта на корабле. Но это не все. Есть и более странный слух – я не имею права назвать тебе имя того, кто мне это рассказал: полубог Мьёльнир бросил вызов чужакам, и один из них убил его.

Лерос издал негодующий возглас и повернулся к нему спиной.

– А я чуть было не поверил твоим побасенкам!

– О нет, я не верю тому, что говорят про Мьёльнира. Конечно, этого не может быть! Богохульство, да и только. Но происходит что-то странное, и это как-то связано с чужаками, а нам не говорят правду.

– Вполне возможно. Но это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к турниру. – Лерос искоса взглянул на дорогу. – Когда нам доставят еду и питье, достойные нас, и пришлют новых слуг?

Третий жрец выглядел совсем несчастным.

– Господин Лерос, я снова вынужден дать ответ, который вам не понравится.

Лерос резко развернулся:

– Что там на этот раз?

Его голос звучал весьма зловеще.

– Кажется, во Внутреннем круге внезапно забыли о турнире. Они не просто заняты другими делами – турнир явно перестал их интересовать. Я никак не могу обещать, что вам пришлют что-нибудь получше. Андреаса я видел лишь мельком, и он был страшно занят, понятия не имею, чем именно. Он сказал мне: «Передай Леросу, пусть побыстрее заканчивает со своим спектаклем». Не мог же я задавать вопросы верховному жрецу!

Лерос невольно потянулся рукой к тому месту, где у воинов обычно висит меч, но нащупал лишь складки белого жреческого одеяния.

– Мой спектакль? Он так сказал?

– Клянусь честью, именно так и сказал.

– Что ж, тогда я спрошу у Андреаса, что все это значит, – с ледяной яростью произнес Лерос, спокойно отмеряя каждое слово. – Меня не волнует, верховный он там или не верховный. Чего еще он хочет нас лишить? Почему бы не забрать у нас всех рабов и вообще не присылать пищу? А может, он захочет отнять у нас одежду и оружие?

У жрецов был такой вид, словно они изо всех сил старались не слушать крамольных высказываний. Джайлз затаил дыхание и обратился в слух.

Лерос продолжил:

– Или я чего-то не понимаю? Разве это не турнир, предназначенный для того, чтобы порадовать Торуна и почтить его, чтобы выбрать человека, достойного стать полубогом? Разве эти восемь оставшихся в живых бойцов, все вместе и каждый по отдельности, не лучшие?.. – Тут Леросу не хватило слов. Со стороны казалось, что он близок к удушью. Наконец он не без труда сделал глубокий вдох и продолжил: – Ну что же. Значит, я буду вынужден сам подняться наверх и все выяснить. Кому-то из вас придется на некоторое время остаться здесь, чтобы эти люди не оказались обделены вниманием жрецов соответствующего ранга.

Повернувшись к воинам, ждавшим, чем все закончится, Лерос усилием воли согнал с лица хмурое выражение и улыбнулся им, с печалью и любовью:

– Почтенные господа! Друзья мои! Я вынужден на некоторое время вас покинуть. Желаете ли вы начать следующий круг боев или подождете моего возвращения? Я собираюсь подняться на вершину, чтобы обсудить вопросы снабжения. Мне трудно сказать, когда именно я вернусь обратно.

Воины неуверенно переглянулись. Джайлз чуть было не заговорил, но вовремя прикусил язык. Его мозг стремительно работал, взвешивая различные варианты. Лично он предпочел бы отсрочку, но не слишком длительную.

Заметив их нерешительность, Лерос посмотрел на повисший в небе бронзовый щит – солнце Охотника, которое пыталось пробиться через слои тумана.

– Подождите до полудня, – сказал Лерос. – Если я не вернусь к этому времени, добившись для вас большего почета и лучшей пищи, или не пришлю никакого сообщения, тогда сражайтесь и покажите все, на что вы способны.

Лерос передал список участников жрецу, который оставался при воинах, кивком подозвал второго и проворно зашагал в гору.

Утро тянулось медленно. До середины дня воины сидели на месте или шатались по окрестностям, мрачно молчали или собирались по двое-трое и тихо переговаривались. Когда стало ясно, что полдень уже миновал, а Лерос не вернулся и не прислал никаких известий, замещавший его жрец откашлялся и созвал воинов. Он произнес какую-то маловразумительную речь, сообщил, что его зовут Йелгир, и объявил, что готов зачитать список, если они уже приготовились к боям.

– Пускай начинает, – сказал Ванн Кочевник. Остальные подтвердили свою готовность кивками. Выносить ожидание и неуверенность труднее, чем хорошую драку. Воины заняли свои места вокруг арены.

Йелгир развернул свиток с именами и еще раз откашлялся.

– Чарльз Честный и Фарлей из Эйкоска!

Чарльз и Фарлей почти лениво разошлись по противоположным сторонам арены. Потом они сблизились и осторожно скрестили оружие. Каждый с уважением относился к способностям другого и поначалу предпочитал не рисковать. У Фарлея была ранена левая рука – ее аккуратно перевязал сам Лерос, наложивший затем шину. Впрочем, было непохоже, чтобы рана доставляла ему сильное беспокойство; правда, он оставил кинжал за поясом и дрался одним лишь мечом.

Постепенно бойцы стали двигаться быстрее и энергичнее, длинные мечи мелодично зазвенели. Но все равно бой выглядел достаточно спокойным. Потом сверкающий, как самоцветы, меч Фарлея метнулся вперед – хитрый прием, которого он не использовал в предыдущих турах. Чарльз попытался отбить ложный удар и пропустил настоящую, смертоносную атаку; он рухнул на землю, испустив единственный вскрик боли.

– Джайлз Вероломный и Джад Исаксон!

Джад, как всегда, сразу же бросился в атаку. Джайлз не выказывал такого же пыла, но все-таки бой начался в более быстром темпе, чем предыдущие. Оба противника были подвижными, но никто не собирался бросаться в атаку безоглядно. Потом Джайлз усилил свой напор: его меч то взмывал над щитом низкорослого противника, то пытался поднырнуть снизу, но так и не добрался до цели. Потом удары Исаксона стали более мощными и быстрыми, и все силы Джайлза теперь уходили на оборону; он начал отступать под яростным натиском.

Развязка наступила внезапно, когда Джайлз, пятясь, приблизился к краю арены, нависшему над обрывом. Мелькнул меч Джада – на краткий миг, – Джайлз схватился за грудь, сдавленно вскрикнул и упал. Тело заскользило по крутому дернистому склону и проехало метров двадцать, прежде чем наткнулось на куст. Впрочем, оно почти сразу же примяло его и заскользило дальше. Жрец кивнул, и хромой раб с колотушкой принялся карабкаться вниз по склону.

– Омир Келсумба и Рахим Сосиас!

Чернокожий гигант, вышедший на арену, в этот раз казался еще выше ростом. Как и прежде, он почти что с нежностью баюкал свой огромный топор, прижимая его к груди. Рядом с Келсумбой толстячок Сосиас со своим изогнутым мечом смотрелся вопиюще неуместно. Но именно скимитар пролил первую кровь в бою. Впрочем, рана оказалась легкой. Меч едва коснулся внешней поверхности бедра Келсумбы. Сосиас превосходно рассчитал свои действия: ответный удар топора зацепил лишь его просторную верхнюю одежду.

Рана подстегнула чернокожего воина, и теперь уже Сосиасу пришлось отпрыгивать назад. Впрочем, Рахим двигался с поразительной скоростью, и его брюшко подпрыгивало в такт этой смертельной пляске. Топор взлетал и обрушивался, потом снова взлетал и снова обрушивался. Келсумба действовал им с той же скоростью и с такой же точностью, с какой другие действуют мечом, – но никакой, даже самый прочный меч не выдержал бы прямого столкновения с этим оружием. По кругу зрителей пробежал восхищенный и испуганный шепот.

Сосиас попытался еще раз дотянуться до бедра противника – по крайней мере, сделал вид, что пытается. На этот раз ответный удар пришелся чуть ближе к его телу, но все же Сосиас ухитрился своевременно прервать начатое им движение и ускользнул прочь целым и невредимым. В левой руке у Рахима появился спрятанный до того нож, но ему никак не удавалось подойти к противнику достаточно близко, чтобы пустить это оружие в ход.

Просто ждать и уворачиваться от топора было бы самоубийством. Сосиас попытался снова перейти в атаку, и тут огромный топор добрался до него, попросту смахнув толстяку лицо. Томас Хватала, который стоял метрах в десяти от этого места, опираясь на копье, почувствовал, как на его руку упали капли теплой крови.

– Томас Хватала и Ванн Кочевник!

Ванн, держа меч с кажущейся неуклюжестью, встал лицом к Томасу. Тот поигрывал копьем, делая пробные выпады. Ванн не стал тратить силы на попытки обрубить наконечник копья – оно зарекомендовало себя достаточно хорошо, обитое металлом древко выдержало уже несколько боев. Сперва поединок развивался достаточно неторопливо. Оба воина действовали осторожно, проделывали множество финтов и не спешили переходить в атаку.

Через некоторое время для опытного зрителя – а других здесь не было – стало ясно, что Ванн не может избавиться от привычки держать меч в промежутках между обменом ударами неуклюже, кое-как. Да, при необходимости Ванн с поразительной скоростью возвращался к правильной хватке, но доли секунды, потраченные на это движение, были непозволительной роскошью в состязаниях такого класса. Эта несуразная манера не была для Ванна чем-то естественным, как для Келсумбы – привычка баюкать свой топор. Ванн явно развил ее нарочно, чтобы сбивать противника с толку. Но сейчас она была абсолютно бесполезной, и Ванн вполне осознавал это. Он не хотел пускать ее в ход, но нервы и мышцы не смогли быстро перестроиться и продолжали работать как обычно.

Несколько сшибок – и Томас заметил этот недостаток; он подловил противника тогда, когда меч Ванна неловко повис после нижнего удара. Со стуком, какой издает дубинка, копье пробило истрепанную рубашку Ванна и его торс – чуть выше пояса. Когда Ванн увидел фонтан собственной крови, на его лице появилось нелепое огорчение, а потом оно навсегда лишилось всякого выражения.

Когда Фарлей из Эйкоска, вместе с тремя другими выжившими воинами, отошел от залитой кровью арены и снова принялся неспешно подниматься в гору, его преследовало странное чувство – чувство, что боги забыли о последних уцелевших участниках турнира. На очередном повороте дороги Фарлей на мгновение обернулся и увидел четыре окоченевших тела – тех, кто пал в этот день. Они лежали рядом с ареной, и вокруг них суетился один-единственный человек. Одетый в серое раб с колотушкой на поясе только начал копать ничем не примечательную яму, которая должна была стать последним пристанищем героев. Шагавший рядом с Фарлеем Исаксон тоже оглянулся. Похоже, его тоже что-то беспокоило. Фарлей чуть было не высказал вслух тревожившие его мысли, но все-таки промолчал. Он не знал, как остальные отнесутся к его словам.

В нескольких шагах впереди шел Омир Келсумба. Его огромный топор, почищенный и зачехленный, выглядел совершенно невинно, словно рабочий инструмент лесоруба. Келсумба легко мерил огромными шагами казавшийся бесконечным склон. Его мысли витали далеко. Он думал о больных детях и о жене. Если он выиграет турнир, то, возможно, вернется и посмотрит на свою семью – проплывет по небу с ночным ветерком или придет в облике случайного путника. Всем известно, что боги проделывают такие вещи, а когда он выиграет турнир, он станет почти что богом.

Раньше Келсумба время от времени испытывал сомнения по этому поводу, но сейчас был убежден, что непременно выиграет. Он делался все сильнее с каждой победой. Он чувствовал, как в нем поднимается богоподобная сила. С тех пор как он, Омир Келсумба, достиг полной зрелости, ни один человек не смог сравняться с ним в силе – не сможет и теперь. Когда турнир завершится, он станет богом, а боги могут не только убивать, но и исцелять. Он займет место по правую руку от Торуна, богиня целительства не откажет ему в просьбе и непременно вылечит его детей. Детям бога не придется умирать в жалкой лачуге из-за злой судьбы или мерзких болезней.

За Келсумбой шагал Томас Хватала, не подозревавший о мыслях гиганта. Несмотря на бурную жизнь – Хватала успел побывать бандитом, солдатом, телохранителем и охотником на преступников (за это неплохо платили), – Томас все еще испытывал приступы острого, почти парализующего страха перед ранами или смертью. Приходилось собирать в кулак всю свою волю, чтобы не обнаружить свой страх, не позволить другим заметить его. Сейчас прямо перед Хваталой болтался топор Келсумбы с широким лезвием, и Томас не смел взглянуть на него. Томас хорошо изучил свой страх и знал: все будет в порядке, если удастся обуздать его до того момента, как придет пора выйти на арену и встать лицом к лицу с противником. Тогда все будет как надо. Тогда не будет времени бояться. Тогда никто не сможет его победить. А пока, по дороге наверх, Томас мрачно воевал с расшалившимися нервами и старался ни о чем не думать.

Дорога привела небольшой отряд к двум сторожевым башням. Часовые степенно отсалютовали воинам.

– Частный парк богов, – довольно громко пробормотал Томас, оглядываясь по сторонам. Здесь дорога становилась широкой. По бокам тянулись пешеходные дорожки из гравия, земля за ними была засажена вьющимися растениями: сплошной зеленый покров так и манил прилечь, отдохнуть.

– Да, – донесся у него из-за спины благоговейный голос Фарлея из Эйкоска. – Наверное, среди этих деревьев мы сможем увидеть самого Торуна.

Никто не ответил ему. Вскоре Йелгир, жрец, сопровождавший воинов, знаком велел им остановиться и отвел их в сторону от дороги. Земля здесь была мягче, чем прежде, а площадка – еще меньше. Ночью все было спокойно, как в могиле, или почти так же спокойно.