Босоногий человек в монашеской рясе поднялся на вершину холма и остановился, озирая окрестности. Дорога, по которой он шагал, уходила вдаль почти по прямой – через невысокие холмы, чахлые рощицы и заброшенные поля. Картину дополняло свинцово-серое небо. Эту дорогу замостили еще во времена расцвета Великой империи, она осталась едва ли не единственным напоминанием о тех далеких и славных днях.

С холма, на котором остановился монах, было видно, что дорога ведет к узкой башне – одинокому столбу на фоне неба, серому и неприветливому в сумеречном свете дня. С такого расстояния подножия башни не было видно. Монах шел к ней уже полдня, но цель все еще была далека.

Сам монах был худощавым и жилистым мужчиной среднего роста. Его внешность не позволяла определить возраст: ему могло быть двадцать лет или сорок. Лицо с реденькой бородкой выражало крайнюю усталость, серая ряса была забрызгана грязью. По обе стороны дороги поля утопали в слякоти: то ли они были вспаханы и засеяны этой весной, то ли остались нетронутыми с прошлого года.

– О Господи, благодарю Тебя, что эта дорога помогла преодолеть мне бо́льшую часть пути! – пробормотал монах и зашагал вперед. Его ступни, загрубевшие, покрытые шрамами, напоминали потрепанные горные ботинки.

Не считая далекой столбообразной башни, о присутствии человека среди неприветливого пейзажа свидетельствовало лишь одинокое руинированное строение у обочины. Разрушено оно было недавно, сами же стены были возведены в лучшую пору империи; строение служило караван-сараем или заставой. Но около месяца назад, а то и меньше, по этим местам прокатилась война, превратившая дом в бесформенную груду камней. Все, что осталось, грозило бесследно исчезнуть в топкой грязи еще до того, как у стен начнет пробиваться первая весенняя трава.

Монах присел на остатки древней стены, чтобы дать отдых ногам. Он с легкой грустью смотрел на руины некогда внушительного сооружения. Потом, словно мальчишка-непоседа, которому тяжело сидеть сложа руки, нагнулся и поднял один из камней. Рука монаха была узкой и сильной. Он осмотрел камень, прищурился с видом заправского каменщика и вставил его в стену – в выемку, откуда, вероятно, тот выпал. Потом слегка отодвинулся и принялся созерцать результат.

Издалека донесся крик. Монах поднял голову и посмотрел по сторонам. По дороге бежал человек, одетый в такую же рясу, и потрясал обеими руками, чтобы привлечь внимание.

Лицо первого монаха озарилось радостью при виде возможного спутника. Он махнул ему в ответ, уже позабыв об игре в каменщика, и поднялся. При ближайшем рассмотрении незнакомец оказался упитанным человеком среднего роста, с гладко выбритым лицом.

– Хвала Творцу Всего Сущего, почтенный брат! – пропыхтел незнакомец, когда оказался достаточно близко, чтобы его слова были слышны.

– Да славится Имя Его.

Голос монаха с бородкой был приветливым, но невыразительным.

Толстячок, которому было лет тридцать, приземлился на низкую стену, вытер вспотевший лоб и тревожно поинтересовался:

– Если не ошибаюсь, ты – брат Иованн Эрнардский?

– Да, это мое имя.

– Не знаю, как и благодарить Творца! – Толстячок приложил руку к сердцу и округлил глаза. – Меня зовут Саил, брат. Не знаю, как и благодарить Господа…

– Такова Его воля.

– …За то, что Он чудесным образом свел наши пути! За тобой последуют многие, брат Иованн, люди потянутся к тебе со всех четырех концов света, поскольку слава о твоей добродетели и благочестии простерлась до самого Моснара, – по крайней мере, так я слышал, – а то и до земель язычников. И даже здесь, в этих краях, в заброшенных деревнях среди холмов, самые невежественные крестьяне знают о тебе и твоих достоинствах.

– Боюсь, что они знают и о моих недостатках, так как я родился неподалеку.

– Ах, брат Иованн, твоя скромность чрезмерна! Я потратил немало сил, чтобы отыскать тебя, и многажды слыхал о твоих благочестивых деяниях.

Брат Иованн задумался и снова присел на каменную стену.

– Что заставило тебя так долго, как ты говоришь, искать меня?

– Уфф, – выдохнул Саил и покачал головой в знак того, что путь его действительно был долгим и трудным. – Пламя подвижничества впервые разгорелось в моей душе несколько месяцев назад, когда я услышал о тебе от достойных доверия людей, своими глазами видевших тебя на поле брани, где ты сражался в числе Верных. Ты не побоялся оставить укрытие, пересечь нейтральные земли и броситься в пасть к язычникам. Ты проник в шатер их предводителя и донес до него истину о нашем Святом Ордене!

– Мне не удалось обратить его в нашу веру, – печально сказал Иованн. – Хорошо, что ты напомнил мне о моей неудаче, поскольку я страдаю грехом гордыни.

– Ой! – Саил смутился, но только на мгновение. – Как я уже сказал, прознав про этот подвиг, брат Иованн, я воспылал неутолимым желанием, возвышенным стремлением отыскать тебя и стать одним из твоих первых учеников. – Саил вопросительно приподнял брови. – И правда ли, что ты сейчас направляешься в столицу, к преподобному наместнику Набуру, дабы испросить позволения основать новый религиозный орден?

Взгляд худощавого монаха обратился к далекой башне.

– Однажды, брат, Господь призвал меня наново отстроить рухнувшие храмы из кирпича и камня. Сейчас, как ты и сказал, я был призван восстановить их с помощью людей. – Он повернулся к брату Саилу и улыбнулся. – Если ты желаешь войти в новый орден, когда его утвердят, что ж… Пока я ничего не могу сказать. Если же ты решишь сопровождать меня в столицу, я буду рад обрести в тебе спутника.

Саил вскочил и принялся бить поклоны.

– Несказанно рад и счастлив, брат Иованн!

Когда монахи двинулись в путь, Саил все еще рассыпался в благодарностях. Затем он начал сетовать: скоро ли два брата в вере найдут кров и пищу, места-то вон какие пустынные…

Тут внимание братьев привлек нараставший шум. Их догоняла карета. Небогатая, но сделанная на совесть колымага могла принадлежать как аристократу, так и прелату среднего достатка. Услышав грохот колес по мощеной дороге, монахи сошли на обочину. Четыре резвых ездовых животных влекли карету с приличной скоростью.

Когда карета проезжала мимо, брат Иованн невольно поднял глаза, чтобы разглядеть пассажира. Тот смотрел вперед, так что его лицо было видно только в профиль. Он сидел, положив локоть на раму окна. Судя по всему, это был крепкий мужчина, хорошо одетый, пожилой, с седой бородой, хотя коротко подстриженные волосы по-прежнему сохраняли рыжеватый оттенок. Толстые губы были слегка искривлены, словно пассажир собирался сплюнуть или отпустить пренебрежительное замечание.

– Могли бы и подвезти, – уныло заметил брат Саил, провожая взглядом карету. – Места у них полно. Их ведь всего двое, верно?

Брат Иованн покачал головой. Он не заметил, чтобы в карете был кто-то еще. Его внимание привлекли глаза старика, который, скорее всего, даже не заметил двух пеших монахов. Эти глаза, глядевшие в сторону Священного Града, до которого оставалась еще сотня с лишком миль, были ясными, серыми, решительными… И полными страха.

Покинув праздничное собрание Сектора операций во времени, Деррон Одегард плохо соображал, куда, собственно, он направляется. И только увидев перед собой ближайшую больницу, он сообразил, что ноги сами привели его к Лизе. Да, пожалуй, лучше всего поговорить с ней и покончить с этим.

В общежитии медсестер он узнал, что Лиза накануне съехала, получив разрешение оставить учебу. Сейчас она проходила тесты на профпригодность к другим специальностям и жила в небольшой комнатке, вместе с еще одной девушкой, на одной из непрестижных улиц в верхнем ярусе.

На стук Деррона дверь открыла новая соседка Лизы, которая укладывала волосы. Она сразу ушла вглубь комнаты и сделала вид, что ничего не слышит.

Очевидно, Лиза прочла дурные вести в глазах Деррона. Ее лицо тотчас же сделалось спокойным, точно каменная маска. Она встала в дверях, так что Деррону пришлось торчать в узком проходе, где его толкали прохожие, любопытные и не очень.

– Мэтт… – неуклюже начал Деррон. Никакой реакции не последовало, и он продолжил: – Мы выиграли битву. Берсеркера удалось остановить. Но для этого Мэтту пришлось пожертвовать собой. Он погиб.

Лицо-маска, гордое и твердое, точно щит, слегка поднялось. Лиза посмотрела прямо в глаза Деррону.

– Конечно. Он совершил то, к чему вы его принудили. Я знала, что так и будет.

– Лиза, пойми: я предлагал ему это в уверенности, что у него будут хорошие шансы спастись!

Лиза все-таки не удержала своего щита – Деррон не без облегчения увидел, как ее лицо исказилось. Она произнесла срывающимся голосом:

– Я… я знала, что вы его убьете…

– Господи, Лиза, уж этого-то я совсем не собирался делать!

Деррон с трудом удерживался от того, чтобы сжать ее в объятиях.

Лизу понемногу захлестывало обычное женское горе. Она привалилась к косяку, пряча руки за спиной.

– А теперь… теперь уже н-ничего не сделаешь…

– Доктора старались как могли – бесполезно. А наш сектор не может проникнуть в прошлое, чтобы попытаться спасти Мэтта: это перевернет вверх дном всю историю!

– Ну и пошла бы ваша история!.. Она того не стоит!

Деррон пробормотал какую-то банальность и протянул руку, чтобы попытаться успокоить Лизу, – но тут дверь захлопнулась у него перед носом.

Если бы Лиза действительно была той женщиной, которая ему нужна, он бы остался, размышлял Деррон несколько дней спустя, сидя в своем маленьком, но отдельном кабинете. Он остался бы и заставил бы Лизу открыть дверь – или просто вышиб бы ее. То была всего-навсего пластмассовая дверь, и женщина за ней была живой.

Но при этом женщина, которая действительно была нужна ему, уже больше года пребывала за порогом смерти. А это – дверь, которую не вышибешь. Перед ней можно только стоять и скорбеть, пока не найдешь в себе сил отойти.

Деррон довольно долго сидел в своем кабинете, глядя в никуда, пока не заметил, что на столе лежит официального вида конверт – должно быть, принесенный курьером. Толстый, аккуратный конверт с печатью, адресованный ему лично. Какое-то время Деррон равнодушно разглядывал его, потом взял и распечатал.

Внутри оказалось оповещение о присвоении ему чина подполковника. «За вклад в успехи, недавно достигнутые Сектором операций во времени, и в расчете на то, что вы и далее будете действовать так же блестяще…» И соответствующие чину знаки различия.

Он машинально взял знаки различия, тут же забыл о них и еще некоторое время сидел неподвижно, глядя на древний боевой шлем, украшенный крылышками, – он стоял на маленьком книжном шкафчике, точно трофей. Затем по сектору разнесся сигнал тревоги. Деррон задумчиво поднялся на ноги и поспешил в конференц-зал.

Опоздавшие все еще вбегали в зал, когда генерал, командовавший Сектором операций во времени, поднялся на сцену и заговорил:

– Господа! Третья атака, которую мы так долго ждали, началась. Каким бы ни был ее исход, она будет последней из тех, что берсеркеры могут совершить вне настоящего времени. Это даст нам координаты их местоположения в прошлом, двадцать одну тысячу лет назад. – Раздались редкие ликующие возгласы. – Боюсь, радоваться пока рановато. Судя по всему, враги применяют принципиально новую тактику, замысловатую и чрезвычайно опасную. – Генерал, как обычно, вывел на экран несколько карт и схем. – Как в прошлый раз, целью будет конкретная личность. И на этот раз понятно, какая именно. Это человек по имени Винчент Винченто.

Послышался почтительный ропот с нотками удивления и тревоги: так отреагировала бы любая аудитория на Сеголе. Винченто жил три века назад и не был ни королем, ни основателем новой религии, ни полководцем – и тем не менее о нем слышали даже малообразованные люди.

Деррон обратился в слух и выпрямился в своем кресле. От апатии не осталось и следа. Занимаясь до войны историей, Деррон специализировался именно на эпохе Винченто – и этот период странным образом соотносился с его личной скорбью.

Генерал деловито продолжал:

– Жизненная линия Винченто относится к очень немногим архиважным линиям, за которыми мы постоянно наблюдаем на всем их протяжении. Конечно, это не означает, что берсеркеры не смогут к нему подобраться. Но если один из них попытается причинить серьезный вред Винченто или даже тому, кто находится менее чем в двух милях от него, мы за пару секунд сумеем нащупать скважину и уничтожить ее. То же самое произойдет, если они попытаются похитить или взять в плен самого Винченто. Эта особая защита начинается со времен дедов и бабок Винченто и распространяется на всю его жизненную линию, вплоть до последнего важного деяния, совершенного в возрасте семидесяти восьми лет. Можно предположить, что враг знает о существовании этой защиты. Вот почему я сказал, что на этот раз планы берсеркеров, видимо, будут более замысловатыми и опасными. – Изложив технические подробности наблюдения и защиты от прямого насилия, генерал перешел к другой стороне дела. – Хронологически вторжение противника произошло не более чем за десять дней до начала знаменитого суда, которому подвергли Винченто Защитники Веры. Возможно, это не просто совпадение. Предположим, например, что берсеркеру удастся повлиять на исход суда и Винченто вынесут смертный приговор. Если Защитники решат сжечь его на костре, участие берсеркера в его смерти будет косвенным и не позволит определить местонахождение скважины. И не забывайте – врагу нет необходимости добиваться смертного приговора. Во время суда Винченто было семьдесят лет. Если его подвергнут пыткам или бросят в темницу, вполне вероятно, что его жизнь фактически закончится.

Генерал, сидевший в первом ряду, поднял руку:

– А разве подобное обращение с Винченто на самом деле не имело места?

– Нет. Это всего лишь распространенная легенда. Винченто не провел в тюрьме ни дня. Во время суда он проживал в покоях расположенного к нему посланника. А после отречения провел остаток жизни под домашним арестом, в относительном комфорте. Там он постепенно ослеп – по естественным причинам – и в то же время заложил основы динамики. Нет необходимости прибавлять, что на этих его трудах фактически основана вся современная наука, а стало быть, и наше выживание. Так что не заблуждайтесь – последние годы жизни Винченто предельно важны для нас.

Генерал, задавший вопрос, поерзал в своем кресле:

– Но, господи помилуй, как инопланетный робот может повлиять на исход церковного процесса?

Докладчик покачал головой и угрюмо посмотрел на свои схемы:

– Откровенно говоря, здесь мы еще ничего не придумали. Мы сомневаемся, что враг снова попытается притвориться сверхъестественным чудовищем после провала предыдущей попытки. Но следует иметь в виду вот что. В нападении будет задействована только одна вражеская машина. Судя по всем показаниям приборов, робот невелик, примерно ростом с человека. Это, естественно, наводит на мысль, что данный робот может быть андроидом. – Говоривший сделал паузу и обвел взглядом аудиторию. – О да, я знаю, что до сих пор берсеркерам еще не удавалось создать андроида, который мог бы сойти за обычного человека. И все же не следует заранее отрицать такую возможность.

Дальнейшее обсуждение было посвящено возможным контрмерам. Весь арсенал приборов второго яруса был приведен в готовность, но пока никто не мог сказать, что именно может понадобиться.

Докладчик отодвинул свои схемы в сторону.

– Конечно, единственный положительный момент во всей истории – то обстоятельство, что атака направлена на временной промежуток, куда мы можем засылать живых агентов. Естественно, мы рассчитываем забросить агентов, это наш главный козырь. Им поручат присматривать за Винченто. Это должны быть люди, способные отследить малейшее отклонение от истории. Агенты должны не только иметь опыт участия во временных операциях, но и досконально знать этот период…

Деррон посмотрел на знаки различия, которые все еще сжимал в кулаке. И наконец-то начал прилаживать их на воротник.

Пройдя пару миль после встречи, брат Иованн и брат Саил перешли через холм и обнаружили карету, которая так резво пронеслась мимо них. Выпряженные животные мирно паслись неподалеку, а сама карета стояла – пустая – у сломанных ворот высокого здания под шиферной крышей, угнездившегося у подножия следующего холма.

На вершине холма вздымался прославленный замок-храм города Ойбогг; его стены по большей части были совсем новыми и еще не успели порасти мхом или потрескаться от непогоды. Огромный шпиль возносился к небу, чернея на фоне облаков. Казалось, стройный собор плывет высоко над людскими трудами и заботами.

Древняя дорога шла мимо сломанных ворот монастыря у подножия холма, на котором красовался новый собор, и сворачивала налево, к мосту. Точнее, к остаткам моста. С места, где стояли монахи, было видно, что все пролеты обвалились, как и четыре из шести быков. Река, снесшая мост, все еще бурлила. У двух оставшихся опор застряло несколько древесных стволов, похожих на рогатые копья. Река явно поднялась гораздо выше обычного уровня и затопила луга по обоим берегам.

По ту сторону от бурного потока, за вторым уцелевшим быком, на высоком берегу стоял обнесенный стеной город Ойбогг. Даже отсюда были видны пешеходы, бродившие по улицам. За городскими воротами, выходившими на дорогу времен империи, ждали еще несколько карет и ездовых животных, которым пришлось прервать свой путь из Священного Града.

Брат Иованн посмотрел на свинцовые облака, которые все еще угрожающе ползли по небу. От них-то и убегала река, будто огромная, непомерно разбухшая перепуганная змея, подгоняемая отдаленными бичами молний. Змея разорвала свои оковы и унесла их на себе.

– Нет, брат, сегодня сестра Река нас не пропустит!

Услышав необычное сравнение, брат Саил медленно и осторожно обернулся, словно желая узнать, не шутка ли это. Но не успел он решить, шутит или нет его спутник, как с неба снова ливануло точно из ведра. Оба монаха подобрали полы ряс и бросились бежать. Иованн мчался босиком, Саил хлопал размокшими подошвами сандалий. Оба спешили присоединиться к пассажирам карет, нашедшим какое-никакое убежище в заброшенном монастыре.

А в сотне миль оттуда, в городе, который некогда был столицей погибшей империи, а теперь назывался Священным Градом Храма-крепости, стояла душная жара. И только гнев Набура Восьмого, восемьдесят первого в непрерывной череде Наместников Господних, гремел, подобно грозе, в его роскошных покоях.

Защитник Белам думал о том, что этот гнев накапливался уже давно. Он стоял в своих алых княжеских одеждах и терпеливо дожидался, когда минует гроза. Гнев накапливался и сдерживался до той минуты, когда можно было без вреда для дела излить его, доверив ушам самого надежного и преданного советника и друга.

Гневная тирада Наместника, направленная против его противников, как военных, так и богословов, оборвалась на полуслове. Набур прекратил шагать по кабинету – его отвлек раздавшийся снаружи глухой скребущий звук, за которым последовали тяжелый удар и крики рабочих. Наместник вышел на балкон и выглянул во двор. Незадолго до того, проходя через двор, Белам видел, как рабочие начинают разгружать массивные глыбы мрамора, привезенные на телегах. В этот день знаменитый скульптор должен был выбрать одну из них и начать работу над статуей Набура.

Каждый из восьмидесяти предшественников Набура уже увековечил свой облик, и что тут такого?

Наместник внезапно развернулся – полы его простого белого одеяния заколыхались – и успел заметить неодобрение на лице Белама. Сердитым тенорком, который уже лет сорок производил впечатление старческого голоса, Наместник сообщил:

– Когда статуя будет готова, мы установим ее на Главной площади города, дабы величие нашего служения и нашей личности еще более возвысилось в глазах народа!

– Да, мой Наместник, – ответил Белам абсолютно ровным тоном. Он уже несколько десятков лет был Защитником Веры и Князем Храма, имел возможность наблюдать вблизи сменявших друг друга наместников и потому не страшился взрывов наместничьего гнева.

Набур счел нужным пояснить:

– Белам, нам следует добиваться того, чтобы народ чтил нас больше, чем прежде! Это необходимо! Неверные и еретики раздирают на части мир, который Господь доверил нашим заботам!

Последнюю фразу он почти выкрикнул – было видно, что она исторгнута из глубины души.

– Наместник, я твердо верю, что наши молитвы и наши армии еще позволят нам одержать победу…

– Одержать победу? – Наместник состроил саркастическую гримасу. – Да, конечно! Когда-нибудь! Но сейчас, Белам, сейчас наш Священный Храм страдает и истекает кровью, и мы… – Голос Наместника внезапно сорвался. – На наших плечах лежит великая ноша, Белам. Великая и тяжкая! Этого не понять, пока не взойдешь на трон.

Белам склонился в глубоком, почтительном поклоне. Почтение было искренним.

Наместник снова устремился через всю комнату. Полы его одеяния развевались. На этот раз он подошел к заваленному бумагами столу и выдернул из кучи бумаг памфлет, зачитанный и порванный, будто его не раз комкали в кулаке и швыряли в стену.

Белам прекрасно знал, что́ это за памфлет. «Он-то и является одной из причин, если не главной причиной, сегодняшнего скандала», – подумал он с привычной холодной логикой богослова. Правда, по сравнению со всем прочим памфлет был просто мелкой колючкой. Но, видно, именно эта колючка особенно больно уязвила тщеславие Набура.

Набур потряс у него перед носом измятой книжицей в бумажной обложке.

– Поскольку вы, Белам, отсутствовали, мы еще не имели возможности обсудить с вами этот… это… это коварное богохульство мессира Винченто! Так называемый «Диалог о движении приливов»! Вы его читали?

– Я…

– Этому несчастному нет никакого дела до приливов! Он сочинил памфлет, чтобы еще раз сделать всеобщим достоянием свои фантазии, от которых за милю несет ересью! Он до сих пор цепляется за дурацкую идею о том, что твердая земля у нас под ногами – не более чем пылинка, кружащаяся вокруг Солнца. Но ему и этого мало!

Белам нахмурился, теперь действительно озадаченный:

– Что же еще, Наместник?

Набур пошел в его сторону, пылая гневом, точно это Защитник написал злосчастный памфлет.

– Что еще? Я вам скажу, что еще! В этой мерзкой книжонке выведены три спорщика. И автор, Винченто, сделал одного из спорящих – того, кто отстаивает традиционные взгляды, а потому назван «простоватым» и «обделенным разумением», – так вот, нечестивец сделал его похожим на нас!

– Наместник!

Набур энергично кивнул:

– Вот именно! В уста этого так называемого простака вложены наши собственные слова!

Белам недоверчиво покачал головой:

– Винченто не раз участвовал в диспутах и обычно давал волю языку. Не раз? Нет, я бы сказал, постоянно! Но я убежден, что ни в своих речах, ни в своем памфлете он не намеревался проявлять непочтения ни к вашей особе, ни к вашему священному служению.

– Мне лучше знать, что он намеревался делать! – почти выкрикнул наместник Набур. А потом самый почитаемый человек в мире – а возможно также, самый ненавидимый и больше других отягощенный тем, что он называл «богоданной ношей», – застонал и, точно капризный ребенок, рухнул в кресло.

Надменность, конечно же, никуда не делась, но капризное выражение скоро исчезло. Раздражение рассеялось, вернулись спокойствие и рассудительность.

– Белам…

– Да, Наместник?

– Успели ли вы прочитать этот памфлет во время своего путешествия? Я знаю, что он уже разошелся по всей стране. – (Белам кивнул.) – Тогда скажите нам, что вы думаете по этому поводу.

– Наместник, я теолог, а не натурфилософ. А потому я посоветовался с астрономами и прочими учеными, и обнаружилось, что они разделяют мое мнение. Содержащиеся в памфлете рассуждения Винченто насчет приливов не доказывают его теорий, относящихся к движению небесных тел, и даже не слишком точны в том, что касается самих приливов.

– Он считает нас всех дураками, думает, трескучие слова оглушат нас настолько, что мы примем его фальшивую логику! И даже не догадаемся, что над нами попросту издеваются!

Наместник поднялся на ноги, постоял, тяжело вздохнул и снова опустился в кресло.

Белам предпочел пропустить мимо ушей предположение о том, что целью памфлета была лишь святотатственная насмешка. Сам он нисколько не верил в это. Настоящая причина была куда более важной.

– Возможно, Наместник помнит, что несколько лет тому назад я отправил Винченто письмо, в котором рассматривались его рассуждения о гелиоцентрической Вселенной. И тогда, и теперь подобные теории вызывали у меня беспокойство, прежде всего как у Защитника.

– Гм-гм… Мы очень хорошо помним тот случай… На самом деле мессир Винченто уже был вызван на суд из-за того, что, выпустив книжицу, он нарушил ваш тогдашний запрет… Белам, напомните, как именно звучало ваше предупреждение.

Белам ненадолго задумался, потом четко произнес:

– Я писал ему, что математики вольны производить любые расчеты относительно перемещения небесных тел и прочих природных явлений, а также предавать гласности результаты своих исследований – до тех пор, пока все это не выходит за рамки гипотез. Но утверждать, что Солнце на самом деле расположено в центре Вселенной и что земной шар на самом деле вращается с запада на восток, к тому же совершая каждый год полный оборот вокруг Солнца, – это совсем другое дело. Подобные утверждения следует считать весьма опасными, поскольку они, хотя и не содержат прямой ереси, вредят вере, ибо противоречат Священному Писанию.

– Ваша память, Белам, как всегда, безупречна. Когда именно вы написали это письмо?

– Пятнадцать лет назад, Наместник. – Белам позволил себе сухо улыбнуться. – Хотя, надо признаться, сегодня утром я перечитал архивную копию. – Он снова сделался чрезвычайно серьезным. – И наконец, я писал Винченто, что, если существуют какие-либо веские доказательства его гелиоцентрической теории, нам придется пересмотреть толкования тех отрывков Священного Писания, где, по всей видимости, утверждается обратное. В прошлом нам уже приходилось пересматривать наши взгляды на Священное Писание, – например, когда зашла речь о том, что мир является шаром. Но пока доказательства не представлены, не следует отвергать мнения авторитетов и традиционные воззрения.

Набур слушал чрезвычайно внимательно.

– Нам представляется, что вы, Белам, как всегда, высказались очень хорошо.

– Благодарю вас, Наместник.

На лице Наместника отразилось удовлетворение, смешанное с гневом.

– Этим своим памфлетом Винченто, несомненно, нарушил ваш запрет! Спорщик, в чьи уста вложены его собственные воззрения, не приводит убедительных доказательств, по крайней мере понятных простым смертным, вроде нас с вами. И тем не менее он пространно рассуждает о том, что наша Земля крутится у нас под ногами, подобно волчку. Автор явно намерен убедить в этом читателя. А под конец!.. – Наместник театрально поднялся с кресла. – А под конец, на последней странице, помещен довод, часто приводимый нами именно затем, чтобы найти компромисс в этих сложных философских проблемах, – о том, что Господь может произвести в этом мире какие угодно действия и Его воля не будет ограничиваться положениями науки. Этот наш довод вложен в уста простака, толкующего все вкривь и вкось. Говорится, что эта мысль принадлежит «особе мудрой и весьма ученой, чьи высказывания не подлежат оспариванию». На этом два других спорщика благочестиво умолкают и предлагают перекусить! Так и видишь, как они исподтишка посмеиваются вместе с автором!

Некоторое время в кабинете царило молчание – Наместник отдувался и старался успокоиться. Снаружи слышались крики и смех рабочих. Что они там делают? Ах да, всего лишь разгружают мрамор! Белам произнес короткую молитву, прося Господа о том, чтобы ему больше никогда не пришлось отправлять еретиков на костер.

Набур заговорил снова, вполне рассудительным тоном:

– Так вот, Белам. Как вы думаете, существуют ли другие доказательства вращения мира, помимо затасканного довода насчет приливов, который, похоже, все признают неубедительным? То, что он может нагло подсунуть судьям с целью… с целью нарушить ход разбирательства?

Белам выпрямился, не сильно, но заметно.

– Наместник! Разумеется, мы проведем разбирательство по делу Винченто, как и по всем прочим, изо всех сил стараясь найти истину. Винченто имеет право приводить доводы в свою защиту…

– Конечно, конечно! – поспешно перебил Набур, махнув рукой; он всегда использовал этот жест вместо извинения. Но тем не менее он продолжал ждать ответа.

Хмуро глядя в пол, Белам принялся излагать то, что в позднейшие времена назвали бы «сопутствующими обстоятельствами»:

– Наместник, в течение этих лет я старался следить за последними открытиями астрономов. Боюсь, многие из них, как клирики, так и миряне, сделались врагами мессира Винченто. Он любит и умеет выставлять людей дураками. Он горд и ведет себя так, словно все, что обнаруживают в небесах эти новые штуки, именуемые телескопами, принадлежит ему лично. А человека гордого и любящего поспорить терпеть трудно, тем более когда он так часто оказывается прав. – Белам вскинул глаза, проверяя, как поведет себя собеседник, но Набур, похоже, не обратил внимания на то, что это описание может относиться не только к Винченто. – Наместник, правда ли, что вы получили этот памфлет от священника-астронома, которого Винченто разбил наголову и осмеял в каком-то диспуте?

Это была всего лишь догадка, но Белам знал множество таких астрономов…

– Гм… Быть может, Белам, быть может. Но хотя, возможно, наше внимание обратили на проступок Винченто не без коварного умысла, сам проступок остается вполне реальным.

Теперь уже оба расхаживали по кабинету размеренной старческой походкой, временами огибая друг друга, точно сошедшиеся в небесах планеты. Защитник Веры сказал:

– Я заговорил об этом, дабы указать на то, как сложно получить от других ученых непредвзятое свидетельство по этому вопросу. Вряд ли они поспешат на помощь Винченто. И тем не менее полагаю, в настоящее время большинство астрономов основывают свои расчеты на предположении, что планеты – по крайней мере, некоторые из них – вращаются вокруг Солнца. Конечно, эта идея принадлежит не Винченто, как и идея о том, что наша Земля – всего лишь планета. Судя по всему, эти предположения подтверждаются математическими расчетами движения небесных тел, более стройными и убедительными, с точки зрения ученых. Теперь уже не приходится включать в расчеты орбит эпициклы…

– Да-да, благодаря Винченто расчеты выглядят более стройными. Но давайте не отклоняться от сути дела. Могут ли у него быть доказательства, математические или какие-либо иные? Неоспоримые свидетельства?

– Я бы сказал, что нет.

– Ха!

Набур перестал шагать по комнате и уставился Беламу в лицо, почти улыбаясь.

– Будь у Винченто неоспоримые доказательства, – сказал Защитник, – полагаю, он привел бы их в своем памфлете. А вот против него доказательства имеются, и вполне веские. – Белам взмахнул тонкими руками ученого. Эти изящные пальцы явно были непривычны к физическому труду, но если ухватывались за что-нибудь, то уже не отпускали. – Судя по всему, если бы земной шар ежегодно совершал оборот вокруг Солнца, взаимное положение неподвижных звезд менялось бы от месяца к месяцу, ибо мы приближались бы к одним созвездиям и удалялись от других. А ничего подобного не наблюдается. – Наместник Набур удовлетворенно кивал. Белам пожал плечами. – Конечно, это тоже можно оспорить. Можно предположить, что звезды слишком далеки от нас и подобные изменения не будут заметными. У Винченто всегда найдутся доводы, стоит ему пожелать… Боюсь, ни один из астрономов не сумеет доказать, что он не прав, как бы кое-кому из них ни хотелось этого. Нет, на мой взгляд, нам придется признать, что если бы мы вращались вокруг Солнца, небесные явления выглядели бы именно так…

– Любому разумному человеку этого будет вполне достаточно.

– Вот именно, Наместник. Но, как я писал Винченто, пока нельзя наверняка утверждать обратное, мы не имеем права отвергать наши традиции и заменять натужными толкованиями то, что прямо и отчетливо сказано в Священном Писании. – Голос Белама постепенно нарастал, обретая ту мощь, с которой он, должно быть, звучал на суде. – Мы – служители Храма, и наш священный долг перед Господом – поддерживать правду, которая проповедуется в Писании. То, что я пятнадцать лет назад писал Винченто, остается в силе и поныне: мне так и не представили убедительного доказательства того, что Земля, по которой мы ходим, вертится. И потому я не могу поверить, что подобные доказательства существуют!

Наместник уселся в кресло. Его лицо смягчилось. Он решительно хлопнул ладонями по резным подлокотникам.

– Тогда наше решение таково: вы и все прочие Защитники должны начать разбирательство. – Поначалу Набур говорил с сожалением, но постепенно в нем заново начал разгораться гнев, хотя и не такой грозный, как поначалу. – Мы не сомневаемся, что он может быть уличен в нарушении вашего запрета. Но, поймите, мы вовсе не жаждем подвергать эту заблудшую овцу суровому наказанию. – (Белам с благодарностью поклонился.) – Мы милосердно предполагаем, – продолжал Набур, – что он не имел намерения нападать на Веру и оскорблять нашу особу. Он всего лишь твердолоб, упрям и несдержан в спорах. И, увы, ему недостает смирения и чувства благодарности! Ему следует внушить, что он не может выставлять себя высшим авторитетом во всех делах – светских и духовных… Он ведь, кажется, пытался учить вас теологии?

Белам кивнул, подумав про себя, что ему не следует упиваться грядущим унижением Винченто.

Но Набур все еще не желал покончить с этим вопросом.

– Право же, я готов его проклясть! Ведь в прошлом мы сами были в числе первых, кто восхищался его достижениями. Мы давали ему частные аудиенции – много часов. Мы проявляли к нему большее расположение, чем ко многим принцам! Прежде чем взойти на этот трон, мы сами однажды выпустили хвалебное сочинение в его честь! А как он нам отплатил?

– Я понимаю вас, Наместник…

– Я вижу, вы, полковник Одегард, просите заслать вас в определенное время.

Майор Лукас говорил, не выпуская из зубов сигары, но при этом держался вполне официально. Когда-то они частенько выпивали вместе с Дерроном, и теперь Лукасу, выступавшему в роли экзаменующего психолога, было не так-то просто взять верный тон. Будь он близким другом Деррона, он бы, наверное, вообще отказался его экзаменовать. Но у Деррона, похоже, не осталось близких друзей… Чен Эмлинг? Бывший одноклассник, но никак не закадычный друг…

Лукас выжидающе смотрел на Деррона.

– Да, – несколько запоздало ответил Деррон.

Лукас пожевал свою сигару:

– Те два дня, которые Винченто должен провести под Ойбоггом по пути в суд, ожидая, пока не спадет вода в реке… У вас есть особые причины, чтобы просить отправить вас именно в это время?

Причины, разумеется, были. Но Деррон не пытался облечь их в слова даже в разговоре с собой и уж, конечно, не собирался делать этого сейчас.

– Просто я хорошо знаю местность. Я когда-то отдыхал в тех краях. Одно из тех мест, которые за последние триста-четыреста лет практически не изменились…

Конечно, город Ойбогг вместе с собором, как и все прочие сооружения на поверхности планеты, ушли в небытие. Просто Деррон когда-то отдыхал там вместе с той самой девушкой, и все… Он поймал себя на мысли, что напряженно подался вперед, и заставил себя откинуться на спинку кресла и немного расслабиться.

Щурясь и глядя сквозь сигарный дым, майор Лукас принялся рассеянно перебирать бумаги, лежавшие на столе, и внезапно задал вопрос на засыпку:

– Есть ли у вас особые причины, чтобы сделаться агентом?

Деррону тут же вспомнились Мэтт и Эй – два человека, которые постепенно сливались для него в одну царственную фигуру. Этот героический образ, удаляясь, выглядел все более объемным – так в былые дни, на поверхности, оставшаяся позади гора становилась все выше, по мере того как от нее отъезжали все дальше.

Но эта причина – из тех, о которых не говорят вслух, чтобы не показаться напыщенным.

Деррон снова заставил себя откинуться на спинку кресла.

– Ну, как я уже говорил, я неплохо знаю тот период. И, полагаю, смогу хорошо выполнить эту работу. Как и все прочие, я мечтаю о победе в этой войне… – Черт, он все-таки заговорил о высоких чувствах! Лучше обратить все в шутку… – Разумеется, я мечтаю о славе, о великих свершениях – короче, делаю карьеру. Этого достаточно?

– Достаточно? – Лукас угрюмо пожал плечами. – Я вообще не знаю, зачем мне полагается задавать такие вопросы. Почему люди стремятся стать агентами? – Он собрал бумаги в аккуратную стопочку. – И еще одно, полковник, прежде чем я окончательно приду к выводу, что вы годитесь в агенты. Как вы относитесь к религии?

– Я не набожен.

– А в целом?

«Расслабься, расслабься!»

– Ну, откровенно говоря, я полагаю, что боги и храмы выдуманы для людей, которые нуждаются в костылях. Мне пока что удается обходиться без них.

– Понятно. На мой взгляд, это вполне здоровое отношение. Посылать во времена Винченто человека, который подвержен идеологической горячке, может быть опасно. – Лукас виновато развел руками. – Вы, как историк, лучше меня должны понимать, что та эпоха буквально кишит всякими догмами и доктринами. Вся энергия современников Винченто уходила на религиозные и философские споры.

Деррон кивнул:

– Понимаю. Вам не нужны фанатики какого бы то ни было толка. Ну, лично меня нельзя назвать воинствующим атеистом. Моя совесть позволит мне играть любую нужную роль. – Не слишком ли много он говорит? Впрочем, этого не обойти – ему необходимо отправиться туда… – Если понадобится, я могу быть неистовым святошей и плевать в лицо Винченто.

– Да нет, вряд ли от вас потребуют чего-нибудь подобного. Ну что ж, Деррон, все в порядке. Вы приняты.

Деррон постарался не выказать слишком большого облегчения.

В секторе решили, что он больше всего подходит для роли странствующего ученого. Ему дали имя Вальцей и легенду, не имевшую исторического соответствия. Предполагалось, что Вальцей родом из Моснара – страны, расположенной достаточно далеко от родины Винченто, но все же населенной людьми, по большей части верными Священному Храму. Таких бродячих интеллектуалов, как Вальцей, во времена Винченто было хоть пруд пруди. Они скитались, подобно священным коровам, по землям с разным политическим устройством и разными языками, от одного университета или богатого патрона к другому.

Вместе с десятком других агентов, по большей части мужчин, Деррон приступил к подготовке. Им предстояло работать поодиночке или парами, наблюдая за Винченто в самые критические дни его жизни – перед судом и во время процесса. Каждого агента засылали в прошлое на пару дней, а потом меняли на нового. Чен Эмлинг, теперь уже капитан, стал напарником Деррона. Им предстояло посменно наблюдать за Винченто, почти не пересекаясь друг с другом. Эмлинг должен был играть роль странствующего монаха, которых во времена Винченто тоже хватало. Большинство их не отличались дисциплинированностью и благочестием.

Программа подготовки была весьма напряженной. Началась она с хирургического вживления передатчиков в челюсть и кости черепа. Это позволяло каждому агенту поддерживать контакт с сектором, не бормоча вслух и не таская на голове шлема.

Кроме того, следовало освоить речь и манеры того времени, запомнить ряд событий, о которых говорили в те дни, и забыть другие, которые должны были произойти в ближайшем будущем. Научиться пользоваться средствами связи и оружием. И все это за несколько дней!

Усталый и полностью сосредоточенный на обучении, Деррон почти без удивления отметил, что Лиза стала сотрудницей Сектора операций во времени. Там было немало таких тихих девушек, которые передавали приказы и информацию дежурным, а также операторам андроидов или живым агентам, отправленным в прошлое.

Теперь у Деррона почти не было свободного времени, и он не старался урвать минутку, чтобы поговорить с Лизой. Мысль о том, что скоро он снова окажется в Ойбогге, заслонила все остальное. Он чувствовал себя как человек, отправляющийся на свидание со своей единственной любовью. И по мере того, как тени прошлого оживали, все живые люди вокруг него, включая Лизу, делались похожими на персонажей сновидения.

В один прекрасный день, когда они с Эмлингом сидели на складных стульчиках в коридоре третьего яруса, отдыхая в перерыве между поведенческими тренингами, проходившая мимо Лиза остановилась.

– Деррон… Мне хотелось бы пожелать тебе удачи.

– Спасибо. Присаживайся, если хочешь.

Она села. Эмлинг сказал, что слегка разомнет ноги, и удалился.

– Деррон, – сказала Лиза, – мне не следовало обвинять тебя в гибели Мэтта. Я знаю, ты не хотел его смерти и она причинила тебе не меньше боли, чем мне. Это не твоя вина… – Она говорила как человек, потерявший в бою одного из своих друзей. А не как тот, чья жизнь разрушена из-за смерти возлюбленного. – У меня, конечно, были свои проблемы – ну, ты знаешь, – но это не оправдание. Мне не следовало так говорить. Я просто не понимала тебя… Извини.

– Да ничего, все в порядке. – Деррон неловко поерзал на стуле, сожалея о том, что Лиза так изводит себя. – На самом деле я… Понимаешь, Лиза, я надеялся, что между нами может быть… кое-что. Боюсь, не все, что может быть между мужчиной и женщиной, но все-таки что-нибудь хорошее…

Она отвернулась и слегка нахмурилась:

– Я испытывала подобное чувство к Мэтту. Но мне всегда казалось, что этого мало…

– Понимаешь, – торопливо продолжал Деррон, – относительно чего-то необыкновенного и вечного… у меня это уже было. Когда-то. И я все еще никак не могу расстаться с этим – ты, наверно, заметила. Извини, мне надо идти.

Он вскочил и поспешил в учебный кабинет, хотя знал, что Эмлинга и прочих наверняка еще нет на месте.

Когда наступил день заброски, костюмеры обрядили Деррона в слегка поношенную, но прочную одежду, какую полагалось носить состоятельному ученому дворянину, путешествующему вдали от дома. Его снабдили едой и фляжкой бренди. В кошелек положили умеренное количество тогдашних монет, золотых и серебряных, и поддельное кредитное письмо столичного Имперского банка. Правда, предполагалось, что много денег ему не понадобится: он не должен был ехать в Священный Град. Но кто его знает…

Чену Эмлингу выдали серую рясу, потрепанную и грязную. Денег ему не дали, поскольку он изображал нищенствующего монаха. Чен полушутливо попросил снабдить его хотя бы игральными костями: мол, он будет не первым монахом, промышляющим подобным образом. Но командующий заявил, что подобная экипировка выглядит несколько экстравагантно для духовного лица, даже во времена Винченто, и отклонил просьбу.

Деррон и Чен повесили на шею довольно корявые на вид деревянные клинья. Священные символы отличались друг от друга, но оба были достаточно большими, чтобы спрятать миниатюрный коммуникатор, и при этом достаточно уродливыми, чтобы ни у кого не возникло искушения их своровать. Если бы кто-нибудь из современников Винченто поинтересовался, зачем Деррону такой огромный клин, тот должен был отвечать, что это подарок жены.

В арсенале, расположенном на третьем ярусе, Одегарду и Эмлингу выдали тяжелые дорожные посохи – куда более грозное оружие, чем могло показаться на первый взгляд. Всем агентам давали такие посохи или что-нибудь другое, безобидное на вид. Забрасывать их должны были с перерывом в полминуты – разумеется, по современному исчислению. В прошлом же они должны были оказаться в разных местах и в разное время.

Подготовка к миссии была слишком поспешной, и каждому агенту уделялось слишком много внимания, чтобы они успели как следует перезнакомиться. И тем не менее в последние минуты перед заброской, когда агенты, выряженные, как на маскарад, желали друг другу удачи и доброй охоты на берсеркеров, на третьем ярусе царила атмосфера шутливого товарищества.

Деррон почувствовал это. Ему пришло в голову, что у него снова появились друзья среди живых. Агенты выстроились по порядку, и Деррон спокойно занял свое место, глядя вперед поверх макушки невысокого Чена Эмлинга, прикрытой серым капюшоном.

Эмлинг обернулся.

– Ставлю пять против десяти, – прошептал он, – что я непременно увязну в грязи по самое интересное место! По крайней мере, приземлюсь не на дорогу, это уж точно.

– Я не играю, – машинально ответил Деррон. Начался отсчет. Колонна двинулась вперед. Агенты исчезали один за другим. Эмлинг отпустил напоследок очередную шуточку, которой Деррон не расслышал, и тоже исчез.

Наступила очередь Деррона. Он шагнул в переливавшийся, как ртуть, круг…

Темнота. Первым, что он почувствовал, было незабываемое ощущение открытого пространства, которое ни с чем не спутаешь. Легкий ветерок, мелкая морось и тишина, лишенная каких-либо отзвуков. Он был совершенно один. Значит, его появление прошло незамеченным. Хорошо.

– Преподобный брат! – вполголоса сказал Деррон на языке Винченто. Никто не отозвался. Должно быть, Эмлинг и впрямь угодил в какую-нибудь хлябь в стороне от дороги. Чен всегда выигрывает пари…

Когда глаза Деррона привыкли к мраку, он понял, что твердая поверхность у него под ногами – это мостовая старой имперской дороги, ведущей через Ойбогг. Ну, значит, по крайней мере половину их группы сектор отправил точно в яблочко. Предстояло выяснить, попал ли он в нужное время, хотя дождь и темнота были обнадеживающими признаками.

По-прежнему не повышая голоса, Деррон попытался связаться с сектором для рутинной проверки, но в коммуникаторе все было глухо. Очередная петля временного парадокса препятствовала контакту. Бывает. Оставалось надеяться, что это ненадолго.

Он несколько минут подождал Эмлинга, как они уговаривались, открыв тем временем конец посоха и сверившись с встроенным компасом, чтобы узнать, в какую сторону идти по дороге. Потом еще раз окликнул «преподобного брата», но не дождался ответа и пошел. Сапоги глухо топали по мостовой. Вдалеке время от времени полыхали молнии. Деррон большими глотками впивал свежий, промытый дождем воздух.

Он не успел уйти далеко, когда передатчик за ухом внезапно ожил.

– …Одегард, вы меня слышите? Полковник Одегард…

Мужской голос звучал скучно и устало.

– Полковник Одегард слушает.

– Полковник! – радостно воскликнули на том конце. В сторону: – Есть контакт, сэр! – Снова ему: – Полковник, со времени вашей заброски здесь прошло двое суток и три часа. Разрыв во временной шкале…

– Понимаю. – Деррон продолжал говорить вполголоса. – Я попал сюда минут пять тому назад. Я все еще на дороге под дождем. Здесь ночь. Контакт с Эмлингом пока не установлен.

– Одегард, вас плохо видно на экранах. – Это заговорил командующий. – Но, судя по всему, вы находитесь дальше от собора, чем мы рассчитывали. Примерно в двух милях. Возможно, вы очутились за пределами зоны безопасности. Постарайтесь как можно быстрее добраться до Винченто.

Под «зоной безопасности» командующий подразумевал, естественно, зону защиты от прямой агрессии берсеркера, созданную благодаря постоянному наблюдению за жизненной линией Винченто.

– Группа, шедшая перед вами, только что вернулась обратно. Они докладывают, что с Винченто все в порядке. Говорите, Эмлинга все еще не видно?

– Да.

Все это время Деррон продолжал шагать по дороге, хотя ему приходилось прощупывать ее посохом, чтобы не свалиться в грязь.

– Мы его тоже пока не обнаружили. Его линии не видно на экранах. Все расплывается. Видимо, дело в разрыве временной шкалы и в петле парадокса.

Прямо впереди полыхнула молния, услужливо показав Деррону, что дорога здесь идет по прямой. Вдалеке мелькнул шпиль собора. Он и в самом деле был милях в двух дальше, чем предполагалось.

Деррон доложил об этом в сектор, одновременно думая о странном предмете, который молния высветила на дороге, – тускло блестевший, лежавший посреди мостовой, над узкой канавкой, которая, казалось, была процарапана или прорыта поперек дороги.

– …До него уже недалеко. Он похож на… – Деррон потыкал странный предмет посохом. Мягкий. Он дождался очередной молнии. – Больше не пытайтесь связаться с Эмлингом.

На трупе не было одежды. Он мог валяться тут и час, и сутки. Деррон стоял над ним, подробно описывая все сотруднику сектора. Обычные грабители могли бы украсть и посох, и даже дешевый нагрудный клин, но снимать с монаха драную рясу?..

Он наклонился и пощупал глубокую царапину, которая пересекала дорогу. Нет, ни одним средневековым орудием нельзя было провести такую ровную, прямую черту сквозь камень – точно по линейке. Это явно сделала та же самая механическая рука, что снесла затылок Эмлингу.

– Командор, я полагаю, что берсеркер таким образом отметил границу нашей зоны безопасности. Дает понять, что он знает о ней.

– Да-да, Одегард, возможно, вы правы. Но сейчас не до того. Постарайтесь как можно быстрее оказаться вплотную к Винченто. Берегите себя.

Деррон и так шел в ту сторону. Он пятился, держа посох наперевес, точно ружье, лихорадочно вслушиваясь, вглядываясь и даже внюхиваясь в царившую вокруг него темноту. Правда, если берсеркер решит напасть здесь, никакая осторожность не поможет…

И тем не менее Деррон остался в живых. Шагов через сто он развернулся и пошел дальше, ровно и быстро. Берсеркер убил человека между делом, походя, оставив свой знак, точно наглый разбойник. И отправился дальше, по своим делам.

Когда Деррон добрался до того места, где дорога сворачивала налево, к разрушенному мосту, молнии перестали полыхать. Деррон скорее ощущал, чем видел махину холма и собор на нем. Но ближе, у самой дороги, он разглядел высокую стену монастыря, груду камней, бывших когда-то надвратной аркой, и остатки сломанных ворот. Подойдя к ним, Деррон различил очертания пустой кареты, – он знал, что это экипаж Винченто, – стоявшей в луже. Из-под навеса доносились сонное сопение и фырканье ездовых животных. Деррон на миг задержался, потом зашлепал по лужам через мокрый двор к тому, что, видимо, было центральным входом главного здания – приземистого одноэтажного сооружения.

Он не старался идти тихо, и его окликнули из темного дверного проема:

– Стой, кто идет? А ну, назовись!

Судя по выговору, то был один из тех, с кем Деррон рассчитывал встретиться. Он остановился. В лицо ему ударил луч фонаря. Деррон сказал:

– Я – Вальцей из Моснара, математик и книжник. Судя по тому, что во дворе стоит карета и животные, вы, должно быть, порядочные люди. Мне нужен приют на ночь.

– Ну тогда заходи, – осторожно сказал тот же голос, что окликнул его. Дверь заскрипела, наружу высунули фонарь.

Деррон подошел медленно, с вытянутыми руками, показывая, что у него нет ничего, кроме безобидного посоха. Когда он оказался под крышей, дверь захлопнули, а с фонаря сняли прикрывавшую его тряпку. Деррон очутился в помещении, которое, должно быть, некогда было общим залом монастыря. Перед ним стояли двое солдат. Один был вооружен примитивным пистолетом, другой – коротким мечом. Судя по пестрой форме, они принадлежали к какому-то наемному отряду, коих было полным-полно в этой раздираемой войнами стране.

Разглядев его дворянский костюм, солдаты сделались несколько почтительнее.

– Что ж это вы, сэр, бродите один и пешком?

Деррон, выжимавший воду из плаща, нахмурился и выругался. Он сообщил, что его норовистый скакун испугался молнии, сбросил его и удрал со всем немудрящим багажом. Чума побери эту скотину! Если он поймает его утром, то разделает всю шкуру на ремешки, как пить дать! Он стряхнул воду со своей широкополой шляпы, щелкнув ею, точно бичом.

Деррон обладал неплохими актерскими способностями, а эта сценка была к тому же заучена назубок. Солдаты хмыкнули, расслабились и охотно принялись болтать. Места для ночлега тут довольно – монахи давным-давно бросили эту халупу. Правда, это тебе не таверна: ни пива, ни девочек не добудешь, да и дровец маловато. Но крыша не течет, спасибо и на том. Да, они из наемного отряда Священного Храма. Капитан с большей частью людей – в Ойбогге, по ту сторону реки.

– Ну а если капитан в ближайшие пару дней только и сможет, что помахать нам ручкой с того берега, так ведь это совсем неплохо, верно ведь?

Но, несмотря на шуточки, они все еще относились к Деррону с долей подозрения: кто его знает, а вдруг он разведчик какой-нибудь крепко сколоченной банды? Они не сказали ему, сколько именно солдат оказались отрезанными на этой стороне реки, когда охранявшийся ими мост рухнул. Деррон, разумеется, не стал разузнавать это. Должно быть, небольшая кучка.

Он спросил, много ли здесь еще народу, кроме солдат.

– Не-а, – ответил один. – Только один старый дворянин – это его карета там, и слуга, и кучер. Да еще пара монашков. Пустых келий полно, сэр, выбирайте любую. Все одинаково сырые.

Деррон пробормотал слова благодарности и вышел в сводчатый коридор, куда выходили пустые дверные проемы келий. Ему любезно посветили фонарем. Он вступил в одну из келий – свободную, как ему сказали. У задней стены стояла деревянная лежанка, которую еще не изрубили на дрова. Деррон сел и принялся стягивать хлюпающие сапоги. Солдат с фонарем удалился.

Сняв сапоги и поставив их сушиться, Деррон вытянулся на деревянной койке, положив под голову мешок с вещами, накрывшись сухим плащом, который достал из мешка, и пристроив посох так, чтобы он был под рукой. Он по-прежнему не чувствовал, что достиг своей цели и наконец-то попал в Ойбогг. Смерть Эмлинга казалась чем-то нереальным. Тот факт, что сам Винчент Винченто во плоти находится всего в нескольких метрах от него и что, возможно, именно он, один из отцов современного мира, храпит там, дальше по коридору, тоже не производил особого впечатления.

Лежа на жесткой деревянной койке, Деррон коротко доложил сектору обо всем, что произошло вплоть до настоящей минуты. Потом начал засыпать – он действительно устал. Звук дождя убаюкивал. Он все равно не увидит Винченто до утра… Засыпая, Деррон подумал: как странно, что ему не хочется думать ни о миссии, с которой его отправили сюда, ни о своей личной мечте – возвращении, ни о странной заминке с петлей времени, ни о гибели Эмлинга, ни об угрозе со стороны берсеркера… Только шум дождя и свежесть невероятно чистого воздуха. Это было воскрешение…

Из дремоты его вырвало гудение сигнала за ухом. Деррон тотчас же пробудился и поднес к подбородку резной клин.

– Одегард, нам наконец удалось немного разобраться в этих смазанных линиях на экранах. Внутри и вблизи монастырского комплекса мы насчитали четырнадцать жизненных линий. Одна из них, разумеется, ваша собственная. Другая – линия Винченто. Еще одна, похоже, принадлежит нерожденному ребенку: знаете, такой размытый пунктир.

Деррон поерзал на своей койке. Ему было на удивление уютно. Дождь на улице ослабевал.

– Так, давайте посмотрим, – пробормотал он вполголоса. – Я, Винченто, двое его слуг, двое солдат, которых я видел. Это шесть. Два монаха, о которых мне говорили. Итого восемь. Значит, остается еще шесть. Вероятно, еще четыре солдата и их боевая подруга, которая понесла ту пунктирную линию, хотя она ей вовсе ни к чему… Стоп. Один солдат вроде бы говорил, что девчонок здесь нет. Ладно, разберемся. Вы, видимо, предполагаете, что один из людей, что здесь находятся, не имеет жизненной линии – а значит, он или она должен оказаться нашим берсеркером-андроидом.

– Именно так.

– Ладно, завтра пересчитаю их по головам и… Погодите!

В темном дверном проеме кельи Деррона шевельнулась какая-то тень. Монах в капюшоне. Лица не разглядеть. Он шагнул в келью и остановился.

Деррон застыл. Ему вспомнилась ряса, которую сняли с трупа Эмлинга. Он схватился за посох. Но он не рискнет им воспользоваться, пока не будет уверен… А ведь в этой тесной келье берсеркер запросто может вырвать у него посох и сломать его прежде, чем Деррон успеет прицелиться…

Монах постоял на пороге. Потом что-то пробормотал – видимо, извинился за то, что ошибся дверью. И исчез в темноте, так же бесшумно, как появился.

Деррон все еще лежал, приподнявшись на локте, сжимая в руке бесполезное оружие. Опомнившись, он рассказал сектору о случившемся.

– Запомните, он не посмеет убить вас там. Поэтому не стреляйте, пока не убедитесь, что это он.

– Понятно.

Деррон медленно улегся на койку. Дождь утих. Блаженное спокойствие ушло. Воскрешение оказалось иллюзией…

Винченто проснулся от чьего-то прикосновения. Он обнаружил, что лежит в темноте, на сырой соломе; вокруг – голые каменные стены. В первый момент его охватил ужас. Худшее уже случилось! Он в темнице Защитников! Когда ученый увидел склонившуюся над ним безликую фигуру монаха, его ужас усилился. Винченто хорошо видел его в лунном свете, проникавшем через крошечное оконце, – дождь, видимо, перестал идти…

Дождь… Ну да, конечно, он еще не доехал до Священного Града! Суд еще впереди. Винченто испытал громадное облегчение и даже не рассердился из-за того, что его разбудили.

– Что вам нужно? – прошептал он, садясь на койке и натягивая на плечи дорожный плед. Слуга Винченто, Уилл, по-прежнему храпел, свернувшись калачиком на полу.

Лица посетителя не было видно под капюшоном.

– Мессир Винченто, – произнес он замогильным шепотом, – приходите завтра утром в собор. На перекрестье нефа и трансепта[7] вас будут ждать добрые вести от ваших высокопоставленных друзей.

Винченто стал переваривать новость. Что, если Набур или, скажем, Белам прислали ему тайное заверение в благополучном исходе дела? Возможно. Но скорее, это ловушка, подстроенная Защитниками. Человеку, вызванному на суд, не полагается обсуждать такое с кем бы то ни было…

– Добрые вести, мессир Винченто! – повторил монах. – Приходите один. Если вас не встретят, подождите на перекрестье нефа и трансепта. И не пытайтесь выведать мое имя или разглядеть мое лицо!

Винченто хранил молчание, решив не поддаваться ни на какие провокации. А вошедший, передав послание, растаял в ночи.

В следующий раз Винченто пробудился от приятного сна. Он снова был у себя на вилле, в поместье, пожалованном ему городским сенатом, – лежал в своей собственной постели, прислонившись к теплому и уютному боку любовницы. На самом деле эта женщина давно ушла от него – в последнее время женщины его почти не интересовали, – но поместье осталось. Ах, если бы только церковники отпустили его, позволив с миром вернуться домой!

На этот раз Винченто пробудило прикосновение иного рода: солнечный луч, падавший в окно противоположной кельи, дотронулся до его лица. Пока он лежал, с любопытством припоминая полуночного посетителя и раздумывая о том, не было ли это сном, луч отполз в сторону и повис в воздухе золотым маятником, сулившим изощренную пытку, мысль о которой тотчас же прогнала все прочие.

Это был маятник выбора. Если он качнется в одну сторону – тик! – его ждет позор отказа от истины и гордости, унижение вынужденного отречения. А если он склонится в другую сторону – так! – маятник сулит ему колодки, дыбу и медленную смерть в тюремной камере.

Не прошло и десяти лет с тех пор, как на Главной площади Священного Града Защитники сожгли живьем Онадройга. Конечно, Онадройг был не ученым, а поэтом и философом. Многие люди науки полагали, что он к тому же сумасшедший. Фанатик, готовый скорее пойти на костер, чем отречься от своих безумных теорий. А теории действительно были безумными. Онадройг проповедовал, что Господь – не более чем чародей и фокусник; что когда-нибудь сам глава дьяволов спасется; что число миров бесконечно; что даже звезды обитаемы…

Ни в Писании, ни в природе не было ничего, что подтверждало бы эти дикие идеи. Так говорили ему Белам и прочие Защитники, неустанно, но тщетно убеждая Онадройга раскаяться. И наконец, после семилетнего заточения, его сожгли как неисправимого еретика.

Для самого Винченто грубые телесные пытки были лишь отдаленной угрозой. Ему, как и любому прославленному ученому, нужно было вести себя уж очень нагло и вызывающе, чтобы Защитники решили применить к нему подобные методы. Но угроза пытки все равно присутствовала, по крайней мере на заднем плане. Во время суда ему пригрозят пыткой; возможно, даже продемонстрируют орудия мучительства. Ритуал, часть процесса, не более того. И тем не менее может дойти и до этого. Они с искренним сожалением скажут, что на обвиняемого не действуют мягкие способы убеждения и это вынуждает их перейти к жестким мерам. Ради блага его бессмертной души и защиты Веры…

Итак, это воображаемый маятник. Выбора у него нет. Придется отречься. Пусть Солнце движется так, как им хочется. Пусть себе описывает немыслимые спирали на небосводе в угоду надменным близоруким святошам, которые полагают, что все тайны Вселенной изложены на нескольких пыльных страницах Священного Писания.

Винченто поднял руку, оплетенную жгутами разбухших сосудов, заслоняясь от пронзительного солнечного луча. Но солнце ладонью не закроешь… Жестокое светило, точно в насмешку, пронизало его руку своими лучами, и старческие пальцы обрели восковую прозрачность.

На полу сонно заворочался Уилл, завернувшийся в свой плед. Винченто рявкнул, чтобы тот подымался, и отправил слугу на улицу – будить кучера Радда, который ночевал при лошадях. Винченто велел передать Радду, чтобы тот сходил посмотреть, не спала ли вода в реке, а самому Уиллу приказал сварить чай и приготовить завтрак. Слава богу, Винченто хватило предусмотрительности, чтобы запастись едой в дорогу.

Оставшись один, Винченто занялся унизительным делом – стал разминать старые кости и готовить их к предстоящему дню. В последние годы силы начали ему изменять, и теперь каждый день начинался с осторожной проверки самочувствия. Но в эти минуты он не чувствовал себя больным – просто старым… И еще ему было страшно.

К тому времени, как Уилл вернулся и сообщил, что в общем зале монастыря горит огонь и чай заварен, Винченто был готов к новому дню. Войдя в зал, он с некоторым удивлением обнаружил, что ночью в монастырь прибыл еще один путешественник. Молодой человек представился как Вальцей из далекого Моснара.

Вальцей скромно сообщил, что питает склонность к наукам. Услышав это, Винченто стал присматриваться к нему. Но юнец оказался на удивление почтительным. К Винченто он отнесся с неподдельным, хотя и сдержанным, восхищением и смущенно пробормотал, что вести об удивительных открытиях ученого дошли и до его далекой родины.

Винченто прихлебывал свой утренний чай, довольно кивал в ответ на комплименты и думал: не этот ли юноша должен принести ему те добрые вести, о которых говорил ночной гость? А вдруг это все-таки обнадеживающая весточка от Набура? Винченто нахмурился. Нет, он не позволит себе надеяться на снисходительность сеньора, пусть даже этот сеньор – Наместник Господа. Винченто выпрямился. В любом случае прямо сейчас он в собор не побежит.

Пришел Радд и доложил, что вода больше не прибывает, но река все еще слишком бурная, чтобы перебраться вброд. Кто знает, вдруг завтра можно будет рискнуть.

А потому Винченто не спеша допил чай и немного поел. Велев Радду отнести еду двоим монахам, он вышел на солнышко – погреть кости. Если он опоздает на суд, у него будет множество свидетелей, которые подтвердят, что это произошло не по его вине. Пусть Защитники гневаются на реку, если им так угодно. Авось река пересохнет, впечатленная их познаниями в Священном Писании. Ведь природа должна повиноваться их велениям… Быть может, и этот разрушенный мост восстановится сам собой, если Защитники пригрозят камням пыткой?

Нет, к черту подобные мысли – надо упражняться в смирении! Винченто кликнул Уилла, велел принести из кареты письменные принадлежности, вышел за ворота и присел на один из обвалившихся камней, освещенный солнцем, а письменный прибор примостил на соседнем камне, как на столе. Не стоит терять времени. Надо сразу начать писать текст отречения, которое он представит на суде.

Конечно, обвиняемому не полагается знать, за что его вызвали в суд. Вероятно, Защитники сразу же спросят, знает ли он, в чем его обвиняют. Несомненно, подобный вопрос не раз заставлял подсудимых сознаваться в преступлениях, о которых никто и не подозревал. Но в случае Винченто причина вызова выглядела вполне понятной. С того времени, как Винченто получил предупреждение от Белама, прошло пятнадцать лет. Сам Винченто ухитрился почти забыть о письме. Ведь и другие ученые, до и после того, безнаказанно рассуждали о гелиоцентрической гипотезе и публиковали расчеты, в которых она использовалась. Но, получив вызов от Защитников, Винченто понял, что сильно уязвил людей, занимающих высокие посты: такие ничего не забывают.

Первой бумагой, которую Винченто вытащил из своего дорожного письменного прибора, было старое письмо от Защитника Белама. Глаза Винченто против его воли сразу обратились к строкам: «Я полагаю, что доказательств вращения Земли не существует, поскольку мне не представили таковых».

«Доказательств не существует…» Винченто дрожащей рукой вытер вспотевший лоб. Теперь, когда смертельный страх сделал его мысли беспощадно ясными, Винченто осознал, что аргументы, приливы и движение солнечных пятен вовсе не доказывают вращения Солнца и планет. Наличие вращения было очевидно для Винченто еще до того, как он принялся искать доказательства. Он много смотрел в телескоп и часто размышлял о том, что видел, вот и все. Он взвешивал Солнце глазами и разумом, обнимал душой звезды, планеты и кометы, и истина явилась откуда-то изнутри, подобно откровению.

Ополчившиеся на него враги, разумеется, недостойны его. Они глупы и слепы в своем упорном отрицании, не способны видеть то, что он явил им как истину. И тем не менее Винченто знал, что люди, которые будут его судьями, неплохо владеют логикой в рамках своих формальных правил. Будь у него хоть одно твердое доказательство, простое и неопровержимое, чтобы предъявить им… О, чего бы он только не дал за такое доказательство! Голова гудела, он стиснул кулаки. Если бы у него было хоть одно надежное и простое доказательство, он рискнул бы всем, пошел бы на все, бросил бы его в лицо врагам, ткнул бы их носом в истину!

Но у Винченто не было ничего, что могло бы подкрепить этот благородный вызов, и бунтарское настроение скоро улетучилось. Истина заключается в том, что он стар и напуган. Он отречется…

Винченто медленно достал перо, чернила, чистую бумагу и принялся писать черновик отречения. Время от времени он опускал перо, закрывал глаза и сидел, стараясь ни о чем не думать.

За завтраком Деррон насчитал у огня семерых солдат. Все они с удовольствием отхлебнули бренди из его дорожной фляги и охотно вступили в беседу. Нет, это все, кто сейчас есть в монастыре и в соборе. Ближе, чем в городе, других людей нет. По крайней мере, им ни о ком больше не известно – а уж они бы знали.

Несколько минут спустя, уединившись в отхожем месте, Деррон пробормотал себе под нос:

– Сектор!

– Командующий слушает.

Может, командующему и не требовался сон, но сам Деррон слишком устал, чтобы произносить все положенные любезности.

– Пересчитайте еще раз все жизненные линии. Я насчитал тринадцать человек вместе со мной. Если у вас их окажется только двенадцать, значит у одного из моих веселых собеседников вместо сердца – механизм. Но если их снова окажется четырнадцать, значит либо где-то здесь прячется бандит или дезертир, либо у вас не в порядке техника. По крайней мере, ваша пунктирная линия – ошибка. Вряд ли кто-нибудь из нас может быть беременным. Тут одни мужчины.

– Сейчас проверим. Вы ведь знаете, как сложно иногда интерпретировать показания дисплеев…

Командующий говорил мягким, извиняющимся тоном, и это почему-то смутило Деррона больше, чем прямая отповедь. Значит, его миссию считали такой важной, что сектор готов был сделать все, лишь бы облегчить ему задачу.

Расправившись с завтраком и опустошив фляжку Деррона, солдаты по большей части принялись бездельничать. Радд, кучер Винченто, повел животных на поиски пастбища. Выйдя за ворота следом за ним, Деррон увидел Винченто, расположившегося в сторонке со своим письменным прибором. Очень хорошо.

Вспомнив о своем вымышленном ездовом животном и багаже, Деррон напустил на себя унылый вид и побрел по дороге в сторону разрушенного моста, оглядывая окрестные поля так, словно искал пропавшую животину.

У обвалившейся опоры моста сидели двое монахов. Они откинули капюшоны, открыв ничем не примечательные физиономии. Судя по их жестам и нескольким словам, донесшимся до Деррона, они обсуждали грядущее восстановление моста. Деррон знал, что через пару лет над рекой действительно поднимутся новые каменные арки. Эти арки будут стоять триста лет спустя, когда молодой выпускник исторического факультета приедет сюда отдыхать и начнет бродить по здешним краям с любимой девушкой… Оба они станут с восторгом осматривать древний город и знаменитый Ойбоггский собор… Река будет выглядеть совсем иначе – более мирной, с деревьями по берегам… А вот камни древней имперской дороги будут почти такими же, как сейчас…

– Да дарует тебе Господь хороший день, благородный господин! – вторгся в его размышления голос одного из монахов, более коренастого.

Деррон был рад тому, что его оторвали от невеселых мыслей.

– И вам доброго дня, преподобные братья. Что, вода до сих пор прибывает?

Второй монах, более худощавый, с ласковым лицом, взвешивал в руках кусок камня, словно собирался прямо сейчас взяться за восстановление моста.

– Нет, господин, вода спадает. Куда ведет тебя путь твоей жизни, вперед или назад?

Врать, говоря об убежавшем животном, почему-то показалось неуместным.

– Вряд ли найдется человек, которому легко ответить на подобный вопрос.

Деррон был избавлен от дальнейших расспросов – оба монаха отвлеклись. Вдалеке появились местные крестьяне, человек семь-восемь, которые шлепали по грязи, направляясь вдоль реки к обвалившемуся мосту. Шедший впереди гордо помахивал крупной серебристой рыбой, все еще дергавшейся.

Не дойдя нескольких шагов до дороги, они остановились и неохотно поклонились Деррону: он был одет недостаточно роскошно, чтобы внушать почтение, и к тому же крестьяне явились явно не к нему.

Человек, который нес рыбу, заговорил с монахом, поначалу тихо; потом, когда прочие принялись перебивать его, он повысил голос. Вскоре крестьяне поссорились, споря о том, кому говорить первым и кто должен вручить монаху рыбу. Они пришли, чтобы заключить сделку. Не согласятся ли преподобные братья принять самую крупную рыбу из свежего улова («От меня!», «Нет, от меня, преподобный брат, удочка-то моя была!») и помолиться, чтобы Господь даровал хороший урожай?

Деррон отвернулся, чтобы не видеть разгоравшейся ссоры. Винченто сидел на том же месте, по-прежнему один. И тут в глаза Деррону бросилось величественное здание собора, озаренное солнцем.

Заостренный шпиль возносил позолоченный клин на двести шестьдесят футов над плоской вершиной холма. Башни, стены, арки, летящие контрфорсы из светло-серого камня казались почти белыми в лучах утреннего солнца. Деррон знал, что внутри цветные стекла восточной стены горят живым пламенем. Если уж хрупкий шпиль и непрочное стекло восстали из праха, значит и она тоже должна быть жива… Она где-то здесь, рядом, и он сможет найти ее! На какой-то миг воскресшая реальность восторжествовала над всякой логикой. Вот сейчас она окликнет его, он повернется и коснется ее…

Раздался всплеск. Лицо коренастого монаха карикатурно исказилось от гнева, разочарования и удивления. Худощавый стоял, протянув руку к реке. Крупная рыба снова подпрыгнула, сверкнув чешуей. Видимо, свежий улов ускользнул…

…Коснется ее теплого, живого тела… Оказывается, он успел забыть, как развевались на ветру ее волосы. Она встала перед ним как живая, точно они расстались всего минуту назад…

Ноги Деррона сами понесли его по дороге, прочь от моста. Какая-то часть сознания добросовестно отметила, что Винченто по-прежнему сидит на солнце, в одиночестве. Но Деррон не вернулся к монастырю. Впереди, на холме, вздымался могучий собор, и Деррон принялся взбираться по склону.

Брат Иованн по-прежнему печально смотрел на крестьян, хотя слова его были обращены к рыбе, плескавшейся в реке.

– Сестра Рыба, я отпустил тебя на волю не потому, что мы не нуждаемся в пище, а затем, чтобы ты могла благодарить Господа, который дает всем то, что им нужно: удильщику – добычу, рыбе – свободу. – Иованн печально покачал головой. – Мы, люди, так часто забываем благодарить Господа за то, что Он посылает нам, так часто тратим время на то, чтобы опередить прочих!

Рыба по-прежнему билась на мелководье. Должно быть, она никак не могла прийти в себя – то ли от боли, то ли от того, что наглоталась воздуха.

Иованн поднял голову:

– Успокойся, сестра Рыба! Довольно! Живи в воде и дыши ею, а не воздухом! Благодари Господа так, как это свойственно рыбам!

Всплески прекратились. Рябь и пену унесло вниз по течению.

Воцарилось молчание. Крестьяне вскинули руки, сложенные в подобии клина, и боязливо переглянулись. Похоже, они хотели обратиться в бегство, но не смели. Брат Саил разинул рот и переводил бессмысленный, как у рыбы, взгляд с Иованна на реку и обратно.

Иованн отвел Саила в сторонку и сказал ему:

– Я часок побуду в одиночестве, помолюсь Господу, чтобы Он очистил меня от гнева и гордыни. А также о том, чтобы Он даровал этим беднякам хороший урожай. Сделай то же самое.

И он медленно побрел по дороге, обратно к монастырю. Брат Саил остался стоять, растерянно глядя ему вслед.

Когда Деррон поднимался по горбатым ступеням, ведшим на холм, где стоял собор, иррациональное ощущение присутствия возлюбленной оставило его, сменившись горечью от безвозвратной потери. Ему пришло в голову, что ее гены рассеяны в хромосомах примерно двух тысяч предков. И он никогда не подойдет к ней ближе, чем теперь. Прочная стена временных парадоксов не даст ему вернуться в дни ее жизни, в то время, о котором он думал как о своей юности.

Истина состояла в том, что он так и не простил ей ее смерти, того, что она погибла вместе с миллионами других беспомощных жертв, лишив его жизнь цели и смысла. Может быть, он так стремился в Ойбогг именно затем, чтобы попытаться наконец простить ее? «Ну так сделай же это! – сказал он себе. – Сделай все необходимое, чтобы покончить с этим сейчас, сегодня. Развяжись с этим, чтобы вновь научиться быть добрым к себе и к кому-нибудь еще…»

Поднявшись выше уровня крыши монастыря, Деррон обернулся и увидел под собой всю долину. Залитая водой, она выглядела более дикой, чем помнил Деррон, и все-таки это была та самая долина. Он миновал саженец у поворота лестницы и внезапно осознал, что через три сотни лет это тоненькое деревцо превратится в могучего патриарха с корявым стволом и густой листвой, не пропускающей лучей полуденного солнца. Они оба стояли под этим самым деревом, смотрели на долину и выбирали себе холм – Господи, вон же он, тот самый холм, только сейчас на нем нет деревьев, – на котором хотели когда-нибудь построить себе дом и растить там детей, непременно двоих…

Деррон продолжал подниматься. Он чувствовал, что если задержится здесь, то пойти дальше уже не сможет, а ему было необходимо идти дальше. И вот наконец он увидел мощеную площадку перед входом в собор. Память сохранила даже узор этой мостовой, где в будущем они будут стоять вдвоем… Если остановиться здесь, посмотреть на эту зеленую изгородь и статуи на сером фасаде собора, можно поверить, что его юность и любовь все еще живы, а война и горе – не более чем дурной сон…

Изгородь была такой же зеленой, как тогда – после дождя, под ярким весенним солнцем. Но ее голос не прозвучит здесь. Никогда больше он не прикоснется к ней, даже если простоит тут до тех пор, пока не упадет. И на миг Деррону подумалось, что сейчас он действительно упадет – упадет на колени и примется молиться или разрыдается, ибо осознать, что она действительно умерла и он больше никогда ее не увидит, было слишком тяжело. Тяжело, и все же необходимо.

Деррон знал, что не сможет принять это сразу, но главное – начать, и тогда он уже не отступит. Глаза застлала какая-то пелена, но он не собирался плакать. Он собирался стоять здесь – и жить. Жить дальше.

Нет, это еще не все. Чтобы до конца смириться с потерей и обрести свободу, ему нужно еще зайти в храм, где они провели целое утро: Деррон помогал ей фотографировать витражи. Деррон вспомнил, как он высказал вслух пожелание, чтобы предполагаемый Творец Вселенной вышел и явился им в посвященном Ему храме. Молодой историк желал задать Ему несколько нелицеприятных вопросов. Относительно того, что в мире чересчур много несправедливости.

Деревянная дверь была так же прочна, как и триста лет спустя. Деррон задумался, могла ли деревянная дверь прослужить триста лет. А, не важно. Он с трудом отворил ее. Скрип петель эхом разнесся под сводами. Вдруг Деррон вспомнил, что его деревянный посох остался в монастырской келье. Тоже не важно: нападение берсеркера ему не угрожает.

Он вошел и зашагал по нефу. Главный неф был футов тридцать в ширину. Ряды колонн отделяли его от боковых нефов. Во всем остальном он тоже был огромным: триста футов в длину, замковые камни арок – в ста футах над полом. Да, тут хватит места и Богу, и берсеркеру. В храме было множество укромных закоулков, где могли спрятаться дезертир или беременная девица, чья жизненная линия сбивала с толку наблюдателей в секторе.

В восточной стене горели витражи. Высокие арки еще не успели закоптиться от многовекового дыма свечей. Большую часть собора построили при жизни последнего поколения. Вообще-то, собор еще не был завершен: последняя война распугала строителей или заставила их взяться за оружие. Часть колонн и стен были загорожены строительными лесами. Местами свисали оставленные рабочими канаты и веревки; в замкнутом пространстве, неподвижные, они казались высеченными из камня. Забытые мастерки и отвесы медленно зарастали пылью.

Война не коснулась собора – солдаты не совались сюда то ли из почтения к святому месту, то ли из суеверного страха, то ли из-за того, что не было удобного случая. Даже витражи остались целыми. Только солнце касалось цветных стекол, заливая мягкий полумрак собора праздничным сиянием. Широкие ступени, что вели в боковые приделы, и большая часть каменного пола были уложены не более ста лет назад и по-прежнему оставались ровными, почти не истертыми. За три столетия они покроются впадинами и щербинами…

Когда Деррон приблизился к центру здания, к перекрестью нефа и трансепта, его внимание привлекло какое-то движение. Из бокового нефа показался монах. Голова его была покрыта капюшоном, в знак почтения к дому Господню.

Деррон остановился и вежливо кивнул.

– Преподобный брат… – почтительно произнес он. И тут ему пришло в голову: как странно, что один из монахов, которых он оставил у моста, очутился в соборе раньше него. Вглядевшись, он увидел, что лицо под капюшоном – не совсем лицо. Фигура метнулась к Деррону, фальшивая плоть на руках разошлась, обнажая стальные когти…

Худощавый монах медленно брел по дороге, ведшей от моста к монастырю, опустив голову. Он миновал ворота, и Винченто уже с облегчением подумал, что монах пройдет мимо, но тот – видимо, в последний момент заметив ученого, – остановился, подумал и свернул в его сторону. Он встал в паре шагов, смиренно улыбаясь.

– Винчент, да вознаградит тебя Господь за то, что ты снабдил пищей моего спутника и меня.

– Видит Бог, я нуждаюсь в Его милосердии! – коротко ответил Винченто. Должно быть, нищенствующий монах узнал его имя у Уилла или Радда. Как ни странно, ученого не оскорбило то, что к нему обратились так фамильярно – по имени. Этот чумазый бродяга, как дитя, казалось, был выше всяких условностей.

Но Винченто оставался настороже. Вполне возможно, что монашек подослан Защитниками.

Монах посмотрел на бумаги, разложенные перед Винченто, как будто перед ним была зияющая рана на теле друга.

– Скажи, Винчент, для чего ты тратишь свой разум и душу на все эти распри и диспуты? Ведь их исход совершенно не важен. Единственное, что важно, – это любовь Господня.

Сумасшедшая искренность этих невинных слов развеяла подозрения Винченто. Он только улыбнулся:

– Похоже, ты дал себе труд разузнать о моих делах. Но скажи, преподобный брат, понимаешь ли ты, в чем суть этих диспутов и почему я вообще веду их?

Монах отступил, брезгливо передернув плечами:

– Нет, не понимаю. И не хочу понимать. У меня иной путь.

– Тогда, брат, прости меня, но кажется, что тебе не следует указывать мне, раз ты не понимаешь, в чем дело, и настаивать на том, что мои диспуты бесплодны.

Монах принял укор столь безропотно, что Винченто даже пожалел о своих словах. На том и закончился спор. Если, конечно, это можно было назвать спором: Винченто одержал победу с легкостью вооруженного рыцаря, сбившего с ног ребенка.

Прежде чем уйти, монах вскинул руки в благословляющем жесте и пробормотал несколько слов, обращенных не к Винченто. И тут же удалился – пошел дальше по дороге. Сперва он поколебался, как бы раздумывая, не повернуть ли обратно, потом двинулся вперед. Винченто пришло в голову, что он снова выиграл спор и, быть может, упустил что-то важное. Что именно он каждый раз упускает в спорах, Винченто не знал. Он едва не окликнул монаха, повинуясь желанию заполнить разделявшую их пропасть. Но не окликнул. Ученый подумал, что на самом деле им нечего сказать друг другу.

После того как Винченто отвлекли от унизительного занятия – работы над отречением, – браться за него снова не хотелось. Он позвал Уилла, отдал ему прибор и бумаги и беспокойно зашагал вверх по склону холма, залитого солнечным светом.

Подумав о предстоящей встрече, Винченто решил, что это, скорее всего, ловушка, подстроенная Защитниками или, еще вероятнее, кем-то из его врагов, клириков или мирян, которые были бы рады уличить его в компрометирующих действиях накануне процесса. Ну что ж, пусть попробуют! Винченто раскроет их замысел, каким бы он ни был, прежде чем они успеют зайти достаточно далеко. Кто знает, вдруг ему даже удастся обернуть дело в свою пользу. Винченто может бояться людей, которые превосходят его могуществом, но умом он способен потягаться с кем угодно!

Он не торопил свои старые ноги, давая им передышку после каждых двух-трех шагов, так что они успешно донесли его до вершины холма. Отдохнув на площадке перед собором, Винченто прошел через главный вход и плотно затворил за собой дверь. Ученый искренне надеялся: тот, кто будет ждать в соборе, позвал его не затем, чтобы просто выразить сочувствие. Сочувствующие в лучшем случае тайно радуются чужому несчастью, считая себя равными тем, кого якобы пытаются утешить… или даже стоящими выше них. Ну их к черту!

Винченто шагал по нефу. Закованное в камень пространство было достаточно обширным, чтобы создавать ощущение простора. По обе стороны возвышались параллельные ряды колонн, поддерживавших свод. При взгляде издали казалось, что промежутки между колоннами уменьшаются. На расстоянии в пятьдесят шагов ряды колонн представали уже сплошной стеной. В какой бы точке зала ни находился человек, часть пространства все равно была скрыта от его глаз – больше половины, если считать ответвления трансепта и боковые часовни.

Добравшись до назначенного места встречи, перекрестья нефа и трансепта, Винченто поднял голову, и его глазам открылось пространство центральной башни высотой почти в двести футов. Оно все еще было загромождено лесами, на которые взбирались по лестницам, установленным на хорах. С нижнего этажа на хоры, видимо, вела лестница в толще стены.

В этом храме, выстроенном в величественном старинном стиле, не было свисающих с потолка люстр и сквозняков, которые раскачивали бы их. Если бы во времена своей юности Винченто ходил в эту церковь, ему не удалось бы начать работу над теорией маятника во время нудных субботних проповедей…

Из верхней части башни свисал очень длинный канат. Винченто окинул его взглядом и подумал, что здесь все-таки есть хотя бы один маятник, по крайней мере потенциальный. На конце каната висела тяжелая металлическая болванка – должно быть, весом с человека. Она была отведена в сторону и закреплена петлей у основания одной из четырех колонн, стоявших по углам перекрестья нефа и трансепта.

Когда все время водишь глазами вверх-вниз, может закружиться голова, особенно у пожилого человека. Винченто потер шею. Нет, он был не в силах пройти мимо такого вызова логике. Скажите на милость, зачем строителям храма понадобился этот царь-маятник?

Возможно, они использовали его, чтобы разбивать каменные стены? Нет, вряд ли. А если это просто отвес, зачем делать его таким тяжелым? Нескольких унций свинца вполне достаточно…

Но независимо от его предназначения это был маятник. Весом каната можно пренебречь… Винченто потрогал натянутый канат пальцем, тот завибрировал и качнулся. Массивная металлическая чушка принялась колыхаться, ныряя, точно корабль, стоящий на якоре.

Колебания быстро угасли, и пространство собора вновь сделалось неподвижным. Канат с болванкой на конце застыл, подобно серым каменным колоннам. Корабль-маятник попал в штиль.

А ну-ка, поднять паруса! Повинуясь внезапному порыву, Винченто потянул за кончик веревки, удерживавшей груз. Узел развязался на удивление легко.

Металлическая болванка пустилась в путь – поначалу как бы с неохотой. Даже немного разогнавшись, она двигалась так медленно, что Винченто невольно поднял глаза к темным глубинам башни. Неужели маятник раскачивается так неспешно из-за длины веревки?

За то время, пока он в первый раз достиг нижней точки, можно было не торопясь сосчитать до четырех. Плавно ускоряясь, маятник почти коснулся пола, миновал нижнюю точку и тут же вновь стал замедляться – пока он достиг дальнего конца дуги, Винченто снова успел сосчитать до четырех. Там груз застыл на какую-то неуловимую долю секунды, едва не коснувшись колонны в противоположном углу, и двинулся в обратный путь.

Маятник величественно раскачивался на абсолютно прямом канате, описывая ровную дугу длиной около десяти ярдов. После первой полудюжины колебаний Винченто не заметил никаких признаков затухания. Должно быть, благодаря тяжести груза маятник может колебаться в течение нескольких часов или даже дней…

Стоп. В этом что-то есть… Винченто, прищурившись, проследил за одним из колебаний маятника, от начала до конца. Потом прислонился к колонне и, держа голову неподвижно, опять принялся наблюдать за ним. Еще полдюжины колебаний…

Кстати, а зачем он, собственно, пришел сюда? Ах да, вроде бы собирался с кем-то встретиться…

Но этот маятник… Винченто нахмурился, покачал головой и снова принялся следить за колебаниями. Потом начал озираться по сторонам. Он заметил одну вещь – но это еще надо проверить…

Неподалеку стояло несколько козел, оставленных рабочими. Винченто подтащил козлы поближе и установил их так, чтобы доска, положенная поперек них, находилась на конце дуги маятника, перпендикулярно ей. В нижней части болванки было что-то вроде шипа; для чего бы ни предназначался этот шип, он идеально подходил для целей Винченто. Ученый уложил вторую доску поверх первой и осторожно подправил все сооружение, так что теперь во время каждого колебания шип проходил в дюйме от верхней доски.

Можно сделать отметины на доске… Нет, он поступит иначе. Тут где-то был песок… Да, в корыте, у входа в первый боковой придел. Песок в достаточной мере отсырел за время дождей. Винченто принес несколько горстей, насыпал песок на верхнюю доску, получив слой толщиной дюйма в два, разровнял его и в промежутке между двумя колебаниями подвинул верхнюю доску к краю дуги маятника.

«Эксперимент вполне чистый», – с удовлетворением подумал Винченто. Вернувшись в первый раз, шип оставил на песке легкую отметину. Потом маятник снова удалился, унеся с собой еще одну частичку вечности.

Винченто изо всех сил старался не моргать, следя за возвращением груза. Он затаил дыхание и впервые услышал призрачный шелест маятника.

Возвратившийся маятник оставил на песке еще одну отметину, вплотную к первой, но все же в другом месте. Потом удалился. Его торжественные, мерные колебания казались царственным биением пульса собора.

Шестнадцать секунд спустя на песке появилась новая отметина, тоже слегка смещенная относительно предыдущей – на то же расстояние. Через три колебания дуга маятника сместилась уже на полпальца. Да, глаза не обманывали Винченто: дуга медленно, но верно смещалась по часовой стрелке.

Быть может, это явление вызвано тем, что канат медленно раскручивается? В таком случае скоро начнется смещение в обратную сторону или, по крайней мере, сменится амплитуда… Ученый снова поднял глаза к шпилю, забыв о ноющей шее.

По возможности надо устроить такой маятник где-нибудь еще и понаблюдать за ним на досуге. Да, по возможности… Даже если он сохранит здоровье и избежит тюрьмы, это будет непросто. Закрытые помещения такой высоты встречаются нечасто. В каком-нибудь еще большом храме или, может, в университете, – впрочем, Винченто не собирался снисходить до сотрудничества с невеждами…

…Предположим, это загадочное смещение все же вызвано раскручиванием каната. Но нет, Винченто чувствовал, что дело не в этом – так же, как когда-то, после длительных наблюдений, он почувствовал уверенность, что Солнце неподвижно. В этом смещении по часовой стрелке было нечто слишком грандиозное, чтобы приписать его столь тривиальной причине.

А раскачивающийся шип тем временем успел прочертить на песке борозду шириной в два пальца.

Интересно, а как закреплен канат там, наверху? Впрочем, чтобы выяснить это, нужны ноги помоложе, чем у него. И Винченто отправился за помощником. Идя вдоль нефа, он несколько раз оборачивался, глядя на монотонно раскачивающийся маятник, как на внезапно загоревшуюся новую звезду.

Из всего этого Деррон мог видеть только верхний конец движущегося каната, и то одним глазом – берсеркер затащил Деррона на леса и удерживал там, уткнув лицом в неструганые доски. Рядом с роботом Деррон казался себе беспомощным младенцем. Берсеркер сидел над ним с неподвижностью, несвойственной человеку. Одна ледяная рука стискивала шею Деррона, придерживая край камзола, воткнутый ему в рот на манер кляпа, другая схватила, повернув, его запястье – не причиняя боли, но решительно.

Робот явно не собирался убивать или калечить его. По крайней мере, не здесь. И тем не менее пребывание в плену показалось Деррону не отрезком времени, а фрагментом вечности, измеряемым бессмысленными колебаниями каната. Взяв его в плен, берсеркер больше ничего не предпринимал – просто ждал. Это означало, что Деррон уже провалился. Он не успел даже доложить о случившемся в сектор. Берсеркер сразу понял, что́ таится в его нагрудном клине. Он сорвал резной клин с шеи Деррона и раздавил его, точно хрупкую ракушку.

Должно быть, берсеркер думал, что Деррон ничего не видит с того места, где лежит. Собственно, это было почти правдой. Краем глаза Деррон мог видеть только мерно раскачивавшийся канат. На этой высоте дуга была совсем короткой, но медленное движение маятника говорило о колоссальной длине каната.

Наконец дверь собора гулко хлопнула – во второй раз с тех пор, как Деррон попал в плен. И только тогда вечность закончилась: берсеркер отпустил его.

Деррон медленно, с трудом поднялся с деревянного помоста. Все тело затекло. Растирая щеку, оцарапанную досками, и руку, которую выкручивал робот, Деррон обернулся и посмотрел в лицо своему врагу. Под монашеским капюшоном виднелась металлическая маска. Судя по ее виду, она могла открываться и менять форму. Деррон понимал, что перед ним находится, быть может, самая сложная машина, когда-либо созданная берсеркерами. Возможно, под этим металлическим черепом таится пластиковая кожа, вполне убедительно имитирующая человеческое лицо? Трудно сказать. Еще труднее угадать, за кого может выдавать себя робот.

– Полковник Одегард, – произнес робот механическим голосом, имитирующим нейтральный тон.

Озадаченный Деррон ждал продолжения. Существо сидело на помосте на корточках, опустив руки. Руки выглядели такими же изменчивыми, как лицо: в этот момент они были совсем не человеческими, но сказать, какими они могут стать, было невозможно. Остальное тело скрывалось под бесформенной рясой, должно быть принадлежавшей Эмлингу.

– Полковник Одегард, боитесь ли вы перехода от жизни к не-жизни?

Деррон не знал, что́ он ожидал услышать, но явно не это.

– А если и боюсь, какая разница?

– Да, – сказал берсеркер все тем же невыразительным тоном. – То, что запрограммировано, случится, невзирая ни на какие события.

Прежде чем Деррон успел понять, к чему все это, робот метнулся вперед и снова схватил его. Деррон принялся отбиваться – разумеется, безуспешно. Робот разорвал его камзол, отдирая полосы плотной ткани экономными, отточенными движениями. Он снова заткнул Деррону рот и связал его по рукам и ногам – крепко, но не настолько крепко, чтобы лишить Деррона надежды на освобождение. Робот явно не собирался убивать Деррона здесь, в пределах зоны безопасности.

Связав Деррона, робот замешкался и повел головой в капюшоне, точно прислушивался, прощупывая окружающее пространство чувствами, недоступными человеку. А потом бесшумно спустился по лестнице, двигаясь не как человек, а как огромный кот или обезьяна.

Деррон мог только беспомощно дергаться, пытаясь освободиться. Кляп заглушал его проклятия.

Вторая группа крестьян из какой-то деревни, расположенной дальше в горах, пришла по дороге, ведущей к собору. Первым, кого они встретили, был брат Саил. Когда крестьяне узнали, что он не тот святой чудотворец, о котором говорит вся округа, проблеск надежды, ненадолго осветивший их лица, вновь уступил место тревоге.

– Скажите, для чего вы желаете видеть брата Иованна? – начальственно осведомился брат Саил, с достоинством сложив руки на животе.

Крестьяне зашумели, перебивая друг друга, так что брат Саил приказал им замолчать и говорить по одному. И тогда он узнал, что их деревушку уже в течение нескольких дней держит в страхе огромный волк. Это чудовище режет скот. Крестьяне клялись, что он даже портит посевы! Потом они снова заговорили все разом. Саил так и не понял: то ли волк сожрал ребенка, то ли мальчишка-подпасок упал и сломал себе руку, спасаясь от волка. Во всяком случае, крестьяне были в отчаянии. Люди боялись даже работать на полях. Они обитали в отдаленной и очень бедной деревеньке, и у них не было могущественного владыки, который мог бы оказать им помощь, – кроме самого Господа. Они требовали, чтобы святой Иованн пришел и сделал хоть что-нибудь. Крестьяне действительно были в крайнем отчаянии.

Брат Саил кивнул.

– Говорите, до вашей деревни несколько миль? – спросил он. В его голосе звучало опасливое сочувствие. – В горах? Да, понятно. Ну что ж, поглядим. Я сделаю для вас все, что смогу. Идемте со мной, я поведаю о вашей беде доброму брату Иованну.

Винченто вернулся в собор вместе с озадаченным Уиллом и со всей скоростью, на какую был способен, зашагал вдоль нефа. Когда он пришел в монастырь, Радд не придумал ничего лучшего, чем начать жаловаться на недостаток корма для животных. А когда Винченто наконец отделался от кучера, его старые ноги отказались вторично нести своего хозяина на холм, даже с помощью Уилла. Теперь Винченто, задыхаясь, торопился к своему маятнику, который все еще раскачивался; прошло больше часа с тех пор, как ученый впервые привел груз в движение.

Несколько секунд Винченто задумчиво смотрел на него, соображая, что́ произошло за время его отсутствия. Маятник уничтожил всю грядку песка, и сместившаяся дуга вышла за пределы доски, сдвинувшись по часовой стрелке градусов на десять – двенадцать.

– Уилл, ты уже помогал мне в мастерской. Теперь опять надо в точности выполнить все мои указания.

– Хорошо, хозяин.

– Прежде всего запомни, что тебе не следует останавливать маятник и вообще прикасаться к нему. Понял?

– Да.

– Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты залез наверх. Эти леса идут до самого верха шпиля. Я хочу узнать, как закреплен этот раскачивающийся канат, на чем он держится. Рассмотри его внимательно, так чтобы потом сделать мне чертеж. Ты неплохо рисуешь.

– Ага, сэр, понимаю. – Уилл уныло задрал голову. – Высоконько карабкаться-то будет.

– Ну да, да, спустишься – получишь монету. Сделаешь хороший чертеж – получишь еще одну. Ступай и смотри во все глаза. Только гляди, не трогай самого каната!

Деррону удалось лишь слегка ослабить путы на запястьях, когда он услышал, как по лестнице взбирается кто-то, явно менее ловкий, чем берсеркер. Между верхними стойками лестницы появилась честная физиономия Уилла, на которой, разумеется, тут же отразился ужас.

– …Разбойник! – выплюнул Деррон, когда его руки оказались свободны и он смог наконец выдернуть кляп. – Должно быть, прятался где-то в часовне… Затащил меня сюда наверх, связал…

– И ограбил, да? – спросил Уилл в священном ужасе. – Мародер, чай?

– Ну да, мародер. У меня… у меня на самом деле не было с собой ничего ценного. Вот, клин с шеи снял.

– Жуть какая! Проклятый бродяга! – Уилл сочувственно покачал головой. – А мог бы ведь и глотку перерезать. Чай, побоялся осквернить святое место. Как вы думаете, он здесь еще?

– Нет-нет, я слышал, как он убегал. Должно быть, его давно и след простыл.

Уилл снова покачал головой:

– Ну, сэр, вам, пожалуй, стоит поразмять руки-ноги да спускаться. А мне наверх надо. Хозяин задал работенку.

– Работенку?

– Ага.

Уилл уже полез на следующую лестницу, явно направляясь к макушке шпиля.

Все еще стоя на четвереньках, Деррон посмотрел вниз с помоста. Сверху, с высоты ста футов, Винченто казался почти игрушечным. На конце таинственно раскачивавшегося каната виднелась точка, что-то вроде шара, который ходил взад-вперед с размеренным постоянством. Деррон где-то уже видел такой маятник. Он использовался для демонстрации…

Деррон едва не свалился с помоста. Он внезапно осознал, на что смотрит Винченто, что́ он так внимательно разглядывал все то время, пока Деррон был в руках берсеркера. То, что на древней Земле называлось маятником Фуко!

– Почтенный Винченто!

Обернувшись с удивлением и недовольством, Винченто обнаружил позади себя молодого ученого – Альцея, Вальцея, или как его там. Молодой человек поспешно шагал к нему, явно пребывая в возбуждении. Похоже, он только что спустился с той винтовой лестницы, на которую полез Уилл.

У Вальцея был такой вид, словно он торопился сообщить чрезвычайно важные новости. Но рассказал он всего-навсего глупейшую историю о каком-то разбойнике. Плетя свою проклятую словесную паутину, грозившую окончательно запутать мысли Винченто, Вальцей пристально разглядывал козлы, доски и маленькую грядку песка.

– Молодой человек, – перебил его Винченто, – полагаю, лучше рассказать все это солдатам.

Он повернулся спиной к непрошеному собеседнику. Так вот. Дело не в том, что канат разматывается. Если окажется, что дело и не в способе, каким канат закреплен наверху, – тогда в чем же? Уж наверное, не сам собор крутится против часовой стрелки! И все же… Мысли Винченто устремились к новым, еще неведомым глубинам…

– Я вижу, мессир Винченто, вы уже обнаружили мой маленький сюрприз.

Деррон отчетливо понимал теперь, как пойдет игра, как она уже пошла. Но он мог сделать еще один отчаянный ход и решил не упускать шанса.

– Ваш маленький сюрприз? – с расстановкой произнес Винченто и медленно развернулся в сторону Деррона. Его брови сдвинулись, словно предвещая бурю. – Так это вы прислали ко мне этого странного монаха сегодня ночью?

Упоминание о монахе было подтверждением замысла берсеркера – если подтверждение вообще требовалось.

– Да, это я все устроил! – сказал Деррон, указывая на маятник с собственнической гордостью. – Должен признаться, сударь, что на самом деле я здесь уже несколько дней. Поначалу со мной были друзья, которые помогали мне в сооружении этого маятника.

Деррон сочинил все это на ходу, и, разумеется, его ложь не выдержала бы тщательной проверки. Но если она подействует так, как рассчитывал Деррон, Винченто и не подумает проверять его…

Рассказывая молчаливому, угрюмому старику о том, как он с вымышленными друзьями подвешивал маятник, Деррон представлял себе берсеркера – ловкую тварь, похожую на кота, на обезьяну, на дьявола, которая подвесила канат с грузом так, чтобы…

– …И вот, мессир Винченто, вы видите перед собой твердое доказательство вращения Земли!

Глаза старика удивленно блеснули, но эти слова явно не стали для него открытием. Значит, отчаянный ход Деррона все же был оправдан. Теперь надо попробовать выиграть… Винченто застыл в ожидании, точно статуя, не мигая, задумчиво скривив губы.

– Конечно, почтенный мэтр, – продолжил Деррон, – я последовал вашему примеру и примеру нескольких наших современников, оставив честь этого открытия себе, но решив сохранить его в тайне для своих будущих ученых изысканий. С этой целью я отправил нескольким почтенным людям, в разные концы света, послания с анаграммой, в которой зашифровано описание этого опыта. Я уже сказал, что собирался еще некоторое время хранить его в тайне. Но когда до меня дошла весть о ваших нынешних… э-э… затруднениях, я понял, что не могу оставаться в стороне.

Винченто по-прежнему не шевелился.

– Доказательство вращения Земли, говорите? – осторожно переспросил он.

– Ах да, простите! Я не подумал, что потребуются подробные… Хм. Понимаете ли, направление движения маятника не меняется – это Земля вращается под ним…

Деррон сделал паузу – здесь молодому Вальцею должно было прийти в голову, что Винченто к старости, скорее всего, стал туго соображать и вообще впадать в маразм. Деррон изобразил нечто вроде снисходительной усмешки и продолжил, медленно и отчетливо, точно давал объяснения тупому ученику:

– На полюсах нашей планеты такой маятник за сутки описывал бы полный круг в триста шестьдесят градусов. На экваторе он не вращался бы совсем. – Постепенно ускоряя свою речь, Деррон безжалостно изливал на Винченто знания, накопленные человечеством за последующие три с половиной столетия. – Ну а между двумя этими крайними точками угол вращения зависит от широты. Здесь он смещается примерно на десять градусов в час. И поскольку мы находимся в Северном полушарии, видимое смещение направлено по часовой стрелке.

– Хозяин! – закричал сверху Уилл. – Канат привязан так, чтобы свободно двигаться в любом направлении, но тут нечему крутить его!

– Спускайся! – крикнул наверх Винченто.

– Щас, еще погляжу, чтобы потом чертеж сделать…

– Спускайся, говорю!

Полные губы словно выплюнули эти слова.

Деррон продолжал давить, теперь уже с безжалостным великодушием.

– Разумеется, сударь, я всего лишь хотел вам помочь. Я отбросил все помыслы о личной выгоде ради того, чтобы прийти вам на выручку. В былые дни вы достигли значительных успехов, весьма значительных, и я не мог допустить, чтобы вас отбросили в сторону. Мое оружие – к вашим услугам. Я готов охотно повторить этот опыт перед властями в Священном Граде, чтобы весь мир мог видеть…

– Довольно! Мне не требуется ваша помощь! – Винченто бросил это, точно оскорбление. – Не суйтесь в мои дела! Понятно? Не суй-тесь!

В гневе старик словно сделался выше ростом. Деррон невольно попятился назад, уже понимая, что победил. Гордыня Винченто не уступала его гениальности.

Вспышка гнева оказалась недолгой. Деррон прекратил отступать и застыл в молчании. Винченто снова поник под грузом лет, усталости и страха. Он метнул в Деррона последний ненавидящий взгляд и пошел прочь. Теперь Винченто никогда не станет использовать доказательства Фуко. Даже не будет работать в этом направлении. Он постарается как можно скорее выкинуть это из головы. Мелочность и зависть, из-за которых Винченто был вызван в суд, были присущи не только другим людям, но и ему самому…

Из истории Деррон знал, что на суде Винченто не только отречется, но и пойдет дальше, чем требовали от него судьи: он сам предложит написать новый памфлет, доказывая, что Солнце – не более чем мушка, кружащая вокруг мира людей.

«Сударь, я всего лишь хотел вам помочь…» Шаркая ногами, Винченто добрел до конца нефа, и за ним наконец захлопнулась дверь. Вымотанный Деррон привалился к колонне. В наступившей тишине слышался лишь шорох раскачивавшегося маятника. Уилл спустился по лестнице, непонимающе поглядел на Деррона и поспешил за хозяином.

Теперь можно было на время забыть даже о трагедии Винченто. Настоящая победа и настоящая надежда взбадривают, как ничто другое. Они дали Деррону силы для того, чтобы выскользнуть из храма через боковую дверь и спуститься по лестнице, ведшей прямо к монастырю. Если берсеркер не потрудился разнести запасной коммуникатор, встроенный в посох, Деррон сможет сразу же поделиться радостью победы с современным миром.

Враг не потрудился даже заглянуть в келью Деррона. Торопясь к ней по сводчатому коридору, Деррон услышал за ухом сигнал срочного вызова из сектора.

Брат Саил отдувался, хотя вовсе не спешил. Узкая пастушья тропа, по которой шли монахи, вилась вверх-вниз по склонам холмов, через кустарники и чахлые рощицы. Саил старался держаться позади и изо всех сил отговаривал брата Иованна от этой затеи.

– Я думал, – пыхтя, говорил он, – что довольно будет… прочесть несколько молитв… Эти крестьяне… подчас так глупы… ты же знаешь… Они, скорее всего… сильно преувеличили… ущерб, нанесенный волком…

– Ну, тогда моя собственная крестьянская глупость не повредит, – ответил брат Иованн, неумолимо шагая вперед. Они находились уже в нескольких милях от собора, в предполагаемых владениях волка. Крестьяне-проводники отстали четверть мили назад – им было страшно.

– Я говорил о них чересчур пренебрежительно. Да простит меня Господь! – Саил взобрался на вершину холма и набрал воздуха, чтобы на спуске изъясняться более связно. – Но если этот зверь всего за несколько дней действительно натворил столько бед, как они говорят, или хотя бы половину, будет чистым безумием приближаться к нему так, как сейчас, без оружия! Нет, я не усомнюсь ни на миг, что Провидение в своей несказанной мудрости способно заставить рыбу прыгать от радости после того, как ты ее отпустил, или что птички действительно слушали твои проповеди. Но волк, да еще такой страшный, – это же совсем другое дело…

Брат Иованн, похоже, даже не слушал его. Он немного замедлил шаг и проводил глазами вереницу жуков-падальщиков, которые пересекли тропинку и исчезли в кустарнике. Чуть дальше показалась еще одна такая же стая. Брат Иованн свернул с тропинки и полез напролом через кусты, ведя своего спутника к тому месту, где должны были пересечься пути двух цепочек насекомых.

Деррон, размахивая посохом, мчался вперед: пробегал шагов пятьдесят, потом снова переходил на шаг.

– Одегард! – Командующий был вне себя. – Мы обнаружили рядом с вами еще одну жизненную линию, столь же важную, как линия Винченто. Этот человек находился где-то неподалеку от вас. Сейчас он, вместе с еще одним, сместился на две мили. Они вот-вот покинут зону безопасности! Возможно, берсеркер подстерегает его! Он может его убить!

Конечно, берсеркер подстерегает его. Сидит в засаде или отправился в погоню. Атака на Винченто была проведена всерьез, как любой первый удар в важном поединке. Но именно второй удар мог быть рассчитан на то, чтобы вызвать серьезные повреждения. И человечество не было защищено от него…

Деррон то бегом, то шагом двигался в том направлении, которое указал сектор.

– Кого мне искать? – спросил он.

Услышав ответ, Деррон подумал, что мог бы догадаться и сам. Один взгляд на ласковое лицо должен был подсказать ему, что этот человек очень важен.

В чаще кустарника царил разгром. Должно быть, его устроили дня два тому назад, потому что обломанные ветки успели совсем завянуть. И хотя в куче костей и серого меха все еще суетились жуки-падальщики, похоже, поживы больше не оставалось.

– Это был очень большой волк, – задумчиво сказал брат Иованн, поднимая с земли обломок челюсти. Кость сломали мощным ударом, но на челюсти еще сохранились внушительные зубы.

– Да, очень большой, – согласился брат Саил, хотя он плохо разбирался в волках и не стремился узнать о них больше. Он по-прежнему боязливо озирался. Солнце клонилось к горизонту, и лес казался брату Саилу угрожающе тихим.

– Что же это за создание, которое сумело расправиться с крупным взрослым волком? – размышлял вслух брат Иованн. – Бывало, я сам в своей алчности расправлялся так с косточками жареной птички… Но нет, эти кости не обглоданы. Они просто переломаны, да еще в нескольких местах, словно тут потрудилось существо куда более дикое и злобное, чем волк!

Для историков современного мира имя брата Иованна было символом любви и кротости. Его чтили все: от скептиков-мирян до самых ортодоксальных церковников, считавших его святым. Как и Винченто, святой Иованн давно сделался легендой, полускрытой дымкой домыслов.

– Мы только сейчас осознали практическую важность Иованна, – говорил голос командующего в голове Деррона. – Поскольку положение Винченто не вызывает опасений и все наши наблюдатели сосредоточились на той эпохе, где вы находитесь, мы сумели внимательнее присмотреться к ней. Историческая жизненная линия Иованна продолжается еще пятнадцать лет, считая от точки вашего пребывания, и на всем своем протяжении излучает поддержку для других линий. Те, в свою очередь, тоже начинают излучать поддержку, и этот процесс распространяется на всю историю вплоть до наших дней. Мы пришли к выводу, что, если святой Иованн погибнет в ваше время, договор о разоружении, заключенный почти через триста лет после его смерти, перестанет действовать и наша цивилизация будет уничтожена ядерной войной.

Когда командующий сделал паузу, внезапно вклинился девичий голос:

– Новые сведения для полковника Одегарда!

Деррон снова перешел на шаг.

– Лиза?

Она запнулась, потом продолжила – долг прежде всего! – деловым тоном:

– Полковник, жизненная линия, о которой вам раньше говорили как о линии нерожденного младенца, выходит за пределы зоны безопасности следом за двумя другими. Она движется с большой скоростью, куда быстрее человека или даже ездового животного. Мы не можем дать этому объяснений. Кроме того, вам следует свернуть на пять градусов влево.

– Вас понял!

Деррон взял влево, определив пять градусов на глазок. Он приближался к горам, и дорога сделалась не такой грязной, так что идти стало легче.

– Лиза!

– Деррон, мне разрешили выйти на связь только потому, что я обещала говорить исключительно о деле!

– Понял. Умолкаю. – Деррон прошел еще пятьдесят шагов и снова перешел на бег. Дыхание тут же сбилось. – Лиза, я только хотел сказать… Я хотел бы, чтобы ты родила мне ребенка.

В переговорнике раздался судорожный, типично женский вздох. Но когда Лиза заговорила снова, ее тон был чисто деловым. Она выдала Деррону новые указания относительно направления движения.

Брат Саил краем глаза увидел, как к ним что-то несется сквозь деревья и кусты. Он повернулся, щурясь, к заходящему солнцу и, сам удивившись своему спокойствию, понял, что они нашли своего волка. Волка ли? Приближавшуюся тварь вернее было бы назвать демоном или чудовищем. Но все же брат Саил не усомнился, что именно она сеяла ужас среди крестьян. А вот теперь решила напасть на смельчаков, дерзнувших отправиться на ее поиски.

Существо, ростом с человека, выглядело ядовитым, точно серебристая оса. Сейчас оно было ярдах в ста. Чудовище мчалось сквозь подлесок, мягко, бесшумно, на четырех ногах. Брат Саил понял, что самое время пожертвовать жизнью ради спасения друга, заслонить собой брата Иованна и ринуться вперед, чтобы попытаться отвлечь зверя… Но ничего не вышло. Живот и ноги точно налились свинцом, и монах застыл на месте, словно статуя. Он попытался крикнуть, предупредить, но от страха у него отнялся даже язык. Наконец Саилу удалось схватить брата Иованна за руку и указать на тварь.

– А-а! – сказал брат Иованн, выходя из забытья и оборачиваясь, чтобы посмотреть. Чудовище замедлило свой бег, остановилось в паре десятков шагов от них, присев на тонких лапах, и стало переводить взгляд с одного монаха на другого, как бы решая, кого съесть первым. Крестьяне, видевшие тварь только мельком, действительно могли принять ее за волка. На ней болтались клочья серой ткани, точно тварь имела на себе одеяние, а потом, как зверь, выдралась из него. Обнаженная, безволосая, бесполая, жуткая и прекрасная одновременно, она сделала еще пару шагов в сторону людей, скользя над землей, точно ртуть. И снова застыла безмолвной статуей.

– Давай уйдем, во имя Г-господне! – пробормотал брат Саил прыгающими губами. – Это не живое существо! Идем отсюда, брат Иованн!

Но Иованн только вскинул руки и осенил чудище знаком клина. Казалось, он не столько изгонял, сколько благословлял его.

– Брат Волк, – ласково произнес он, – ты действительно не похож ни на одного из зверей, которых мне доводилось встречать прежде, и я не знаю, что́ могло породить тебя. Но в тебе есть живой дух, а потому не забывай, что ты сотворен нашим Отцом небесным, Творцом всех тварей, так что все мы – дети Единого Господа.

Волк рванулся вперед и остановился, шагнул и снова остановился, словно в нерешительности. В разинутой пасти Саилу почудились клыки – не только длинные и острые, но еще и двигавшиеся, угрожающе, точно зубья пилы. Наконец существо издало звук, напомнивший Саилу одновременно звон мечей и предсмертный стон человека.

Иованн опустился на колено, глядя в морду припавшему к земле зверю. Он протянул руки, словно желал обнять странное создание. Тварь рванулась к нему – и опять замерла, будто остановленная невидимым поводком, шагах в шести от коленопреклоненного человека. Она снова издала странный звук – Саилу послышался в нем скрип дыбы, слившийся с криком жертвы.

В голосе Иованна не было слышно страха – только строгость, соединенная с любовью:

– Брат Волк, ты убивал и разорял людей, точно преступник, и за это заслуживаешь наказания! Но вместо наказания прими прощение всех людей, которым ты причинил зло. Иди же ко мне, вот моя рука. Во имя Господа-Творца, подойди ко мне и поклянись, что отныне ты будешь жить в мире со всеми людьми. Подойди!

Деррон, приближавшийся к этому месту усталой рысцой, услышал сперва человеческий голос, а потом увидел брата Саила, который стоял неподвижно, глядя на что-то, скрытое за кустарником. Деррон остановился и вскинул посох, но целиться пока не стал. Теперь он знал, что Саил не берсеркер. То, что ему сообщили из сектора насчет жизненной линии, напоминавшей эмбриона, совпало с тем, что берсеркер сказал ему в соборе. Это было удивительно, но похоже на истину. Деррон отошел в сторону и наконец увидел то, на что смотрел Саил.

Он явился как раз вовремя: волк-берсеркер сделал последний нерешительный шаг, поднял металлическую лапу – и осторожно коснулся стальными когтями-пальцами протянутой руки коленопреклоненного монаха.

– Я правильно догадался: он стал живым, – говорил Деррон. Его голова покоилась на коленях Лизы; если бы он поднял взгляд, то увидел бы макушки деревьев парка и сиявшее над ними искусственное солнце. – И, как всякая живая тварь, подчинился влиянию святого Иованна. Его любви… Это звучит странно, но иначе не скажешь.

Лиза, поглаживавшая его по лбу, вопросительно вскинула бровь.

Деррон пожал плечами:

– Да нет, конечно, можно найти и более рациональное объяснение. Это была самая сложная и компактная машина, построенная берсеркерами, результат двадцатитысячелетней эволюции – в ней просто не могла не зародиться жизнь. По крайней мере, так считают теперь. А Иованн, как и некоторые другие люди, имел странную власть над всем живым. Так утверждается в документах, хотя с точки зрения логики это сложно объяснить.

– Я прочитала историю о святом Иованне и волке, – сказала Лиза, продолжая поглаживать лоб Деррона. – Там говорится, что после того, как Иованн укротил волка, тот до конца дней своих жил в деревне, ручной, как собака.

– Нет, это случилось с настоящим волком. Полагаю, это изменение в истории оказалось слишком незначительным, чтобы повлиять на легенду. Видимо, берсеркер решил убить настоящего волка и занять его место. Если бы он убил Иованна, люди могли бы счесть его обычным обманщиком. Но то, что он разорвал живого волка на куски, было иррациональным поступком, свойственным скорее живому существу. Если бы мы узнали об этом раньше, то могли бы догадаться, что́ произошло с нашим врагом. Были и другие ключи к ответу. Он совершал много поступков, нелогичных с точки зрения робота. Я сам должен был догадаться об этом в соборе, когда он принялся рассуждать о переходе от жизни к не-жизни. Во всяком случае, сектор не столь доверчив, как Иованн и его биографы. Сейчас зверь сидит в клетке, в настоящем времени, и ученые пытаются решить…

Деррону пришлось прерваться: барышня склонилась над ним, явно желая, чтобы ее поцеловали.

– А я тебе говорил, как там здорово? – продолжил Деррон немного погодя. – Конечно, на большом холме будут отстраивать собор. Но я думаю, что нам с тобой стоит зайти в Управление окружающей среды до того, как начнется послевоенный бум, и зарезервировать для себя один из окрестных холмиков…

На этом месте ему снова пришлось прерваться.