Нечто постороннее посылало в его рассудок волны замешательства, и он не знал ни своего имени, ни своего местонахождения. Он даже не догадывался, давно ли это все началось и бывало ли такое прежде. И он не мог противиться происходящему, не мог даже решить, хочет ли противиться.

В его ушах бился монотонный рев варварских голосов:

И он видел этот лес вокруг себя. У него даже не возникал вопрос, реальны ли эти деревья и мерный речитатив, ибо его рассудок сотрясали волны замешательства.

И он узрел храм – стальной, в виде ужасающей обшивки берсеркера, наполовину ушедший в темную землю. Стальные врата звенели, содрогаясь от холодного ветра, который вылетал из храма и беспрестанно рвался вперед, чтобы неистовствовать в исковерканном лесу. Пепельно-серый пейзаж озаряли сполохи полярного сияния.

Он будто прошествовал широкими шагами завоевателя в когтистые врата к дверям храма.

Внутри он увидел калейдоскоп насилия, пиршество кровопролития. Неисчислимые иллюзорные орды людей схлестывались в битвах, машины истребляли женщин, животные давили и пожирали детей. Он же, завоеватель, принял все это как должное, упиваясь происходящим, одновременно осознав, что все это породил его собственный рассудок под воздействием некой внешней силы, заимствуя образы из слов речитатива.

Он не знал, сколько времени тянулось все это. Конец пришел внезапно – давление на рассудок прекратилось, речитатив смолк. Облегчение оказалось таким огромным, что он с закрытыми глазами рухнул на какую-то мягкую поверхность и распростерся на ней. Тишину не нарушал ни единый звук, кроме его собственного дыхания.

Раздался глухой стук, и он открыл глаза. Неподалеку от него упал брошенный откуда-то короткий меч. Он лежал в круглой, знакомой ему комнате, залитой мягким, неярким светом. Круглую стену украшала сплошная роспись, на тысячу ладов трактовавшая тему кровопролития. За невысоким алтарем стояла статуя вооруженного человека, который сжимал в руках поводья колесницы и боевой топор, человека, олицетворявшего собой нечто большее, нежели просто жизнь, стоявшего выше всего человеческого: на его бронзовом лике застыла бесстрастная ярость.

Все это он видел и прежде, но сейчас не придавал значения ничему, кроме клинка. Меч притягивал его, как магнит, ибо власть недавних видений, власть разрушения, была еще свежей и неодолимой. Он пополз к мечу, мимоходом отметив, что одет, как и статуя бога, в кольчугу. И едва положил ладонь на рукоять, как сила клинка подняла его на ноги. Он огляделся в предвкушении предстоящего.

Часть сплошной росписи-стены открылась, оказавшись дверью, и в храм вошел некто в простой, аккуратной форме, с худощавым и строгим лицом. Незнакомец выглядел как человек, но не был человеком, ибо не пролил ни капли крови, когда меч рассек его.

Радостно, бездумно изрубил он пластикового субъекта на десятки кусков. А потом замер над ним, чувствуя усталость и опустошение. Металлический эфес меча внезапно раскалился, и он выронил оружие. Такое уже случалось, не раз и не два.

Расписанная дверь распахнулась снова. На сей раз вошел настоящий человек, облаченный в черный мундир. Его глаза гипнотически сверкали из-под густых бровей.

– Назови свое имя, – приказал одетый в черное так, что не подчиниться ему было невозможно.

– Меня зовут Дзор.

– А меня?

– Кацулос, – монотонно произнес Дзор, – Эстильская тайная полиция.

– Да. А где мы?

– В космосе, на борту «Нирваны-два». Доставляем верховному владыке Ногаре его новый космический замок на окраину Галактики. Когда он поднимется на борт, я должен буду развлечь его, убив кого-нибудь мечом. Или другой гладиатор развлечет его, убив меня.

– Обычная печаль, – отметил один из подчиненных Кацулоса, появляясь в проеме дверей позади него.

– Да, этот всегда огрызается, – подтвердил Кацулос. – Зато субъект качественный. Видел энцефалограмму?

И он показал обрывок бумажной ленты с извилистыми линиями.

Они обсуждали ожидавшего и слушавшего Дзора, будто неодушевленный предмет. Они научили его повиновению. Думали, что укротили его раз и навсегда, но в один прекрасный день он им покажет. Пока еще не поздно. Дзор задрожал в своей кольчуге.

– Отведи его в камеру, – приказал наконец Кацулос. – Я подойду через минуту.

Уводимый из храма вниз по лестнице Дзор в замешательстве оглянулся на него. Воспоминания о перенесенной обработке уже стали расплывчатыми, а то, что удавалось выудить из памяти, оказывалось настолько неприятным, что он оставил дальнейшие попытки. Но угрюмая решимость нанести ответный удар не покинула его и даже усилилась. Так или иначе, надо было нанести удар, и как можно скорее.

Оставшись в одиночестве, Кацулос пинками сгреб обломки пластикового манекена в кучу для тщательного уничтожения. Он тяжело топтался по маске из податливого пластика, смяв ее до неузнаваемости, – на тот случай, если она попадется на глаза кому-нибудь, кроме его подчиненных.

Затем минутку постоял, глядя на маниакальный бронзовый лик Марса. И в глазах Кацулоса, взиравшего на других людей с холодностью стального клинка, затеплилось что-то живое.

В каюте, где предстояло разместиться верховному владыке Ногаре, после того как он вступит во владение «Нирваной-2», загудел сигнал интеркома. Сидевшему в одиночестве адмиралу Хемфиллу потребовалась пара секунд, чтобы отыскать нужный выключатель на огромном незнакомом столе.

– Слушаю.

– Сэр, контакт с курьером из Солнечной системы завершен; мы готовы трогаться дальше, если только вам не надо передать напоследок какие-нибудь пакеты.

– Никак нет. Наш пассажир поднялся на борт?

– Да, сэр. Он из Солнечной системы, зовут Митчелл Спейн, как нас и уведомляли.

– Я знаком с ним, капитан. Не попросите ли зайти его ко мне в каюту при первой же возможности? Я бы хотел поговорить с ним, не откладывая на потом.

– Есть, сэр.

– А эти полицейские еще рыскают вокруг мостика?

– В данный момент – нет, адмирал.

Отключив интерком, Хемфилл откинулся на спинку троноподобного кресла, из которого Фелипе Ногара вскоре должен был обозревать свою Эстильскую империю, но потом его худощавое лицо, как обычно, омрачилось, и он встал. Роскошь каюты не доставляла ему ни малейшего удовольствия.

Китель опрятного, простого мундира Хемфилла украшали семь ало-черных лент; каждая означала участие в сражении, окончившемся уничтожением хотя бы одного берсеркера. И никаких других украшений, не считая знаков различия; звание ему присвоила Лига Объединенных Планет – антиберсеркерский союз, в который номинально входили все человеческие планеты.

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась и порог каюты переступил невысокий, мускулистый и довольно уродливый человек. Улыбнувшись, он направился к Хемфиллу со словами:

– Итак, вы уже верховный адмирал. Поздравляю. Давненько не виделись.

– Спасибо. Да, со времен Каменной Россыпи. – Слегка задрав уголки рта, Хемфилл двинулся в обход стола, чтобы обменяться рукопожатием с пришедшим. – Вы тогда были капитаном десанта, насколько я припоминаю.

Пожимая друг другу руки, оба мысленно вернулись в день победы. Воспоминания не вызвали улыбки ни у того ни у другого, потому что в последнее время ход военных действий не внушал оптимизма.

– Да, уже девять лет назад, – кивнул Митчелл Спейн. – Теперь я специальный корреспондент Всесолнечной службы новостей. Меня послали взять интервью у Ногары.

– Я слыхал, вы стали признанным писателем. – Хемфилл жестом пригласил Митча сесть. – Увы, лично мне не хватает времени ни на литературу, ни на прочие излишества.

Усевшись в кресло, Митч выудил трубку. Зная Хемфилла довольно хорошо, он не сомневался, что тот вовсе не намеревался уязвить кого-нибудь своим высказыванием о литературе. Для Хемфилла к числу излишеств относилось все, что не служило делу уничтожения берсеркеров, и в сложившейся обстановке это было явным плюсом, учитывая его должность.

У Митча сложилось впечатление, что Хемфилл хочет серьезно поговорить с ним, но не знает, с чего начать. Чтобы заполнить неловкую паузу, Митч заметил:

– Интересно, порадует ли верховного владыку Ногару его новый корабль?

И он обвел чубуком трубки стены каюты.

Везде царили тишина и покой, будто все происходило на надежной поверхности планеты. Невозможно было даже догадаться, что в этот самый миг мощнейшие из когда-либо созданных людьми двигатели увлекали корабль к краю Галактики со скоростью, во много раз превышавшей скорость света.

Замечание сыграло для Хемфилла роль долгожданного сигнала. Чуть наклонившись вперед в своем неудобном кресле, он заявил:

– Меня не волнует, понравится ли ему корабль. Меня занимает другое: как он будет использован.

После Каменной Россыпи изрядную часть изувеченной левой ладони Митча заменили протезы. Он спокойно примял рдевшие в трубке угли пластиковым пальцем.

– Вы имеете в виду склонность Ногары к весьма своеобразным развлечениям? Я только что мельком видел гладиаторскую арену. Я ни разу не встречался с ним, но поговаривают, что со дня смерти Карлсена он испортился, совсем испортился.

– Я говорю вовсе не о так называемых забавах Ногары. На самом деле я клоню вот куда: возможно, Иоганн Карлсен еще жив.

Спокойное фантастическое заявление повисло в воздухе. На миг Митчу вдруг показалось, что он ощутил движение тахионного корабля, преодолевающего непостижимые уму пространства, где время не имеет смысла, где покойники всех столетий, быть может, живы и здоровы.

– Мы имеем в виду одного и того же Иоганна Карлсена? – тряхнул он головой.

– Конечно.

– Два года назад он упал в сверхмассивное светило с берсеркером на хвосте. Неужели это враки?

– Это истинная правда, вот только мы теперь считаем, что его катер вышел на орбиту вокруг гипермассы, а не упал в нее. Вы видели тут девушку?

– По пути перед вашей каютой я разминулся с девушкой, но подумал…

– Нет, на это у меня нет времени. Ее зовут Люсинда, фамилий на ее планете не носят. Она своими глазами видела, как исчез Карлсен.

– А-а. Да, я помню эту историю. Но что насчет его пребывания на орбите?

Хемфилл встал. Казалось, так ему было удобнее, хотя любой другой на его месте остался бы сидеть.

– Обычно гипермасса и все, что ее окружает, недоступны взгляду из-за предельно высоких значений красного смещения, вызванного гравитацией. Но в этом году некоторые ученые принялись усиленно изучать ее. Их корабль не сравнится с этим, – Хемфилл на миг обернулся, будто расслышав гул могучих двигателей, – но они подошли настолько близко, насколько осмелились. У них были новые инструменты, длинноволновые телескопы. Сама звезда так и осталась невидимой, зато они привезли вот это. – Хемфилл остановился за спиной у собеседника. – Вот как выглядит пространство близ гипермассы. Не забывайте, она в миллиард раз превосходит массу Солнца, но втиснута примерно в тот же объем. Подобная гравитация вытворяет вещи, пока недоступные нашему пониманию.

– Любопытно. Что это за темные линии?

– Падающая пыль, пойманная в силовые линии гравитационного поля, как железные опилки, притянутые магнитом. Во всяком случае, так мне говорили.

– И где же может находиться Карлсен?

Палец Хемфилла опустился на фотографию, указав на круглый прозрачный объект среди увеличенной полосы пыли. Он напоминал дождевую капельку.

– Мы полагаем, что это его катер. Он вращается на орбите примерно в ста миллионах миль от центра гипермассы. Берсеркер, погнавшийся за ним, остался в этой же самой пылевой полосе. Оба застряли там. Обычные двигатели не способны спустить корабль туда.

Митч уставился на снимки, и перед его мысленным взором ожили картины минувшего.

– Значит, по-вашему, он жив.

– У него имеется оборудование, позволяющее ему заморозиться, погрузиться в анабиоз. Кроме того, вероятно, время для него течет очень медленно. Обращение происходит за три часа.

– Один виток за три часа при радиусе орбиты сто миллионов миль… минуточку.

– Я же говорил, – почти улыбнулся Хемфилл, – это пока недоступно нашему пониманию.

– Ладно, – медленно кивнул Митч. – Значит, вы считаете, шанс есть? Он не из тех, кто сдается. Будет сражаться до последнего, а потом найдет способ продержаться еще капельку.

– Да. По-моему, шанс есть. – Лицо Хемфилла снова окаменело. – Вы же видели, берсеркеры пускались во все тяжкие, только бы убить его. Они боятся его до потери своей железной памяти, боятся, как никого другого. Хотя я никогда толком не понимал почему… Итак, если мы можем спасти его, то должны сделать это без промедления. Вы согласны?

– Несомненно, но как?

– При помощи этого корабля. У него самые мощные двигатели из всех, что были сконструированы доныне, – уж поверьте, Ногара позаботился об этом, думая о собственной безопасности.

Митч присвистнул:

– Достаточно мощные, чтобы выйти на орбиту Карлсена и вытащить его оттуда?

– Да, теоретически. Предположительно.

– И вы намерены осуществить попытку до того, как корабль доставят Ногаре.

– После этого, возможно, будет слишком поздно – вы же знаете, как сильно он хотел убрать Карлсена с дороги. А из-за его полицейских на борту я вынужден держать план спасения в секрете.

Митч кивнул, ощущая растущее в нем волнение.

– Если мы спасем Карлсена, Ногара может впасть в ярость, но уже ничего не сможет сделать. А как насчет экипажа, он готов?

– Я уже ввел капитана в курс дела, он на моей стороне. А поскольку я получил звание от Лиги Объединенных Планет, я могу официально отдавать приказы на любом корабле, если скажу, что действую против берсеркеров. – Хемфилл начал расхаживать из угла в угол. – Единственное, что меня тревожит, – это полицейские Ногары. Они наверняка будут препятствовать спасению.

– И сколько же их здесь?

– Пара дюжин. Не знаю, с какой стати их так много, но они имеют численное превосходство – два к одному. Не считая их пленников, но те, разумеется, беспомощны.

– Каких пленников?

– Насколько я понимаю, тут около сорока молодых людей, которых отправят биться на арене.

Люсинда проводила изрядную часть времени, одиноко блуждая по коридорам громадного корабля в попытке унять тревогу. В этот день ей довелось пройти по переходу неподалеку от центрального мостика и адмиральских апартаментов. Вдруг впереди открылась дверь, и оттуда вышли трое мужчин: двое в черных мундирах и между ними – пленник в кольчуге.

При виде черных мундиров Люсинда вскинула подбородок и преградила им путь. А когда они приблизились, бросила ледяным тоном:

– Обойдите-ка меня, стервятники.

На пленника она не смотрела; горький опыт научил ее, что проявление симпатии к жертвам Ногары только усугубляет их страдания. Черные мундиры остановились перед ней.

– Меня зовут Кацулос, – заявил один, с густыми бровями. – А ты кто?

– Когда-то моей планетой был Фламланд. – Глядевшая на пленника уголком глаза Люсинда отметила, что при этих словах он поднял голову. – Он снова станет моей родиной, когда освободится от стервятников Ногары.

Второй охранник в черном открыл было рот, чтобы ответить, но не успел и пикнуть – локоть пленника врезался ему в живот. Затем пленник, доселе кроткий, как агнец, сшиб Кацулоса с ног и скрылся за поворотом, не дав полицейским опомниться.

Поспешно вскочив, Кацулос протиснулся мимо Люсинды и метнулся к повороту с пистолетом в руках. Но его плечи тут же поникли.

Восторженный смех Люсинды нимало не уязвил его.

– Да некуда ему тут деться, – изрек он. Люсинда встретилась с ним взглядом, и смех замер у нее на губах.

Кацулос расставил полицейских на мостике и в машинном отделении, заблокировал спасательные шлюпки.

– Этот Дзор – отчаянный и опасный субъект, – пояснил он Хемфиллу и Митчеллу Спейну. – Половина моих людей постоянно прочесывает корабль, но вы же знаете, как он велик. Прошу вас не отходить далеко от своих кают, пока его не поймают.

Прошли сутки, но Дзор не попался. Воспользовавшись тем, что полицейские рассеялись по кораблю, Митч обследовал арену: Всесолнечным новостям наверняка будет интересно.

Вскарабкавшись по короткой лесенке, он оказался позади верхнего ряда кресел и огляделся, щурясь от света псевдосолнца под высоким куполом, голубым, как земные небеса. Всего там было около двухсот сидений, отгороженных от арены покатой стеклянной стеной. На дне стеклянной чаши – овальная площадка для боев длиной ярдов в тридцать. Покрытие с виду напоминало песок, но наверняка было более плотным – в случае отключения искусственной гравитации песок тучей взмыл бы в воздух.

Это сооружение, по своей новизне соперничавшее с лучами смерти, было призвано самым действенным образом доставлять порочнейшие удовольствия, изобретенные в Древнем Риме. Каждый зритель мог наслаждаться созерцанием каждой капли крови. Была только одна несообразность: три строения на равном расстоянии друг от друга, позади верхнего ряда кресел, каждое – размером с домик. Их облик, выпадавший из общего ряда, напоминал об Античной Земле, а назначение было неясным.

Вынув из кармана фотоаппарат, Митч сделал несколько снимков, затем прошел позади кресел к ближайшему зданию. Дверь оказалась открытой, и он вошел.

Поначалу он решил, что это вход в частный гарем Ногары, но через мгновение понял, что отнюдь не все персонажи настенных росписей, покрывавших стены, сплелись в любовных объятьях – более того, таких было меньшинство. Сценки изображали мужчин, женщин и богоподобных существ в одеяниях Античной Земли, а то и вовсе без одежды. Сделав еще несколько снимков, Митч сообразил, что каждая сценка изображает один из аспектов человеческой любви. Странно. Он вовсе не предполагал встретить любовь здесь и вообще в тех местах, которые обустраивал для себя Фелипе Ногара.

Выходя из храма через другую дверь, он миновал статую улыбающейся женщины – должно быть, здешней богини. Прекрасный бронзовый торс поднимался из мерцающих зеленых волн, доходивших богине до пояса. Сфотографировав ее, Митч двинулся дальше.

Во втором здании на стенах были сцены охоты и изображения рожающих женщин. Богиня этого храма, одетая скромно – в ярко-зеленую тунику, – имела при себе лук и колчан со стрелами. У ее ног замерли бронзовые собаки, готовые ринуться в погоню за зверем.

Приближаясь к последнему храму, Митч поймал себя на том, что понемногу ускоряет шаг, будто его влечет туда неведомая сила.

Но стоило переступить порог храма – и влечение прекратилось, сменившись отвращением. Если первое святилище возвели, дабы восславить любовь, то это, вне всякого сомнения, воспевало ненависть.

На росписи напротив входа свинья пожирала вопящее дитя, сунув свое мерзкое рыло в колыбельку. Чуть дальше люди в тогах с лицами, искаженными ненавистью, резали насмерть собственного товарища. На всех стенах мужчины, женщины и дети терпели бессмысленные муки и умирали жуткой смертью. Царивший здесь дух уничтожения, казалось, можно было потрогать руками. Как у берсеркеров…

Отступив на шаг, Митч закрыл глаза и уперся локтями в притолоки. Да, ощущение было вполне отчетливым. Ненависть воспевалась не только при помощи живописи и искусного освещения: Митч чувствовал физическое воздействие, показавшееся ему смутно знакомым.

Много лет назад, во время космического сражения, он испытал воздействие берсеркерского мозгового луча. Потом люди научились экранировать свои корабли от мозговых лучей; неужели теперь они намеренно принесли оружие врага на корабль?

Митч открыл глаза. Воздействие излучения стало совсем незначительным, но зато теперь несло с собой нечто более пагубное, чем простое помрачение рассудка.

Он вошел в храм и снова вышел. За толстыми стенами – более толстыми, чем у двух остальных святилищ, – эффект почти что сходил на нет. Внутри же он ощущался вполне отчетливо: энергия жалила центры гнева в мозгу, угасая медленно-медленно, будто остаточный заряд выключенного прибора. Если излучение чувствуется даже сейчас, каково же тем, кто находится в этом храме при включенном излучателе?

Но, главное, зачем вообще понадобилась подобная аппаратура? Подстегнуть пару-тройку гладиаторов, чтобы они с радостью шли на смерть? Возможно. Оглядев гордого бронзового бога на колеснице, попиравшего весь мир, Митч поежился. Пожалуй, дело вряд ли ограничится заурядной жестокостью, свойственной римским зрелищам.

Сделав еще несколько снимков, он припомнил, что возле первого храма видел пульт интеркома. Вернувшись туда, Митч набрал номер корабельного архива. Раздался механический голос, и он приказал:

– Предоставь мне сведения о конструкции этой арены, в частности трех построек, расположенных вдоль верхнего яруса.

Голос осведомился, нужны ли ему чертежи.

– Нет – во всяком случае, пока. Просто расскажи, что тебе известно о сути замысла.

Последовала пауза длиной секунд в пять. Затем голос сказал:

– Автор замысла – человек по имени Оливер Микаль, ныне покойный. В его конструкторской программе имеются многочисленные ссылки на описания, взятые из литературного произведения некоего Джефри Чосера под названием «Кентерберийские рассказы».

Имя Чосера почти ничего не говорило Митчу, зато он знал об Оливере Микале: один из специалистов Ногары по промыванию мозгов, а также знаток античных авторов.

– Какого рода психоэлектронные приборы встроены в эти здания?

– Согласно имеющимся данным, устройства подобного рода на борту отсутствуют.

Но Митч не сомневался в наличии излучателя ненависти. Возможно, его построили тайком; даже наверняка, если Митч был прав в своих догадках.

– Зачитай мне соответствующие фрагменты упомянутого произведения.

– Три храма посвящены Марсу, Диане и Венере, – сообщил динамик. – Вот фрагмент, относящийся к храму Марса, на языке оригинала:

Митч знал древние языки ровно настолько, чтобы разобрать слово-другое, но теперь пропускал большую часть сказанного мимо ушей, мысленно ухватившись за слова «храм Марса». Он слыхал их совсем недавно, при упоминании о недавно возникшем культе почитателей берсеркеров.

Услышав за спиной шорох, Митч стремительно обернулся и увидел стоявшего позади Кацулоса. Тот улыбался, но его взгляд напомнил Митчу выражение лица Марса.

– Вы понимаете древний язык, Спейн? Нет? Тогда я переведу.

И Кацулос подхватил речитативом:

– Так кто же вы на самом деле? – настойчиво стал расспрашивать Митч, желая выяснить все, а заодно выиграть время, потому что на поясе у Кацулоса висел пистолет. – Что это для вас? Какая-то религия?

– Да не какая-то! – Кацулос покачал головой, неотрывно глядя на Мита горящими глазами. – Не далекие мифологические боги, не выдохшаяся этика заплесневелых философов. Нет! – Он подступил на шаг. – Спейн, сейчас мне некогда проявлять такт и деликатность, чтобы обратить вас в свою веру. Скажу лишь одно: храм Марса открыт для вас. Новый бог всего сущего примет вашу жертву и вашу любовь.

– Вы молитесь бронзовой статуе?

Митч чуточку сместил центр тяжести и подтянулся.

– Нет! – с жаром, погромче отозвался фанатик. – Фигура в шлеме и с мечом – всего лишь символ. Наш бог нов, реален и достоин преклонения. Он владеет лучами смерти и ракетами, и слава его подобна вспышке сверхновой. Он наследник Жизни и по праву питается ею. А мы, вручающие себя любой из его ипостасей, обретаем в нем бессмертие, хотя наша плоть гибнет от его прикосновения!

– Я слыхал, что кое-кто молится берсеркерам, но не ожидал встретиться с одним из них.

Издали, из коридора донеслись приглушенные крики, послышался топот бегущих ног. Внезапно для Митча самым важным стало одно: кто получит подкрепление – он или Кацулос.

– Скоро мы будем повсюду! – громогласно изрек Кацулос. – Сейчас мы здесь и захватим корабль. Мы воспользуемся им, чтобы спасти ипостась нашего бога, обращающуюся вокруг гипермассы. И поднесем зложила Карлсена Марсу, и вручим Марсу себя. И в Марсе обретем жизнь вечную!

Поглядев Митчу в лицо, он схватился за пистолет в тот самый миг, когда Митч ринулся вперед.

Кацулос попытался увернуться, Митч не сумел толком ухватиться за него, и оба растянулись на полу. Увидев, что ствол пистолета поворачивается к нему, Митч отчаянно нырнул под прикрытие ближайшего ряда кресел. Пистолет грохнул, вокруг Митча посыпались щепки. Через миг он уже снова несся вперед. Пригнувшись, он вбежал в храм Венеры через одну дверь и выбежал в другую. Не успел Кацулос прицелиться для второго выстрела, как Митч одним скачком одолел ведшую вниз лесенку и выбежал прочь с арены.

Как только он оказался в коридоре, со стороны кубрика послышалась стрельба, так что Митч избрал противоположное направление – к каюте Хемфилла. На повороте в нужный коридор тип в черном мундире заступил ему дорогу, нацелив на него пистолет. Митч налетел на полицейского не задумываясь, застав его врасплох. Пистолет выстрелил, когда Митч уже отбил его в сторону. Потом Митч сшиб черномундирника, уселся на него и тузил кулаками и локтями, пока тот не затих.

Затем с трофейным пистолетом в руке поспешил к двери Хемфилла. Он даже не успел постучать – дверь скользнула в сторону и тотчас же закрылась, как только он запрыгнул внутрь.

Покойник в черном мундире сидел, привалившись к стене, уставив на Митча невидящие глаза. В груди его зияла россыпь пулевых отверстий.

– Добро пожаловать, – сухо проронил Хемфилл. Он стоял, положив левую ладонь на панель управления, поднявшуюся из тайника в огромном письменном столе; правой рукой он небрежно сжимал рукоять автоматического пистолета. – Похоже, нас ждут более серьезные трудности, нежели мы предполагали.

Сидя в полутемном отсеке, где спрятался Дзор, Люсинда смотрела, как он ест. Сразу же после его бегства девушка начала методично обшаривать корабль, шепотом окликая его, пока Дзор не отозвался. С той поры она стала украдкой приносить ему еду и питье.

Он был старше, чем ей показалось с первого взгляда, – примерно ее ровесник. В углах его глаз залегли морщинки, признаки подозрительности. Как ни странно, чем больше Люсинда помогала Дзору, тем подозрительнее становился его взгляд. Вот и сейчас он оторвался от еды и спросил:

– Что ты собираешься делать, когда мы попадем к Ногаре и на корабль поднимутся сто человек, чтобы искать меня? Тогда меня быстро найдут.

Ей хотелось посвятить Дзора в план Хемфилла по спасению Карлсена. Как только Иоганн Карлсен будет на корабле, никому больше не придется бояться Ногару, – во всяком случае, так казалось Люсинде. Но из-за подозрительности Дзора Люсинда колебалась, не решаясь доверить ему тайну.

– Ты же знал, что рано или поздно тебя поймают, – парировала она. – Так зачем же ты бежал?

– Ты не знаешь, каково быть заключенным.

– Знаю.

Дзор пропустил ее возражение мимо ушей.

– Меня тренировали для боев на арене. Потом отделили от остальных и начали тренировать для чего-то похуже. Теперь они щелкают выключателем где-то там, и я начинаю убивать, как берсеркер.

– В каком смысле?

Забыв о пище, Дзор прикрыл глаза:

– По-моему, они хотят, чтобы я осуществил покушение на какого-то человека. Чуть не каждый день они совали меня в храм Марса, доводили до помешательства и тут же подсовывали изображение этого человека. Всегда одно и то же лицо, один и тот же мундир. А я должен уничтожить изображение мечом, пистолетом, тем, что будет под рукой. Когда они щелкают выключателем, у меня уже нет выбора, я не владею собой. Они выпотрошили меня и набили своим безумием. Они безумцы. По-моему, они и сами захаживают в храм, включают свое вонючее безумие и упиваются им перед своим идолом.

Дзор еще ни разу не выкладывал Люсинде так много всего зараз. Она не знала, сколько в его словах правды, но понимала, что сам он искренне в это верит.

– Дзор, – взяла она его за руку, – мне кое-что известно о них. Вот почему я помогаю тебе. Но я видела людей, прошедших настоящее промывание мозгов. На самом деле тебя не уничтожили, со временем ты оправишься.

– Они хотят, чтобы я выглядел нормальным. – Он открыл глаза, все еще глядя настороженно и подозрительно. – Кстати, а ты-то почему на этом корабле?

– Потому. – Люсинда устремила взор в прошлое. – Два года назад я встретила человека по имени Иоганн Карлсен. Да, того самого. Я провела с ним минут десять… если он еще жив, то наверняка позабыл меня, но я в него влюбилась.

– Влюбилась! – фыркнул Дзор и принялся ковырять в зубах.

«А может, только подумала, что влюбилась», – мысленно уточнила Люсинда. В этот самый миг, разглядывая Дзора, понимая его и прощая ему угрюмую недоверчивость, она осознала, что больше не в состоянии отчетливо увидеть лицо Карлсена.

Что-то ударило по натянутым нервам Дзора. Подскочив, он выглянул в коридор.

– Что за шум? Слыхала? Будто бы бой.

– Итак, – голос Хемфилла звучал мрачнее обыкновенного, – уцелевшие члены экипажа забаррикадировались в кубрике, окружены и вынуждены постоянно отбивать атаки. Треклятые обожатели берсеркеров захватили мостик и машинное отделение. Одним словом, они фактически захватили весь корабль, за исключением вот этого. – Он похлопал ладонью по пульту, поднявшемуся из тайника в невинном с виду письменном столе Ногары. – Зная Фелипе Ногару, я подумал, что главный пульт должен быть в его каюте, а увидев полицию, решил, что пульт может мне понадобиться. Поэтому я разместился здесь.

– А чем он управляет? – поинтересовался Митч, вытирая руки после того, как оттащил труп в шкаф. Неужели Кацулос настолько глуп, что послал к верховному адмиралу одного-единственного человека?

– Полагаю, с него можно отменить любую команду, посланную с мостика или из машинного отделения. С его помощью я могу открыть и закрыть большинство дверей и люков корабля. А еще обнаружились сотни камер, спрятанные в самых разных местах и передающие изображение на этот экранчик. Воздыхатели берсеркеров никуда не полетят на этом корабле, пока не переделают уйму цепей или не выкурят нас из каюты.

– Боюсь, нам тоже никуда не улететь. Вы не знаете, что стало с Люси?

– Нет. Возможно, она и этот Дзор на свободе и сумеют чем-нибудь помочь нам, но рассчитывать на них не стоит. – Хемфилл указал на миниатюрный экран. – Это помещения гауптвахты и тюрьмы под трибунами арены. Если все эти одиночные камеры заняты, там в общей сложности около сорока человек.

– Хорошая мысль. Наверно, они – опытные бойцы и уж наверняка не питают любви к черным мундирам.

– Я мог бы поговорить с ними отсюда, – вслух раздумывал Хемфилл, – но как освободить и вооружить их? Дверями камер я управлять не могу, хотя и отрезал врага от этого сектора, во всяком случае на какое-то время. Скажите-ка, отчего завязалась заваруха? Что послужило толчком?

Митч выложил Хемфиллу все, что узнал.

– Прямо смех берет. Сектантам пришла в голову та же идея, что и вам: подогнать корабль к гипермассе и отправиться за Карлсеном. Однако они, разумеется, хотят отдать его на растерзание берсеркерам. – Митч тряхнул головой. – Я считаю, что для этой миссии Кацулос самолично отобрал сектантов из числа полицейских. Должно быть, их больше, чем нам казалось.

Хемфилл лишь пожал плечами. Быть может, он прекрасно понимал этих фанатиков – точно таких же, как он сам, но с противоположным знаком.

Теперь Люсинда не хотела ни покидать Дзора, ни отпускать его. Как затравленные звери, они пробирались по коридорам, которые девушка прекрасно изучила за время долгих прогулок в попытке рассеять тревогу. Стараясь держаться подальше от шума боя, она вела Дзора туда, куда он хотел.

Выглянув из-за последнего угла, он обернулся и прошептал:

– У дверей гауптвахты никого нет.

– Но как ты туда проникнешь? Опять же, внутри могут оказаться какие-нибудь стервятники, а ты безоружен.

– А что мне терять? – беззвучно рассмеялся Дзор. – Жизнь?

И он нырнул за угол.

Митч впился пальцами в предплечье Хемфилла.

– Смотрите! Дзор там, ему пришло в голову то же, что и вам. Откройте ему дверь, скорее!

Большинство расписных стенных панелей в храме Марса сняли, два черномундирника копались в открывшихся схемах, пока Кацулос сидел на алтаре, наблюдая за перемещением Дзора через собственные секретные камеры. Увидев, что Дзора и Люсинду впустили в помещение гауптвахты, он взвился как коршун.

– Быстрее! Включите луч и сфокусируйте на нем! Перебаламутьте ему мозги! Он всех поубивает, а после этого мы без спешки разберемся с остальными.

Двое помощников Кацулоса торопливо подчинились, стыкуя кабели и ориентируя направленную антенну.

– Это тот, которого вы тренировали для покушения на Хемфилла? – полюбопытствовал один.

– Да. Его энцефалограмма на графике. Быстрее фокусируйтесь на нем!

– Отпусти их и вооружи! – грохотал Хемфилл на экране гауптвахты. – Парни! Сражайтесь на нашей стороне, и я обещаю вернуть вам свободу, когда корабль снова будет нашим. А еще я обещаю, что мы захватим с собой Иоганна Карлсена, если он жив.

Посул свободы исторг из глоток заключенных дружный рев, а имя Карлсена – еще один.

– Да с ним мы отправимся хоть на сам Эстил! – крикнул один заключенный.

Когда ударил луч из храма Марса, направленный отвесно вниз, никто не ощутил его, кроме Дзора. Остальным заключенным не вколачивали в головы условный рефлекс, подвергая их обработке снова и снова, а накал их эмоций и без того был высоким.

Едва Дзор взял ключи от камер, как луч угодил в цель. Гладиатор понял, что́ происходит, но сделать ничего не мог. В приступе гнева он швырнул ключи, сорвал с кронштейнов на стене автомат и одним выстрелом вдребезги разбил лицо Хемфилла на экране.

Неугасшей частью сознания Дзор ощущал отчаяние, будто он тонул, понимая, что не сможет противостоять дальнейшему.

Как только Дзор выстрелил в монитор, Люсинда догадалась, что́ с ним вытворяют.

– Дзор, не надо! – Она упала перед ним на колени. На нее поглядел невообразимо жуткий лик Марса. Но девушка крикнула Марсу: – Дзор, остановись! Я люблю тебя!

Марс посмеялся над ее любовью – или пытался посмеяться. Но никак не мог направить оружие на нее. Дзор изо всех сил пытался вернуть собственное лицо и уже отчасти проглядывал сквозь бронзовый лик.

– И ты любишь меня, Дзор, я знаю. Даже если тебя вынудят убить меня, помни, я знаю это.

И тут Дзор, отчаянно уцепившийся за остатки рассудка, ощутил прилив целительной силы, воспротивившейся могуществу Марса. Перед его глазами заплясали росписи, мельком виденные в храме Венеры. Ну конечно! Там наверняка есть встроенный противодействующий излучатель, и кто-то сумел включить его.

Дзор выкладывался до последнего, выплеснул все свои силы. А затем увидел перед собой Люсинду – и нашел в себе неисчерпаемый кладезь новых сил.

Он вознесся над слепящей яростью, как пловец, что выныривает из пучины с пылающими от удушья легкими. Поглядел на свои руки, стиснувшие автомат. И заставил собственные пальцы разжиматься. Марс по-прежнему орал на него, все громче и громче, но могущество Венеры нарастало с каждым мгновением. Ладони Дзора раскрылись, бросив оружие.

Как только оказавшиеся на свободе гладиаторы вооружились, бой окончился, едва начавшись, хотя никому из идолопоклонников и в голову не пришло сложить оружие. Кацулос и двое его приспешников сражались до последнего в храме Марса, включив излучатель ненависти на полную мощность, под рев записанных на пленку голосов, возглашающих гимн поклонников Марса. То ли Кацулос все еще надеялся довести своих врагов до самоуничтожительного бешенства, то ли воздавал хвалу своему истукану.

Так или иначе, трое, запертые в святилище, в полной мере испытали воздействие излучения. Митч всякого повидал на своем веку, но когда наконец удалось взломать дверь храма, даже он на миг отвел глаза.

Хемфилл же был удовлетворен, увидев, что поклонение Марсу на борту «Нирваны-2» достигло апогея.

– Давайте первым делом позаботимся о мостике и машинном отделении. Затем можно убрать эту помойку и трогаться в путь.

Митч с радостью последовал за ним, но его задержал Дзор.

– Так это вы включили контризлучатель? Если да, я обязан вам больше чем жизнью.

– Какой еще контризлучатель? – недоуменно воззрился на него Митч. – О чем это вы?

– Но должен же быть…

Когда все остальные поспешили прочь, Дзор остался на арене, с благоговением разглядывая тонкие стены храма Венеры, просто неспособные вместить излучатель. Затем, услышав призыв Люсинды, заторопился к ней.

На полминуты над ареной воцарилась тишина.

– Аварийная ситуация ликвидирована, – провозгласил через интерком механический голос, обращаясь к рядам пустых кресел. – Корабельный архив возвращается в нормальный режим работы. Последний заданный вопрос касался сути замысла конструкции храмов. Стих Чосера, относящийся к храму Венеры, на языке оригинала гласит:

А Венера, наполовину вышедшая из мерцающих волн, лишь улыбалась.

Верования и чувства людей всегда отражались на их мировоззрении. Можно без труда построить машины, способные видеть в более широком спектре, воспринимать каждую длину волны точь-в-точь такой, какова она есть: не искаженной ни любовью, ни ненавистью, ни благоговением.

И все же человеческому глазу дано видеть больше, чем объективу машины.