С первыми октябрьскими днями листья начали осыпаться, а под ногами зашуршала перезревшая хурма и каштаны. Именно в это время Чонмин впервые села за гончарный круг. Когда Чохи наконец разрешила ей попробовать, Чонмин ощутила странное противоречие – казалось, она одновременно и ждала этого момента, и не ожидала его вовсе. Гончарное дело, начатое когда-то просто как способ занять время, теперь требовало от неё осознанного выбора. Интерес понемногу угасал, и Чонмин надеялась, что работа за кругом вернёт утраченный пыл.
Чонмин сидела рядом, внимательно наблюдая за движениями Чохи. До этого момента глина для неё была всего лишь инертным материалом: если её не трогать – она не изменится, если не отполировать вручную – так и останется грубым комком. Но теперь, на круге, влажная масса оживала, изгибалась, подчиняясь невидимым силам, и это казалось Чонмин почти мистическим.
– С этого момента твои руки становятся одной командой, они должны двигаться синхронно. Левую руку кладут с внешней стороны изделия, а правой формируют его изнутри, – объясняла Чохи. – Обе руки на одной высоте. Сначала создаёшь форму, потом выравниваешь симметрию. Не дави только вверх – основание истончится, потому что вся глина уйдёт наверх.
Чохи велела ей проверить текстуру глины, но Чонмин медлила. Вращающийся ком казался ей почти одушевлённым, и это пугало. То же чувство она испытывала в детстве, когда впервые гладила мальтийскую болонку у друга – маленькое, тёплое, дышащее существо. Всё, что обладало собственной жизненной силой, необъяснимо угнетало её.
Чонмин собралась с духом и обеими руками легонько прикоснулась к глине, формируя из неё цилиндр. Её тревожило, что влажность глины сильно отличалась от той, которую она ощущала, работая вручную. При малейшем нажатии глиняный цилиндр мгновенно искривился, став снизу широким и узким сверху. Как будто в танго женщина каблуком наступила на ногу мужчине. Синхронность, контроль силы и скорость – нет смысла приглашать глину на танец, если не можете согласовать свои движения.
– Так, придавать форму будем учиться потом. Сейчас мы просто попробовали. Сегодня нам нужно научиться центровке. Да, можно через плечо поглядывать на то, чем заняты другие ученики, но, когда ты кладёшь кусок глины на гончарный круг, самое важное – устойчиво отцентровать его. Глину надо будет поднять в цилиндр, потом смять, опять поднять и смять – и так много раз, чтобы разбить пузырьки воздуха и сделать глину однородной. И если не отцентровать её правильно, то она улетит с круга на первом обороте.
– А как понять, что всё правильно?
– Ты почувствуешь.
Чонмин мысленно вздохнула: «Так я и знала». Освоение гончарного круга оказалось не тем делом, где результат появляется сразу. Она рассеянно разглядывала свои ладони, испачканные жидкой глиной. Теперь этим неумелым рукам предстояло научиться совершенно новым движениям.
Глина, не ведая о переживаниях Чонмин, беспокойно колыхалась, будто выражая недовольство, а затем внезапно осела. Новая попытка вытянуть форму закончилась тем же – материал раскачивался, сохраняя неподвижную сердцевину.
«Может, я неправильно сделала центровку?» – задумалась Чонмин. Возможно ли добиться однородности, просто сминая и вытягивая комок? Структурные дефекты были не видны глазу, но Чонмин была уверена: ей достался самый неоднородный кусок.
Каждая новая попытка заканчивалась одинаково – глина выскальзывала из рук, и цилиндр ломался в неожиданных местах. Нынешний результат напоминал землю после взрыва. Чонмин, исчерпав терпение и уверенность в своих силах, беспомощно сжала кулаки.
Время, отведённое на работу, тянулось невыносимо медленно. Чонмин ловила себя на мысли, что уже пресытилась этим занятием, хотя прошло всего два сезона обучения. Эта ситуация вновь напомнила ей старую проблему – она никогда не умела сосредотачиваться на чём-то одном. Даже отношения с одним парнем быстро становились ей в тягость. И теперь она так же легко сдалась.
Раздражение нарастало – она не смогла не то что «станцевать» с глиной, но даже просто удержать руки в правильном положении. К тому же два часа, проведённые в согнутом состоянии перед кругом, дали неожиданную нагрузку на плечи – куда бо́льшую, чем офисная работа за компьютером. Чонмин выпрямилась, разминая затёкшие мышцы.
В этот момент Кисик, работавший рядом, бросил взгляд на её бесформенный комок глины и мягко улыбнулся:
– Непросто, правда? В самом начале работы за кругом нужно терпение. Звучит банально, но ответ один – практика.
Подумав, что Кисик мог видеть, как она размахивала кулаками, Чонмин почувствовала смущение: её застали в момент, когда дурное настроение вырвалось наружу. После того как недавно она познакомилась с девушкой Кисика Арой, Чонмин чувствовала себя в его обществе до странного неуютно. Каждый раз, когда она смотрела на Кисика, она вспоминала его безупречную девушку.
– Я думала, что я терпеливый человек. В любой ситуации проявляла, без лишней скромности скажу, незаурядное терпение, но, видимо, не сейчас. Это расстраивает.
– Я тоже лупил глину, когда не получалось по-моему. Тоже сильно расстраивался. А глина мягкая, удары кулаком ей не вредят. Когда у меня плохое настроение, я могу от души её дубасить.
Чонмин увидела в своём комке чёткий след кулака. Оставленный рукой, непропорционально большой для её тела. Когда взрослые видели руки маленькой Чонмин, все как один говорили, что они идеально подходят для игры на пианино или заявляли, что её руки выглядят очень ловкими. Но к сожалению, Чонмин не обладала никакими склонностями подобного рода. Единственное, своими длинными пальцами она печатала гораздо быстрее других; но быстро набранные ею слова так же быстро пропадали. Каково это – любить свою работу… После инцидента с документальной программой Чонмин решила перечеркнуть свои подлинные чувства, решив, что расточать любовь на свою работу – это в первую очередь травить саму себя.
– Кисик-си, ты настолько любишь керамику? Обучение долгое, а когда ты решаешь, что у тебя хорошо получается, результат может не оправдать твоих надежд. А ты ещё и ходишь на работу… И когда ты сказал, что готовишься открыть своё дело, я очень удивилась.
– Первоначально абстрактные понятия типа искусства меня никак не интересовали. Но я всё понял в тот день, когда впервые коснулся холодной глины. Я знаю, что буду заниматься керамикой ещё долгое время. Я имею в виду, что могу заниматься этим всю свою жизнь, мне не надоест. Это отличается от чувства простой заинтересованности. Это скорее умиротворение, а не волнующий и захватывающий тебя процесс. Я готов подолгу заниматься делом, которое меня успокаивает.
– Дело, которое успокаивает…
Что может стать таким делом для Чонмин? У неё было много открыток, и некоторые из них затрагивали какие-то струны её души, но в большинстве своём они навевали скуку…
– Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, что для меня значит керамика, – призналась Чонмин, разминая застывшие пальцы. – Вроде бы просто хобби, но я почему-то жду от него чего-то большего. Будто оно может меня изменить.
Кисик, не отрываясь от своего круга, мягко заметил:
– В этом-то и проблема с центровкой. Ты нетерпелива, Чонмин-си. Хочешь быстрого результата, подзарядки, а глина – материал медленный. В этом разрыве между ожиданиями и реальностью ты и потерялась.
Он, словно врач, поставил диагноз Чонмин. В ответ ей оставалось только вздохнуть:
– Как же мне найти выход? Сегодня мне даже скучно стало. Я принимаю этот факт, но центровка всё равно не получается. Я действительно запуталась.
– Тогда попробуй думать не о себе, а о других, – предложил Кисик, ловко выравнивая стенки сосуда. – Совсем иное удовольствие – создавать что-то для близких. Когда у меня творческий кризис, это меня вдохновляет. Даже если работа вышла неидеальной, люди всегда радуются, понимая, сколько в неё вложено сил.
– Как благородно с твоей стороны – дарить свои работы.
– Ну конечно, – засмеялся Кисик. – Мои творения достойны стать предметами коллекционирования, не так ли?
Чонмин задумалась. Возможно, центровку нужно начинать с краёв. Всё это время она смотрела только внутрь себя, опустив руки, не решаясь протянуть их другим. Каждое неосторожное слово ранило, и она пряталась в глубине своей пещеры, отгораживаясь от всех. Она не оставляла места никому в выставочном зале своей души, где тихо тлели никем не замеченные чувства.
– Даже не знаю, кому можно было бы подарить, – пробормотала Чонмин.
– Я никогда не планирую это заранее, – отозвался Кисик. – Имя приходит во время работы. Потом звоню этому человеку, узнаю, как дела, и при встрече вручаю своё творение. Сначала может быть неловко – такой личный подарок кажется странным. Но попробовать стоит.
– Пожалуй, попробую. На кухне и так хватает посуды, да и у Хои есть свои миски.
– Человеку будет приятно.
– Но мои работы такие кривые…
– Они такие фактурные именно потому, что ты старалась их улучшить, – улыбнулся Кисик. – Каждая неровность – след твоих заботливых рук. Люди это почувствуют.
Голос Кисика подействовал на Чонмин согревающе. Какое-то время она смотрела на него, будто приворожённая, но потом поспешно отвернулась. Ни глина на круге, ни её собственное сердце не поддавались центровке. Чтобы унять дрожь в пальцах, она невзначай сбрызнула водой подсыхающую глину – та ожила, отозвавшись чуть более ярким, нежным оттенком. Танцующая на гончарном круге глина на самом деле пока ещё была ничем. Она приобретёт своё имя только после того, как, выдержав в печи обжиг при температуре в 1250 градусов и приняв определённую форму, окажется на чьей-либо кухне. И тогда, как росток, пробивающийся сквозь мёрзлую землю, в ней проснётся сила – та самая, что даёт посуде душу. Так стоит ли бояться неудач? Если замедлиться и оглянуться, можно внезапно понять: центровка получилась. И осознать, для кого вы создаёте это изделие.
Чонмин снова взялась за глину. Её пальцы работали уверенно, будто стирая один за другим автопортреты, что годами висели в галерее её души. Она вдавила глиняный столб, вытянула его, снова сжала – и вместе с этим распахнула воображаемые двери. Теперь там будут висеть не её собственные изображения, а лица тех, кто стал ей дорог.
– Мне кажется, центровка у тебя получилась.
Слова Кисика незаметно проникли в уши Чонмин, и она почувствовала: что-то начинается заново. Жизнь не меняется как по мановению волшебной палочки только оттого, что ты узнал что-то новое. Никто не обещал, что гончарный круг перевернёт её жизнь. Сейчас её цель была проста – создать посуду, которая найдёт своего хозяина. Бывают дни, когда ничто не приносит утешения. Сегодня у Чонмин был именно такой день. Но Кисик подарил ей нечто большее, чем совет. Голова болела так, что казалось, не помогут никакие таблетки, но неожиданно и быстро прошла после всего одной дозы лекарства, которое не купишь в аптеке. Мысли прояснились.
Тридцать штук. Столько изделий Чонмин создала за две недели работы на гончарном круге. Столько же, сколько ей лет. Она подсмотрела эту идею у Кисика, который часто связывал числа со своим возрастом. Конечно, большинство из них снова превращались в бесформенные комья, чтобы стать чем-то другим на круге, а потом – снова комками глины. Но два предмета она решила сохранить: одним из них стала ваза, с которой ей помогла Чохи, а другим предметом была низкая и глубокая миска. И пусть работы Чонмин не были такими идеальными, как те, что создаёт Чун, и не обладали оригинальностью ваз Кисика, она всё равно была довольна.
– Уже придумала, кому подаришь вазу?
– Маме, – вырвался у Чонмин неожиданный для неё самой ответ. У неё не было в голове такого чёткого решения – подарить вазу матери, оно как будто появилось само собой именно в эту минуту.
– Ей наверняка очень понравится.
Вращение гончарного круга требовало столько сил, что у Чонмин просто не оставалось времени задуматься, кому предназначаются её работы. И всё же, когда Кисик задал вопрос, ответ уже был готов – как будто образ этого человека давно жил в её сердце, просто ждал момента, чтобы проявиться.
– А вторую? – Кисик кивнул на широкую миску.
– Пока не знаю… Оставлю так. Вдруг позже идея о каком-то человеке ворвётся, словно проспавший студент на занятие…
– Чонмин-си, ты очень внимательна даже к тем, кто опаздывает.
Кисик первым начал наводить порядок на рабочем месте, сказав, что ему надо зайти в агентство недвижимости. По выходным он занимался делами будущего бизнеса, который вот-вот должен был стартовать. Уже собравшись уходить, он вдруг задержался у двери, будто что-то вспомнив. Затем неожиданно развернулся и предложил:
– Поужинаем вместе? Я быстро управлюсь. Тебе не придётся долго ждать.
Не дав ей опомниться, он вышел, даже не подозревая, какой вихрь эмоций оставил после себя. Теперь Чонмин не могла сосредоточиться. Она чувствовала себя как щенок, который ждёт не дождётся хозяина. Когда телефон наконец завибрировал – сообщение от Кисика: «Жду у двери», – она тут же начала набирать ответ вымазанными в глине пальцами, забыв о том, что испачкает экран.
– Сэндвичи не подойдут. Я сегодня много работала и очень голодная, – категорично сообщила Чонмин, сев на пассажирское сиденье.
Сегодня аппетит у Чонмин был поистине отменным. Кисик, кажется, чувствовал то же самое – он лишь усмехнулся в ответ, заметив, что на одних сэндвичах им сегодня не выжить. Её взгляд машинально скользнул к его левой руке, лежавшей на руле. Безымянный палец был пуст – о нём напоминала лишь бледная полоска на смуглой коже. В последнее время проверять его руку вошло у неё в привычку: было ли надето кольцо, когда он заходил в мастерскую, надел ли он его, уходя… Наверное, она начала обращать внимание на его пальцы с того самого момента, как впервые его встретила.
– Ты что-то часто забываешь надеть кольцо.
– Ой, ты права. – Кисик рассмеялся, слегка прикрыв безымянный палец остальными. – Можно подумать, я специально ищу поводы для ссоры.
Чонмин отвела его в ресторанчик, где подавали суюккукпап[25]. Она обнаружила это место случайно, возвращаясь однажды поздно вечером с эфира. Тогда же дала себе слово – обязательно привести сюда Кисика в один из тех дней, когда усталость будет буквально валить с ног. Почти год она не переступала его порог – ровно столько, сколько прошло с тех пор, как она уволилась. Двери и вывеска были всё такими же старыми. Ресторанчик был похож на прибежище для людей, которые хотят пропустить рюмку-другую, чтобы отвлечься от абсурдности и разрушительного воздействия собственной работы. В нём нашлось место для молодых мужчины и женщины – Кисик и Чонмин оказались самыми младшими из посетителей.
– Здесь готовят отлично, но знают об этом только местные, – шёпотом объяснила Чонмин, будто раскрывая секрет. – Работают круглосуточно, фирменное блюдо – суюккукпап. Ещё тут потрясающий копчхан-чонголь, но порция – на троих-четверых. Сегодня придётся ограничиться супом.
– На сегодня этого более чем достаточно. А копчхан-чонголь закажем в следующий раз – какие проблемы.
Глиняный горшок с супом оказался неожиданно тяжёлым – щедрые куски мяса плавали в густом, наваристом бульоне. Чонмин привыкла сначала пробовать пресный бульон, а затем класть специи в центр блюда, чтобы оно стало поострее. Кисик, напротив, сразу так перчил суп, что бульон становился красным. После утомительного дня оба сосредоточились на еде, пару раз обменявшись короткими замечаниями. Лишь когда Чонмин принялась за специи, Кисик наконец заговорил:
– Если честно, я сегодня ходил в агентство недвижимости не из-за поисков помещения для мастерской. Я выставил на продажу свой дом, сегодня его хотели посмотреть и я ездил показывать. Я решил устроить свою мастерскую в Косоне. Поэтому и жилье подыскиваю в Косоне.
– В Косоне?
Острый бульон обжёг горло Чонмин, и она закашлялась. Передав ей воды, Кисик продолжил:
– Это мой родной город. Мои родители были очень занятыми, и начальную школу я там окончил – мы вместе с младшим братом жили у дедушки, папиного отца. И я всегда мечтал заниматься любимым делом, глядя на море, как в детстве, когда оно мне даже успело надоесть. Думаю, мне больше подходит тихая провинция, а не оживлённый город с его толпами и холодными огнями. А ещё я хочу открыть небольшую кафешку, пока организовываю мастерскую. В ней вместо того, чтобы подбирать кофе к десертам, люди будут подбирать кофе к разным чашкам. Это идея нашего учителя, Чохи. Интересно, нормально ли так рассказывать о своих планах? – Последние слова Кисик пробормотал как будто про себя и на миг остановился перевести дыхание.
– Нужно многое сделать, плюс ещё кафе, которое не входило в изначальные планы, поэтому подготовка занимает больше времени, чем я планировал. Но думаю, к декабрю всё закончится. Открытие планируется в марте, но я хочу уехать туда пораньше, отдохнуть. А реальная проблема заключается в моей девушке. – Кисик протянул левую руку, которая без кольца смотрелась голой.
Чонмин не хотелось ничего знать про Ару, и она с трудом заставила себя притвориться спокойной и стала внимательно слушать.
– Я предложил Аре вместе переехать в Косон. Сказал, что было бы неплохо, если бы она взяла на себя управление кафе. Понимаю, это эгоистично. Ара госслужащая, и я был рядом и видел, каких трудов ей стоило занять это место. Как и ожидалось, она сразу же отказалась. Если честно, Аре изначально не понравилось моё решение уйти с работы и заняться своим делом. До такой степени, что она только после того, как сходила на мастер-класс, приняла моё стремление выучиться гончарному делу, которому я посвятил последние два года.
– А на расстоянии… разве нельзя поддерживать отношения? – Чонмин никак не могла понять, должна ли она чувствовать радость или сожаление, и поэтому почти не говорила.
– Да, это был единственный, хоть и тяжкий выбор, и я предложил подождать до свадьбы. Но она ответила, что отношения на расстоянии совсем не для неё. Тем более я из Сеула переезжаю даже не в провинцию Кёнгидо[26], а в Канводо[27]. Очень напряжённая ситуация – один из нас должен сдаться… Но никто не хочет уступать. – Кисик опустил голову, его голос звучал устало. – Хотя, если подумать, всё уже давно решено. Просто потребовалось время, чтобы это осознать.
Чонмин нерешительно коснулась его руки:
– Но на мастер-классе она так искренне тебя поддерживала…
– Это ничего не значит. Если человек тебя по-настоящему не понимает, все попытки что-то объяснить – как стучаться в запертую дверь. Можно биться годами – она не откроется.
Шесть лет дружбы. Четыре года отношений. Ара стала его первой университетской подругой после возвращения из армии – якорем в чужом море гражданской жизни. Кисик всегда считал их идеальными друзьями, хотя в глубине души допускал: возможно, между ними может быть что-то большее. Но для Ары мир делился на чёткие категории: друзья – здесь, романтические отношения – там. Границы непереходимы. Пока однажды, после очередных слёз из-за какого-то «придурка», Кисик не решился нарушить эти правила.
– Попробуй со мной, – предложил он тогда.
Ара колебалась, боясь потерять друга. Но в конце концов просто взяла его за руку и сказала: «Ну давай». Однако в итоге именно Кисик в этой паре был тем, кто должен был прикладывать усилия, чтобы поддерживать эти отношения. Когда Ара внезапно с головой ушла в подготовку к экзаменам, заявив, что хочет стать госслужащей, Кисик верил в неё и нисколько не сомневался в успехе. Ему было неважно, почему она вдруг приняла такое решение.
Через три года Ара сдала экзамен, и они вдвоём впервые вместе поехали за границу. В заснеженный Саппоро. Однако в первый же день в идеальном рёкане[28] Ара призналась, что ей невыносимо скучно. На следующий день Кисик в ближайшем магазинчике купил одноразовую плёночную камеру и на протяжении всей поездки постоянно фотографировал Ару. Собрав таким образом её фотографии, он написал ей письмо, словно впервые признаваясь в любви. «Давай встречаться. Давай снова встречаться. Как будто раньше ничего не было». Каждый раз он придумывал что-то новое, чтобы покорить сердце девушки.
Из четырёх лет отношений три ушли на подготовку к экзаменам, а оставшийся год оказался заполнен скукой – их отношения так и не стали счастливыми. Может, поэтому они довольно быстро отдалились друг от друга. Когда Кисик заговорил с Арой о Косон, он лишь нажал на газ уже движущегося автомобиля под названием «Прощание». Ведь их отношения изначально стояли на парковке с таким указателем. Одним словом, всё произошло очень быстро и был запущен естественный процесс расставания. Никто ни в чём не виноват.
– Как ты сейчас себя чувствуешь? – осторожно спросила Чонмин.
– Могло быть хуже. С тех пор как год назад Ара получила официальное назначение, отношения стали натянутыми. Самое странное – эта пустота внутри. Как будто чувства не сгорели, а просто… испарились.
Расставание с тем, кто был рядом долгие годы, не алгебраическая задача с чётким решением. Это процесс, растянутый во времени, где две когда-то переплетённые судьбы медленно, но неотвратимо превращаются в параллельные прямые.
– Взять суп на ужин было хорошей идеей, согласен?
– Отличной! От супа всё тело наполняется теплом: горло, живот и даже пальцы ног. Спасибо, что сводила сюда.
– Я, конечно, не гурман и обычно ем, просто чтобы не упасть в голодный обморок, – с улыбкой сказала Чонмин, ловко переключая тему, – но кое-что в этом всё же понимаю. В конце концов, я же писала сценарии для кулинарного шоу. В моём ноуте до сих пор живёт целый Excel с ресторанами со всей страны – меню, адреса, телефоны… Впечатляет?
Она специально говорила быстро, заполняя паузы, чтобы у Кисика не оставалось ни секунды на то, чтобы снова ощутить ту пустоту, что пряталась за его улыбкой. Потом невзначай перешла к рассказу о том, как осталась без работы, заодно ненавязчиво объяснив, что он, в отличие от неё, человек удивительный и предприимчивый. Самоирония и лёгкие шутки должны были убедить его: с ним всё в порядке.
Чонмин продолжала, не давая Кисику никакой возможности вставить слово. Если верить Чихе, вкусная еда – это примитивный, но самый быстрый способ наполнить душу. После того как они покончили с супом, Чонмин тут же потащила его в кафе, где подавали вафли со взбитыми сливками. Они взяли две порции: одну – с бананами и нутеллой, а другую – с черничным мороженым. Кисик, обычно разбирающийся в десертах куда лучше неё, на этот раз просто послушно кивал. Откусив вафлю, он заявил, что никогда ни капли не будет сомневаться в гастрономических рекомендациях Чонмин.
Чонмин наблюдала, как он ест совсем как ребёнок – с капелькой взбитых сливок на уголке рта, – и наконец почувствовала, как камень беспокойства отпускает её. Она не заметила, как сама начала улыбаться в ответ. Сегодня их улыбки были удивительно похожи – одинаково тёплые, чуть грустные, наполненные общими воспоминаниями. Недолгими. Всего на один вечер.
«Жаль, что у таких моментов такой короткий срок годности», – мелькнуло у неё в голове. Но тут же появилась другая мысль: а что, если просто продолжать создавать новые поводы для этих улыбок? Ещё до того, как Кисику настала пора уходить, Чонмин, сама не отдавая себе в этом отчёт, захотела видеть его гораздо чаще.
Кисик довёз Чонмин до дома. Она поблагодарила его, попрощалась и потянулась к дверной ручке, но дверь не открывалась. Чонмин повернулась к Кисику, а он похлопал себя по животу и предложил:
– Может, пройдёмся?
Они бродили по слабо освещённым улочкам деревни Памгаси. Местные жители, видимо, уже начали сбор каштанов – под ногами валялись лишь пустые колючие скорлупки. Когда Кисик нагнулся, чтобы поискать целый плод, Чонмин остановила его, предупредив, как больно уколоться об эти шипы. На вопрос Кисика, случалось ли ей самой укалываться, она рассказала о происшествии прошлой осенью. Дальше они шли, оживлённо обсуждая всё, что встречалось на пути, и делились воспоминаниями, которые эти вещи вызывали.
Проходя мимо начальной школы, Кисик рассказал о своей школе в Косоне. В детстве он был вспыльчивым, но романтичным ребёнком – увидев рядом со школой белоснежный собор, входивший в тройку красивейших в стране, он твёрдо решил жениться именно в таком месте.
У книжного магазинчика с объявлением о курсах писательского мастерства Чонмин заговорила о книгах любимой писательницы – Каори Экуни. Она призналась, что в юности была настоящей литературной барышней: после прочтения «Между спокойствием и страстью» робко созналась преподавателю английского, что любит грустные любовные истории; до сих пор не понимает психологию героини романа «Наступающий вечер» и даже мечтала стать корейской Каори Экуни… Когда Кисик вздохнул: «Чонмин-си, было бы здорово, если бы твои книги опубликовали», она осознала, как сильно взволновал её этот вечер. Дрожащие (якобы от холода) руки она спрятала в карманы пуховика.
Проходя мимо магазина предметов интерьера, Кисик рассказал Чонмин, что его родители владеют небольшим магазинчиком подобного рода.
– Мои родители всегда придавали огромное значение внешним атрибутам: образованию, месту работы, – говорил он, глядя на витрину. – Им нравилось демонстрировать окружающим социальное положение своих детей. Всё это напоминает капитальный ремонт в старой квартире, когда стены драят до блеска, лишь бы произвести впечатление.
Кисик сделал паузу, затем добавил:
– Иногда мне кажется, что я всего лишь одна из тех плиток, что изображены в рекламных буклетах нашего магазина. На моей поверхности должны быть выгравированы сведения: какой столичный университет я окончил, в какой престижной компании работаю, какую марку автомобиля вожу.
Он покачал головой:
– Сколько же сил было потрачено лишь на то, чтобы создать эту идеальную, дорогую плитку… И всё ради чего? Чтобы родители могли похвастаться ею перед соседями.
Какое-то время они молчали, потом Кисик внезапно спросил:
– Какой цвет приходит тебе на ум, когда думаешь о море? Давай вместе – на «раз, два, три»!
– Зелёный, – одновременно сказали оба и уже привычно дали друг другу пять.
Теперь Чонмин отлично знала, когда, какой рукой и каким образом это делается. Она назвала зелёный цвет потому, что вспомнила море на курорте, но вот от Кисика, который чаще видел голубое Японское море, слышать такое было неожиданно.
– По мне, море не такое уж и холодное. Для меня оно тёплое, ведь с ним связано столько воспоминаний. Может, поэтому я его вижу в изумрудно-зелёном цвете, – лаконично объяснил Кисик.
Чонмин не стала пытаться понять его объяснения, просто приняла их.
Когда они шли мимо небольшого ресторанчика, специализирующегося на доставке чокпаль, Кисик узнал, что мама Чонмин работает в таком же. А Чонмин узнала, что Кисик обожает чокпаль и маккуксу[29], называет их пищей богов. Однажды он так сильно объелся ими, что с тех пор больше они в него не лезут. Чонмин весело ответила, что тоже наелась чокпаль на всю жизнь.
Так, обмениваясь отрывочными воспоминаниями и постепенно узнавая друг о друге что-то новое, они не заметили, как снова оказались у мастерской. На вывеске по-прежнему красовался знак &, который так и не удосужились убрать.
– Раньше мне особенно нравилось, как здесь пахнет свежими цветами, – задумчиво произнёс Кисик, останавливаясь у входа. – Но и сейчас… сейчас здесь тоже хорошо.
– Цветами?.. В «Соё» ещё и цветы продавали?
– Да, продавали, а ещё делали цветочные композиции в вазах. Больше такого тут не увидишь. – Кисик проговорил это с настолько печальным выражением лица, что Чонмин он показался совершенно незнакомым человеком, словно она видела его впервые. У неё появилось много вопросов, но она ничего не сказала.
– Интересно, как будет выглядеть твоя мастерская.
– Я и сам до сих пор не представляю.
Кисик всё ещё не определился окончательно с судьбой своей мастерской. Возможно, именно единомышленники в «Соё» до сих пор делали гончарное дело для него таким привлекательным. Сможет ли он сохранить это чувство там, где их не будет? Тревожные мысли проступили на его лице, словно пигментные пятна на лице старика.
Ночь тянулась медленно, создавая иллюзию, что их прогулка и разговор могут длиться вечно. Но деревушка Памгаси оказалась слишком мала для таких мечтаний – вскоре они обошли все улочки, поднялись на холм и вернулись к дому Чонмин.
– Прости, сегодня мне почему-то особенно хотелось выговориться, рассказать кому-нибудь об этом всём, – неловко произнёс Кисик, избегая её взгляда. – Я, кажется, слишком много говорил.
Слово «кому-нибудь» заставило правую бровь Чонмин предательски дрогнуть. Почему из всех возможных «кого-нибудь» он выбрал именно её? Но ещё хуже было осознавать собственную реакцию – услышав о возможном расставании Кисика с Арой, она с ужасом заметила, как в глубине души уже начала рассчитывать на что-то для себя. Эта мысль настолько смутила её, что невольный стон испанского стыда вырвался из груди.
– Что-то не так? – встревожился Кисик.
Под его внимательным взглядом Чонмин почувствовала, как все сдерживаемые целый день эмоции рвутся наружу. И вместо того чтобы взять себя в руки, она выпалила первое, что пришло в голову:
– Помнишь, когда я впервые пришла в мастерскую и увидела твоё кольцо?
– Конечно. Ты тогда очень усердно извинялась.
– Так вот… Когда я его увидела, то подумала… что сама бы никогда такое не выбрала. Я бы нашла что-то, что подошло бы нам обоим.
Выражение лица Кисика ясно говорило: он не понимал, к чему это. И только теперь до Чонмин дошла вся нелепость её слов. Будто ледяной порыв ветра пронзил её, возвращая трезвость мысли. Не дожидаясь ответа, она хлопнула дверью машины и бросилась к дому, чувствуя, как огонь стыда разливается по щекам.
Бегущая по тропинке, она лишь надеялась, что по дороге домой Кисик хоть ненадолго вспомнит о ней. Чтобы её образ кружился в его голове до самого утра, как непереваренный ужин – навязчиво, неотступно, не давая покоя.