Когда вазу, окрашенную в холодные и загадочные кобальтовые оттенки, достали из печи, она оказалась гораздо красивее, чем ожидалось. Кисик подал идею добавить вазе вертикальные полоски, чтобы придать ей лёгкости, и эта идея оказалась, выражаясь словами Чохи, действительно «великолепной». Всё получилось именно так, как задумывала Чонмин, – искусно выгравированные узоры придали вазе тот самый винтажный шарм, и она выглядела прочной.

Вернувшись домой, Чонмин небрежно разорвала газеты, которыми Чохи так тщательно обернула хрупкий подарок. Шопер из ближайшего магазина заменил праздничную упаковку – мысль о поиске красивой бумаги и коробки мелькнула и тут же исчезла.

«Не такая уж я и заботливая дочь», – с горьковатой усмешкой подумала Чонмин, решив наконец перестать притворяться тем, кем не была. Она прилегла рядом с Хоей, и кошка, будто чувствуя её состояние, лизнула пересохшую от глины руку. Ласково погладив тёплую спину питомицы, Чонмин погрузилась в сон, а на месте кошачьего поцелуя кожа снова стала шершавой и сухой.

Пробудившись от крепкого сна, она собрала скомканные вещи и оделась. Даже зная, что суббота – пиковый день в закусочной матери, Чонмин упрямо направилась в Сеул. Лишь выйдя за пределы района, она с досадой вспомнила о забытой сумке с вазой. Возвращаясь, поймала себя на мысли, как мало осталось в ней сердечности, если даже простой подарок даётся с таким трудом.

Дорога заняла чуть больше часа – метро, затем автобус. Не такое уж далёкое путешествие, но Чонмин совершала его крайне редко. Ресторан матери, разросшийся за годы успеха, кричаще выделялся на фоне скромного рынка. Чонмин ненавидела этот чистенький ресторан. Его популярность зиждилась не только на качестве еды, но и на том самом эпизоде гастрономической программы, который Чонмин когда-то сделала для матери, – ещё одна форма дочернего долга, исполненного без особого энтузиазма. А теперь Юнчжэ ещё и без конца хвасталась гостям, что её показали в программе собственной дочери.

На фасаде ресторана был изображён логотип программы, где когда-то работала Чонмин, и крупным незамысловатым шрифтом было выведено: «Это заведение показали в программе „Счастливый ужин“ канала NBC!» Под этой надписью висело изображение Юнчжэ, которая готовила свой секретный лечебный бульон для чокпаль. Чонмин постаралась проигнорировать широкую улыбку матери на этой фотографии и открыла дверь.

– О, Чонмин приехала! Давно не виделись, – хриплым голосом первым поприветствовал Чонмин мужчина, с которым встречалась её мать.

– Да, что-то внезапно решила приехать, не предупредила. Я ненадолго. Мне скоро надо будет идти.

К счастью, это был тот же мужчина, которого Чонмин видела год назад. Чонмин заходила в ресторан примерно раз в год, и каждый раз у её матери был новый бойфренд. У этого было красное лицо, короткие волосы, и он туго затягивал серый ремень на талии, как бы подчёркивая свою худощавость. Юнчжэ нравился именно такой типаж. Было такое ощущение, что мимо Юнчжэ прошло человек десять одинаковых мужчин, у которых отличались только имена и лица.

Чонмин долго не могла принять поведение матери, которая после развода с отцом меняла мужчин как перчатки. Каждый новый роман Юнчжэ оставлял в душе дочери болезненный след, но сказать об этом вслух она не решалась – в ответ мать лишь драматично прижимала руки к груди и упрекала: «Даже родная дочь меня не понимает…» Одиночество, оставшееся после неудачного брака, гнало Юнчжэ из объятий в объятия. Чонмин начала подрабатывать в двадцать с небольшим и уехала из дома, словно сбегала от матери; очевидно, это только усилило одиночество Юнчжэ. Мысль об этом заставила её перестать судить мать за её любовные похождения.

В ресторане царила послеобеденная суета. Любовник матери лихорадочно принимал заказы, и Чонмин, не привлекая внимания, прошла в крохотную комнату отдыха за кабинками. Там всё было заставлено ящиками с мятными леденцами и зелёными зубочистками и коробками со всякой чепухой. Здесь за столом, уставленным подушками для персонала, маленькая Чонмин когда-то делала уроки. Меняющиеся, как в калейдоскопе, сотрудники по очереди становились её репетиторами – шестидесятилетняя кухарка, только что окончившая школу официантка… Они проверяли её тетради, жаловались на жизнь, шёпотом ругали хозяйку. Чонмин не злилась на эти слова – её новые «учителя» были слишком жалкими.

Слушая их бесконечные жалобы, она замечала, как эти люди будто соревнуются в том, кто из них более достоин жалости. Не «сочувствия», а именно «жалости» – в этом была разница. Но стоило закрыться ресторану, как за общим столом звучал смех. Женщины, ещё минуту назад стонавшие о диетах, с аппетитом уплетали морские водоросли с анчоусами, запивая сочжу или пивом. Эти маленькие слабости словно смывали с них дневную усталость.

Чонмин ненавидела эти фальшивые улыбки, но молча сидела среди всех. Она давно перестала вникать в бессвязные разговоры, отвечая машинально. Когда болтовня затягивалась, а ноги затекали так, что невозможно было пошевелить, Юнчжэ неизменно находила под столом её руку и сжимала в своей тёплой ладони.

Похоже, Юнчжэ куда-то отлучилась из своего оживлённого ресторана. В ожидании матери Чонмин нервно разглаживала помятый бумажный шопер – следы её крепкой хватки в метро так просто не исчезали.

Дверь комнаты для отдыха распахнулась, и на пороге показалась Юнчжэ. Они не виделись очень давно, но мать приветствовала Чонмин так, будто они встречались каждый день:

– Ты ела?

– Да, поела перед выходом. А ты куда ходила?

– Лекарства закончились, выскочила ненадолго. Если бы ты в воскресенье приехала, когда в ресторане выходной, мы могли бы вместе пообедать.

– И так нормально. У меня кое-что для тебя есть, вот и приехала. Сейчас поеду обратно.

Юнчжэ ничем не выдала своего разочарования из-за того, что дочь, с которой они так давно не виделись, без каких-либо предисловий перешла к главному.

– Ты мне что-то привезла? Что же это?

– Я тут хожу в гончарную мастерскую. Там сделала вот это. – Чонмин смущённо протянула сумку. Ей было так неловко, что она не могла встретиться взглядом с Юнчжэ.

– Ты сама сделала?

– Ну да.

Юнчжэ внимательно рассматривала вазу. Снаружи было шумно: звон тарелок, звук телевизора, шум от передвигаемых стульев и разговоров, но у Чонмин возникло ощущение, что эта комната полностью отделена от остального пространства, в ней казалось, что ты попал в капсулу времени.

– Ты знала, что у меня есть сертификат флориста? До свадьбы я работала в издательстве журнала и очень любила цветы, поэтому каждые выходные ходила на занятия. Я даже пообещала себе, что, когда постарею, буду всё время заниматься цветами. Но вместо стеблей я каждый день нарезаю горячие свиные ножки. Никогда не знаешь, как всё в жизни повернётся.

– У тебя тоже было хобби?

Чонмин впервые услышала, что Юнчжэ любила цветы. Да ещё и была сертифицированным флористом. Это напомнило Чонмин такую банальную вещь, что её мать тоже женщина, и осознание этой очевидной истины пронзило сердце девушки. Может, слишком много бесед они пропустили? Воздух был наполнен едким ароматом мятных конфеток, пробивавшимся из коробок. Наверное, поэтому у Чонмин началась резь в глазах.

– Ну да. А здесь повсюду вода, мои руки загрубели и больше не годятся для работы с цветами, смотри. И всё равно я иногда представляю, что стала флористом и меня приглашают дать интервью в тот журнал, где я работала. Интересно, как это было бы, если бы моя жизнь стала такой? Конечно, готовить чокпаль тоже неплохо. Это помогло мне вырастить дочь.

– И у тебя получилось, я выросла, – сказала Чонмин ровным тоном, глядя в пол. И с запоздалым сожалением тихо добавила: – Надо было цветы купить. Сейчас туда нечего поставить.

– Купи мне их в следующий раз. И вообще, находи поводы заезжать почаще, пожалуйста! – Юнчжэ лукаво улыбнулась.

В это время кто-то постучал. Официантка средних лет, которую Чонмин никогда до этого не видела, открыла дверь в комнатку и протянула две чашки растворимого кофе.

– Ваша дочь приехала! Ох, как вы похожи, обе такие красавицы!

Юнчжэ улыбнулась и затянула свои хвастливые речи: «Моя дочь – сценарист на телевидении…» Это всё осталось в далеком прошлом, но Чонмин упустила возможность поправить мать и теперь ей оставалось лишь неловко улыбаться. Чонмин почувствовала облегчение, когда официантка наконец вышла, прервав нескончаемый монолог матери о её «талантливой дочери-сценаристке». Эти хвалебные речи, которые Юнчжэ так любила раздавать перед посетителями и персоналом, всегда заставляли Чонмин внутренне сжиматься.

– Дела в ресторане идут хорошо? – спросила она, отпивая кофе, чтобы спрятать смущение. От сладкого напитка во рту аж засаднило.

– Да, всё по-прежнему. А твоя работа как?

– Я уволилась. Год назад, – спокойно сказала Чонмин.

– Я сама хотела тебе сказать, чтобы увольнялась. Слишком часто вам на телевидении приходится работать по ночам.

Юнчжэ не могла не знать, что Чонмин уволилась. Последний проект дочери – популярная документальная программа для зрителей среднего возраста – был предметом особой гордости матери. Даже после окончания передачи, когда гости начинали переключать каналы, Юнчжэ не давала им притронуться к пульту: «Подождите, сейчас покажут имя моей дочери в титрах». Такой человек просто не мог не заметить исчезновения имени Чонмин из заставки, где теперь значились три других сценариста.

– Мама, может, я унаследую твой ресторан? – небрежно бросила Чонмин, словно обсуждала вкус шоколадки.

– Что?! Ни в коем случае! Ты не создана для такой работы! – Реакция Юнчжэ была мгновенной и резкой.

Фразы о работе в ресторане всегда выводили мать из себя. Чонмин лишь пожала плечами:

– Если честно, я уже на всю жизнь наелась чокпаль, так что и не хочу здесь работать.

– Ты должна сидеть и писать.

– Но этим я тоже заниматься не могу – ноги затекают.

На этот глупый ответ Юнчжэ ответила печальной улыбкой – точно такой же, как когда-то, когда Чонмин в студенчестве перестала отправлять работы на ежегодный литературный конкурс.

Мечта о писательстве жила в Чонмин с детства. Книги стали её убежищем ещё в начальной школе, а желание писать – тайной мечтой. Поступив на кафедру японского языка, она уже через несколько семестров взяла академический отпуск. Целый год она писала без остановки – то законченные тексты, то обрывки фраз, то отдельные слова. Результат был предсказуем: провал на всех конкурсах. Причин тому было множество, но главная заключалась в её романе. Там был всего один персонаж – унылое создание в одежде с длинными рукавами, не замечающее смены времён года. Книга представляла собой лишь бесконечный диалог Чонмин с собственным незрелым я.

Не найдя возможности стать писателем, Чонмин пошла на сделку с совестью и стала телесценаристом – это оставляло ей возможность продолжать писать, но при этом ей не нужно было создавать собственные произведения. Её единственная задача заключалась в том, чтобы рассказывать чужие истории чужими словами. Лишь годы спустя до неё дошло – эта работа была не более чем способом пожалеть саму себя, точь-в-точь как делали это официантки в мамином ресторане. Тогда это осознание не тревожило её. Куда проще было примерить роль измученного, жалкого неудачника, чем продолжать цепляться за призрачные надежды, признавая скудность своего дарования.

Ваза оказалась всего лишь предлогом – удобным поводом навестить мать. Глубоко внутри Чонмин знала: настоящей причиной её визита была необходимость рассказать о случайной встрече с Чуран и её отцом.

– Мама, знаешь, я недавно встретила Чуран и её папу.

– Да ты что? – Юнчжэ была поражена.

– Да, в мастерской. Он занимался там по особой программе для людей с инвалидностью. Он сказал, что продал сеульский дом и переехал в Ильсан.

– Как он там… – Юнчжэ, смешавшись, оборвала себя на полуслове.

– Выглядит хорошо. Мы с ним друг друга не узнали.

– Да, ведь так много времени прошло.

Выражение лица Юнчжэ стало отстранённым, словно она забыла, что рядом с ней – Чонмин, как будто слова дочери на какой-то момент вернули её в прошлое. По спине Чонмин пробежали мурашки – в выражении лица матери она с ужасом узнала собственные черты. Внешне она была вылитый отец, но мимика… Мимика у неё была от Юнчжэ.

Мать словно очнулась от долгого сна воспоминаний и, встретив взгляд дочери, спросила:

– Кстати, ты знаешь, что Чуран вышла замуж?

– Мама, как ты узнала? – нахмурилась Чонмин.

– Она как-то заглянула сюда пару лет назад, перед свадьбой. Дантист, хороший и добрый человек. Тебе я не стала говорить, чтобы ты не переживала лишний раз.

У Чонмин испортилось настроение. Обе скрыли от неё, что встречались. Разговоры с Юнчжэ всегда становились напряженными, когда речь заходила о Чуран.

– Как мы можем вообще смотреть Чуран в глаза?

– Так это не я к ней пошла, Чуран сама сюда заходила. Сказала, хочет перед тобой извиниться. Она тебя чем-то задела? Я не знаю, в чём дело, но, раз уж вы встретились, ты постарайся избавиться от старых обид.

– Это очень мило, но я не хочу ни извиняться, ни принимать извинения, чтобы облегчить угрызения совести, освободить душу и тому подобное, – твёрдо сказала Чонмин.

– Так ты и собираешься всю оставшуюся жизнь прожить с этим чувством вины? – Голос Юнчжэ дрожал, словно она была расстроена.

– А как такое забыть? Как жить, словно ничего не было? Разве нам не следует всё это помнить, раз уж отец на это не способен? Так будет правильно, мама.

– Нас никто ни в чём не обвинял. Чонмин, хватит. Если ты будешь, как ёж, поворачиваться к миру колючками, чтобы никто к тебе не приблизился, в итоге только сама пострадаешь.

– Знаю… Но я не могу отпустить это чувство.

Чонмин приковала воспоминания о том дне к позорному столбу в глубине сердца, обрекая себя на ежедневное столкновение с ними. Это самобичевание, жестокое и методичное, притупляло остроту вины странным образом. И чтобы хоть как-то облегчить свои муки, она не находила иного способа, кроме как усиливать страдания, закручивая узлы памяти ещё туже.

– Есть вещи, за которые ты хочешь получить прощение, и вещи, которые ты хочешь простить. В следующий раз при встрече с Чуран скажи ей именно то, что хочется. Мне стало намного легче, после того как Чуран меня тогда навестила. – Голос Юнчжэ звучал приглушённо.

Каково это – почувствовать, что боль в сердце становится слабее? Наверное, это состояние как у новорождённого: когда ты открываешь глаза утром и понимаешь, что тебе не о чем беспокоиться. Или нет, как у ребёнка, с которого сняли неясный ему траур, – и он может улыбаться искренне, не скрываясь. Чонмин робко представила себе избавление, о котором в течение последних тринадцати лет не смела даже и думать.

– …Ну, я пойду. – Чонмин помассировала онемевшую ногу и уже собиралась уйти, но тут обернулась и сказала Юнчжэ: – Знаешь, я долгое время ничего не желала для своей семьи, а теперь одна мысль появилась.

– И что же?

– Чтобы ты встретила мужчину, который искренне тебя полюбит, и жила счастливо с этим человеком.

Юнчжэ улыбнулась, словно Чонмин её в чём-то переиграла.

– Приложу для этого все усилия. У меня тоже есть просьба. Помни, что ты росла, питаясь только хорошими продуктами. Я про такие вещи, как бульон на говяжьих костях, которые надо долго вываривать, блюда, требующие большого труда, или богатые питательными веществами продукты, которые надо есть сырыми. Мне кажется, ты периодически об этом забываешь.

Юнчжэ считала, что роль матери заключается в том, чтобы хорошо кормить своё чадо и следить, чтобы то не пропускало приёмы пищи. Она была уверена, что, если ребёнок ест хорошую еду, он вырастает хорошим человеком. И она слишком поздно поняла, что этого недостаточно.

– Естественно, я не забываю. Поэтому я, в отличие от тебя, высокая, – легко ответила Чонмин, но позже, размышляя об этом разговоре, поняла, что почему-то эту просьбу будет гораздо сложнее выполнить, чем её собственную. Ведь первое, что она сделала, когда её жизнь стала невыносимо сложной, – постаралась избавиться от воспоминаний о семье, чтобы как-то облегчить своё бремя.

Когда Чонмин уже выходила, бойфренд матери остановил её, предложив остаться на ужин. Она лишь отмахнулась, бросая на ходу: «Завтра хоть и воскресенье, но мне рано на работу», – и сама знала, насколько прозрачна эта ложь. Юнчжэ, конечно же, поняла, но не стала удерживать дочь. Вместо этого попросила своего мужчину сбегать в соседнюю лавку и вскоре протянула Чонмин два шуршащих пакета – один с зелёной хурмой, другой с алыми яблоками.

– Давай пообедаем вместе, когда ты в следующий раз приедешь, – ровно сказала Юнчжэ, скрестив руки на груди и глядя в затылок Чонмин.

Та, не оборачиваясь, лишь кивнула в ответ. Девушка поймала себя на мысли: они с матерью не семья в привычном понимании. Скорее боевые подруги, прошедшие бок о бок через тяжёлые времена. И эта дистанция – не слишком близко, но и не слишком далеко – оказалась для них самой подходящей.

В вагоне метро Чонмин неожиданно протянула румяное яблоко пожилой женщине, сидевшей рядом. «Сейчас как раз его время», – сказала она, указывая на плод, покрывшийся румянцем. Старушка бережно уложила подарок в холщовую сумочку, благодарно улыбнувшись морщинистыми глазами. Зеленоватую хурму Чонмин оставила себе – ей, как и некоторым чувствам, ещё требовалось время, чтобы созреть.

Когда поезд вырвался из подземного тоннеля, она опубликовала подготовленное Кисиком фото вазы в инстаграме[30] мастерской, сопроводив его лаконичной подписью о «настроении дарить керамику». За окном раскинулся ночной Ханган, усыпанный отражениями городских огней. Запах чокпаль, въевшийся в одежду, наконец уступил место сладковатому фруктовому аромату.

Пустая ваза. Чонмин прижалась лбом к прохладному стеклу, размышляя, какие цветы смогли бы оживить её синеву. Задумчивый взгляд скользил по мерцающей реке, где осенние огни смешивались с тёмной водой, создавая узоры, похожие на глазурь керамических изделий.