Закончилась пора вступительных экзаменов, и пришли настоящие холода. Теперь приходилось постоянно закрывать двери в «Соё». Дыхание идущих по улице людей тянулось за ними, словно белый туман, а двери мастерской они открывали покрасневшими от холода руками.

Чун никак не утеплился, только накинул поверх тоненькой курточки шарф. Чохи, а за ней Чихе, Кисик и даже Чонмин – все поочерёдно прокомментировали его наряд. Чун смущённо ответил, что немного расслабился по окончании экзаменов и поэтому проспал.

Следующий этап – экзамены на уровень мастерства для поступающих на художественные направления – должен был начаться только в январе. На отделения керамики и прикладных искусств, куда поступал Чун, нужно было, как и на остальные художественные направления, сдавать рисунок, а не работу из глины. На самом деле для того, чтобы поступить, Чун посещал отдельно художественные курсы, и у него не было необходимости заниматься керамикой. Но он не смог переспорить родителей и стал посещать и мастерскую. Родители Чуна были известными дизайнерами, работавшими на элитный бренд керамики, активно расширяющими свои художественные горизонты. Они считались большими мастерами своего дела и, естественно, надеялись, что старший сын пойдёт по их стопам. Поэтому, когда Чун перешёл в старшие классы, родители начали отдельно от подготовки к вступительным экзаменам обучать его и гончарному делу. Считалось, что сразу после поступления в институт он уже должен был быть впереди своих однокурсников. Однако у родителей не получилось нормально обучать собственного сына, и они отправили его в мастерскую «Соё», в надёжные руки Чохи.

Чуну нравилось заниматься керамикой в ту пору, когда вступительные экзамены казались ещё очень далёкими. У него явно был врождённый талант. Он гордился своими родителями и сам считал, что должен пойти по их стопам. Его настрой изменился примерно тогда же, когда начался переходный возраст и он стал посещать художественные курсы для поступления. Когда он обучался рисунку карандашом и красками, он понял, что рисование даётся ему гораздо лучше, чем керамика. Осознание того, что на бумаге можно изобразить целый новый мир, взволновало Чуна. Особенно его привлекла восточная живопись с тонкими чернильными линиями и мазками. Но Чун даже не решился сказать матери с отцом, что хочет заниматься живописью. Он не мог сойти с пути, проторённого для него родителями.

Когда мальчик смущённо признался Чохи в своём желании заниматься восточной живописью, она тут же предложила ему специальные красители, чтобы он мог рисовать на керамике. Но он отверг эту идею. Больше всего ему нравилось рисовать на бумаге. Расписывать керамику стало бы для Чуна неприемлемым компромиссом. Для него картины были в первую очередь самоценны сами по себе.

Чун снял только шарф и сразу отрезал себе большой кусок пунчхонской глины[37]. А чем ещё ему было заниматься перед началом художественных курсов? Делать то, что не любишь, без всякой охоты, – всё равно что жевать жвачку, которая давно потеряла свой вкус. Чун ткнул пальцем в ни в чём не повинную глину, получилась дырка. Его воротило от знакомого с детства запаха.

Чохи не могла сдержать улыбки и всем в мастерской стала что-то показывать. Она держала в руках такую миску, каких Чун никогда в жизни не видывал.

– Это миска для начос, сегодня Чонмин-си сделала её вручную. Согласитесь, классный дизайн?

Ёмкость была несколько больше средней миски для риса, у неё были толстые стенки и непропорционально хрупкая ручка. Вдобавок к ней крепилась маленькая мисочка в форме полумесяца. Казалось, такая вещь только будет занимать место на кухне. Да и при обжиге она могла легко треснуть по швам. А ещё, раз уж речь шла о начос, надо отметить, что тяжёлая керамика не подходила для сервировки закусок.

– Большая миска – для начос, а маленькая сбоку – для сырного соуса. Под соус не требуется отдельная посуда, из этой миски можно есть хоть в постели. И когда макаешь начос в соус, крошки не просыплются. Плюс из этой миски можно есть рамён, и тогда в маленькое отделение можно положить кимчхи. Миска-всё-в-одном! Как вам?

Ни на миску, созданную Чонмин с такими амбициозными идеями, ни на её пылкую речь товарищи по мастерской особо не отреагировали.

– А как вам тогда это?

Следующая вещь, которую Чонмин всем продемонстрировала, напоминала по форме невысокий бокал для вина.

Кисик, желая её поддержать, спросил:

– О, это подставка для яиц? Кладёшь сюда варёное яйцо, солишь и съе…

– Да нет же! Человек, который собрался открывать модную мастерскую, не узнал боул для йогурта! А это очень модный сейчас дизайн…

Чонмин состроила плаксивое выражение лица, и Кисик бросился её утешать. У Чихе и Чохи одновременно округлились глаза. В них читалась одна и та же мысль: кажется, эти двое сблизились после последней недели, когда Чонмин делала перерыв в своих занятиях. Их близость совсем не выглядела странной. Чихе и Чохи, сдерживая улыбки, обменялись кивками. И обе одновременно подумали, что Чонмин и Кисик отлично подходят друг другу.

К Кисику присоединились и остальные, которые тоже стали хвалить потерявшую уверенность Чонмин, отмечая только сильные стороны её работ. Один Чун позволил себе критику, сказав, что чаша для йогурта слишком тяжёлая, так как Чонмин оставила в её основании много глины.

Чун всегда чувствовал себя не в своей тарелке, видя людей, которые пришли в мастерскую только потому, что им нравится работать с глиной. Ему казалось, что его разоблачат, поймут, как он сам к ней относится. Потому-то он непрестанно говорил резкости, хотя в душе ему этого совсем не хотелось.

Чонмин, услышав мнение Чуна, взяла инструменты и села рядом с ним. Она хотела уменьшить толщину чаши и тем самым сделать её легче. По мнению Чонмин, у Чуна было художественное чутьё от природы и поэтому его советы могли быть полезны.

– Вот так она будет достаточно лёгкой?

– Не надо меня спрашивать. Здесь изначально не очень удачный дизайн.

– Я делаю посуду, какую мне хочется и какая мне нужна, поэтому дизайн сейчас значения не имеет. Мне просто нравится. Понимаешь?

– Если это только для развлечения, то пойдёт.

Чонмин вжала голову, как испуганная черепаха, а потом снова подалась вперёд. Проницательность этого старшеклассника поражала воображение.

Чихе, наблюдавшая за их нескладным диалогом, встряла в разговор:

– Чун, ты поскорее сдавай экзамены и приходи в мастерскую не такой напряжённый.

– Этого не будет. Сегодня мой последний день здесь.

Все догадывались, что Чун собирается бросить занятия в мастерской. Но, услышав это напрямую от него, они не могли не почувствовать сожаления. Чонмин сразу подумала о Ери. Она расстроится, когда узнает.

– Хочешь отдохнуть? – мягко спросила Чихе.

– Да нет. Я плохо сдал единый экзамен, и мне обязательно надо хорошо сдать экзамен по художественному мастерству. Теперь по выходным я тоже буду ходить на подготовительные курсы. С родителями мы это согласовали.

– Вот в чём дело. Жаль. Заглянешь к нам после того, как все экзамены закончатся?

Чун кивнул в знак согласия, но про себя был уверен, что больше никогда не придёт в мастерскую. В «Соё» он пошёл не по своей воле – это было решение его родителей. Для Чуна это место стало буферной зоной, которая позволяла поддерживать хорошие отношения с родителями во время подготовки к поступлению. Комок в его руках выглядел нехорошо, был весь перекрученный. И правда, глина – честный материал, и в данный момент она просто показывала состояние его души.

В последний визит Чуна в мастерскую на обед подали тёплый удон и суши. Изначально компания собиралась отправиться в японский ресторанчик Сынхо – тот самый, где недавно приобрели тарелки у Чохи, – но зал оказался переполнен, и свободных мест не нашлось. Дело было в субботу. Гости съезжались из Сеула и Пхачжу, чтобы провести время в этом уютном уголке деревни Памгаси. Нарядные посетители рассаживались небольшими группами – по двое, трое, иногда четверо – и заказывали сетовые меню: либо романтические на двоих, либо семейные. Пятеро людей в потёртых чёрных футболках, испачканных глиной, явно выбивались из этой картины. Чонмин едва улыбнулась: их компания смотрелась словно толпа непрошеных гостей.

В итоге суши взяли навынос и, как водится, расположились в мастерской. Чонмин было досадно – ей так хотелось куда-нибудь выбраться всем вместе, поддержать Чуна. Но и здесь оказалось неплохо: просторно, привычно, уютно. Разложив суши на таких же тарелках, какие Сынхо приобрёл у Чохи, они будто перенесли ресторанную атмосферу за этот стол. Гладкая керамика под пальцами, аккуратная сервировка – казалось, кто-то заранее позаботился о каждом из них. Сынхо выбрал те самые тарелки неспроста: японская еда на них смотрелась особенно аппетитно. В знак извинения он добавил к заказу удон. Лапша, упругая и нежная, тонула в прозрачном бульоне с лёгким морским ароматом. В нём плавали золотистые омук и нежные креветочные фрикадельки. Тепло разливалось по животу, добиралось до ледяных кончиков пальцев. Чонмин доела свою порцию до последней капли.

Когда от суши на тарелках почти ничего не осталось, Чихе сухо кашлянула – один раз, другой – и объявила, что ей нужно сказать нечто важное:

– Я… Меня зачислили в зарубежное представительство KOICA[38] волонтёром! В следующем месяце я уезжаю в Бангладеш, и сегодня моё последнее занятие в мастерской. Командировка на год с возможностью продления.

Объявление оглушило всех, но лишь на мгновение. Тут же раздались аплодисменты, тёплые поздравления, дружеские упрёки: «Как ты могла молчать?» Кисик тут же предложил сбегать за тортом и уже натягивал куртку, когда Чохи остановила его взмахом руки. Из холодильника она извлекла аккуратный фунтовый кекс – Чихе предупредила её накануне, и она успела замесить тесто. Да и без того Чохи собиралась испечь что-нибудь сладкое – для поддержки Чуна перед экзаменами.

Тот, хоть и не горел желанием участвовать в празднике, всё же поднялся со своего места и вместе с Чихе задул свечи. Но если Чун сразу вернулся к своему кексу, то Чихе на секунду зажмурилась, загадывая желание. Она никогда не упускала такой возможности – желаний у неё накопилось предостаточно.

Кекс разрезали на аккуратные дольки, а Чохи разлила всем чай или кофе – кому что нравилось. За ночь в холодильнике десерт набрал силу: текстура стала плотнее, вкус – глубже, а аромат – насыщеннее. За окном злился холодный ветер, но в мастерской было тепло и уютно. Сладкий запах ванили и корицы будто раскрасил воздух в золотистые тона, обволакивая собравшихся мягким сиянием.

– Я даже не знала, что Чихе хочет стать волонтёром, – проговорила Чонмин, сильно впечатлённая выбором Чихе.

– Спасибо, онни. Со стороны такое решение может казаться внезапным, а на самом деле я с детства этого хотела. Но, как и у остальных, на первом месте для меня стояло устройство на работу. Сначала – работа, а потом – волонтёрство в свободное время. Но это были пустые обещания самой себе. Я начала сомневаться, так ли уж важно сначала найти работу. А потом я поняла: если чего-то хочешь – почему бы не начать прямо сейчас? Придя к такой мысли, я в один прекрасный день подала заявку в KOICA. До этого я только просматривала объявления, а тут подала заявку – будь что будет.

Чихе добавила, что ей помогло то, что она в ходе подготовки к устройству на работу получила различные языковые сертификаты.

– Хорошим шансом может воспользоваться только подготовленный человек. Конечно, жаль, что мы как минимум год не увидимся, но я от души рада за тебя.

Чун, который молча ел кекс, вдруг вспомнил слова Чихе, произнесённые сегодня утром. Она просила его заглянуть в мастерскую после экзамена. А когда у него закончатся вступительные экзамены, Чихе уже не будет в Корее.

«Эге, её самой-то тут не будет!»

Чихе, уже некоторое время внимательно следившая за молчавшим Чуном, похлопала его по плечу:

– Чун, ты же знаешь, что я тебя искренне поддерживаю? Я хотела, чтобы мы пообедали все вместе после того, как у тебя закончатся экзамены…

– Я вообще об этом не думал, мне всё равно.

– Всё будет круто. Я не смогу быть рядом, когда ты узнаешь результаты, но не сомневаюсь, что ты справишься.

Чун не привык к такой искренней поддержке со стороны взрослых. Он что-то промямлил в ответ и стал терзать несчастный кекс вилкой.

– А кстати, нуна, ты сама не химический факультет закончила?

– Я туда случайно пошла, так как родители сказали, что потом будет проще устроиться на работу. Но на самом деле я всю жизнь интересовалась изучением корейского языка.

– А родители… не были этим разочарованы?

– О-о-о, были, конечно. И не только они. А с другой стороны, из всех решений, которые я принимала до сих пор, это оказалось единственным, не разочаровавшим меня саму.

– Я тоже хочу сам сделать свой выбор. Каким бы он ни был. – Чун постепенно опускал глаза в пол.

– Знаешь, что я поняла, потратив больше других времени на поиски себя? – Чихе говорила тихо, но твёрдо. – Твой путь – это не узкая тропа, раз и навсегда выбранная в юности. Эти экзамены, которые кажутся сейчас главным испытанием, всего лишь начало. Они не закроют перед тобой двери, а, наоборот, распахнут новые. Впереди ещё столько выборов… Не суди строго свои сегодняшние решения. Просто иди вперёд – и нужная дорога найдётся сама. И не бойся разочаровать других. Если придёт время – смело сворачивай. А по моему опыту… – она усмехнулась, – чем раньше разочаруешь родителей, тем лучше.

Чуна поразили слова Чихе, идущие из самой глубины души. Они каждый день работали в мастерской вместе, и Чихе, должно быть, видела, с каким выражением лица он каждый раз брался за глину.

Кисик, видимо желая придать Чуну смелости, наполнил его чашку чаем и сказал:

– Я сам окончил факультет городского строительства, а работал в компании, связанной с интернет-шопингом. А в следующем году собираюсь открыть свою гончарную мастерскую. И Чонмин окончила факультет японского языка, а работала сценаристом. Разве это значит, что в девятнадцать я ошибся? Нет. Без того выбора не было бы нынешнего меня. Так что берись за то, что есть сейчас, – и разберёшься.

Для Чуна было странно утешительно слышать рассказы о том, что его старшие товарищи сделали в своё время выбор, который не обязательно оказался правильным. Он ещё не полностью осознал смысл сказанного, но почувствовал, что в их словах кроется путеводная нить, которую он упустил, зациклившись на экзаменах. Как будто песчинка, застрявшая в перемычке песочных часов, проскользнула вниз.

Чуну надо было на курсы, поэтому он первым ушёл из мастерской, по дороге вспоминая, как утром пришёл сюда, небрежно одетый. На улице ещё не было снега, но холод стоял вполне зимний. Для защиты от ветра у Чуна был только шарф. Его нетерпение куда-то делось, а ему вместо этого оставалось только упрекать себя самого за то, что не оделся как следует. Кисик, заметивший, как Чун несколько раз поправлял шарф перед зеркалом на двери в мастерскую, внезапно выбежал за ним на улицу.

– На, надень. В машине есть запасная. – Кисик протянул Чуну белую флиску. Она была очень большой для невысокого Чуна, но, надев её, он почувствовал, как холод отступает. Теперь даже пронизывающий ветер был не страшен.

– Спасибо. – Чун застегнулся до груди.

Кисик приблизился к Чуну, застегнул флиску до конца и сказал:

– Рассказать секрет, благодаря которому я смог окончить прекрасный университет?

– Ну?

– Здоровье, здоровье и ещё раз здоровье!

Все вышли проводить Чуна, выстроившись у дверей мастерской. Улыбались. Шутили. Делали вид, что ничего особенного не происходит – будто он просто ненадолго отлучится и скоро вернётся. Так они заботились о нём, пряча за беззаботностью своё беспокойство.

Чун обернулся, бросая на ходу:

– Ещё увидимся!

Хотя знал, что это неправда. Только Чихе не смогла сказать «до встречи». Вместо этого он пожелал ей счастливого пути. Никто не мог представить себе, какой станет мастерская без Чихе, которая бывала там каждый день – и по будням, и по выходным. Тепло мастерской окутало Чуна, и он не ощущал холода во время ходьбы. На полпути к остановке он обернулся в последний раз. «Соё» стояла на своём месте – нерушимая, неизменная. Казалось, так будет всегда: сколько бы ветров ни гуляло по переулкам Памгаси, мастерская останется тем самым маяком, что не даст заплутать в лабиринте одинаковых улочек.

Чихе просидела за гончарным кругом до самого закрытия мастерской, хотя понимала, что до отъезда не успеет обжечь свои изделия. Чохи пообещала сделать это за неё. Они сцепились мизинцами, скрепляя договор, и девушка представила, какой она станет через год или два. Будет ли она по-прежнему любить готовку, похудеет ли, найдёт ли работу, когда вернётся в Корею, сохранит ли она дружбу с этим человеком? Как бы то ни было, она надеялась, что, когда изменится первая цифра её возраста, она сама станет более зрелой. Чихе казалось, что третье десятилетие её жизни слишком затянулось.

Чихе договорилась с Хёсоком встретиться на ужин. Придя в изакаю первой, она заняла место у барной стойки, нервно перебирая пальцами край меню. Мысли путались, слова, готовые признания застревали в горле. Как сказать Хёсоку об отъезде? Она боялась, что он увидит в этом бегство – мол, не смогла устроиться на работу, вот и сбежала в волонтёрство. Конечно, он поздравит её, сделает радостное лицо… Но сама-то Чихе не была уверена в своём решении. Ирония ситуации не давала покоя: всего пару часов назад она так уверенно наставляла Чуна, словно познала все тайны мироздания.

Хёсок шумно ввалился в изакаю и сел рядом с ней. Чихе подумала, как ей повезло, что они сидят за барным столиком и им не надо смотреть в лицо друг другу.

Как только подали закуски, Чихе сообщила Хёсоку, что уезжает из Кореи.

– Хан Чихе, я тебя поздравляю! Я давно это подозревал, ты правда… – Хёсок под воздействием нахлынувших чувств не смог продолжать и вместо этого поднял бокал с пивом в честь Чихе. – Ты остальным нашим сказала?

– Нет ещё. Я и не хочу им говорить.

– Почему? Надо ещё организовать прощальную вечеринку! У нас в средней школе не было ни одного мальчишки, которому бы ты не нравилась. Когда они узнают, что их первая любовь уезжает, они расстроятся… – в шутку сказал Хёсок, даже не подозревая, какое у Чихе настроение.

– Какая ещё первая любовь. Те золотые времена давно прошли, и, если пойти на встречу выпускников, на первом месте там будут другие темы для обсуждения.

Когда Чихе поправилась и пришла на встречу выпускников, она услышала в свой адрес снисходительные комплименты о том, что зато сейчас она счастлива. После этого она избегала подобных мероприятий. Её не хотелось без конца объяснять, что она набрала вес не потому, что счастлива, но ещё меньше ей хотелось слышать в свой адрес такие слова, как «изменилась к худшему» или «и это та девчонка, которая нам тогда нравилась?».

– Кроме того, ведь я всем, и тебе в том числе, отказала. Что ты мне сказал, когда купил билеты в кино?

– Ох, забудь про это. – Хёсок смущённо прочистил горло.

Чихе о чём-то глубоко задумалась, потом сделала глоток пива и произнесла:

– Я кое-что хочу тебе сказать. Но если я это скажу, ты, возможно, перестанешь считать меня другом.

– Ты что говоришь, как такое может случиться? Выкладывай свою страшную историю.

– Это случилось, когда я провалила вступительные экзамены, а ты поступил. Мы всегда ходили в одну и ту же школу, а тут впервые оказались не вместе и наши расписания стали отличаться. Я занималась на подготовительных курсах, ты учился по университетскому распорядку. Думаю, тогда я и начала ломаться.

До двадцати лет Чихе не знала, что такое зависть. Даже если в ней возникало это чувство, она его быстро гасила и всегда могла искренне порадоваться за друзей, у которых дела шли хорошо. Она не сравнивала чужую жизнь со своей. Однако она провалила вступительные экзамены. Хёсок, у которого оценки были хуже, чем у неё, легко поступил в тот университет. Более того, Чихе и на следующий год не прошла куда хотела и поступила в учебное заведение, которое выбрала в качестве запасного варианта. С этого момента Чихе начала во всём сравнивать себя с другими и страдала от чувства неполноценности. Она поступила позже остальных и стремилась поскорее окончить университет с лучшими оценками. Однако то ли из-за завышенных ожиданий, то ли из-за отсутствия способностей ей не везло и с устройством на работу. Она только стажировалась по несколько месяцев. Одним махом преодолеть расстояние между вступительными экзаменами и устройством на работу не выходило, и Чихе всё больше охватывало чувство, что она единственная отстающая.

Чихе дольше всех из своего выпуска не могла найти работу. Когда поиски стали совсем невыносимыми, она вместе с младшим товарищем прошла до третьего этапа собеседования. Но у того внезапно воспалился аппендицит, и он не смог прийти. Узнав об этом, Чихе тут же отправила ему сообщение: «Сочувствую, как будто это случилось со мной». А когда экран погас, в тёмном стекле отразилось её лицо – и оно улыбалось. Она замерла, вглядываясь в это отражение. Неужели этот человек – я? Чихе испытала жгучее разочарование. В тот день она завалила собеседование. А потом и вовсе прекратила поиски, словно сбегая от самой себя, поступила в магистратуру.

– Чужая неудача сделала меня счастливой. А мой собственный провал ощущался ещё ужаснее и болезненнее. Я была так противна сама себе, что не могла этого больше терпеть.

– Всем отчаянно нужна работа. Я прекрасно знаю, что это за чувство.

Но несмотря на слова Хёсока, Чихе по-прежнему презирала себя прошлую. Все в одинаковом положении с поиском работы, и таких чувств нельзя допускать. А ещё Чихе чувствовала детскую зависть и по отношению к Хёсоку.

– Когда ты поступил в университет и устроился на работу, я не могла поздравить тебя от души.

Пока Чихе пребывала в отчаянии, Хёсок отслужил в армии и восстановился в учебё. Ещё до окончания университета он нашёл работу. Чихе его поздравила, но в душе её клубились совсем другие чувства.

– Представляешь, как бывает. Когда все идиоты вокруг хвастались, что нашли работу, знаешь, мне хотелось вкатить им затрещину. Я даже кому-то это высказала и чуть не ввязалась в драку. Это было слишком.

– Но я ведь тоже не был так уж добр к тебе. Ты… не могла найти работу, а я это тихо игнорировал. Я считал, что тебе всегда везло и поэтому ты найдёшь работу получше.

Хёсок задумался и перед тем, как продолжить, заказал шашлычки.

– Ты думаешь, что выбирать можно только предметы для сдачи на экзамене или компанию для трудоустройства? Счастье – это тоже выбор. Ты прямо сейчас можешь стать счастливее. Смотри, от вкусной еды настроение ведь улучшается?

Хёсок положил на тарелку Чихе восхитительные шашлычки из куриных крылышек и сердечек.

– Разве это не отмазка для лузеров? – самоуничижительно заметила Чихе.

– Отмазка! Ну тогда посмотри на меня. Я решил вести себя «посредственно», чтобы быть счастливым на том месте, где я сейчас. Я работаю на работе, нагрузка на которой позволяет заботиться о себе и своих близких, я посредственно зарабатываю и отдыхаю, как могу себе позволить… Окружающие, видя меня таким, говорят, что у меня нет амбиций. Но может быть, жить «посредственно» – моя самая большая амбиция? Для того чтобы быть счастливым, я изо всех сил стараюсь соблюдать гармонию. Это вопрос выбора.

– У меня нет возможности выбрать счастье. Я слишком давно исчерпала себя. В отличие от тебя я не могу быть счастлива на том месте, которое занимаю сейчас.

В те дни счастье казалось чем-то недостижимым, будто убегающим вперёд поездом, на который она вечно опаздывала. Именно поэтому она и выбрала ту страну, куда можно было уехать быстрее всего.

– Почему не можешь? – Хёсок стукнул кружкой по стойке. – Здесь же есть счастье.

– Думаешь, я правда могу быть счастлива… именно здесь? – Чихе резко повернулась к нему, впиваясь взглядом.

– Если оценить трезво… Что бы я сейчас ни сказал – не поможет. Может, сама поймёшь, когда придёт время возвращаться.

– А если не пойму? – Голос Чихе дрогнул.

– Тогда я тебе расскажу. – Он неожиданно улыбнулся. – Не переживай. А пока – я буду беречь твоё счастье здесь. Так что лети спокойно.

Чихе не отводила взгляда. Хёсок, смутившись, нервно провёл рукой по затылку.

– Хёсок… – она сделала паузу, – мне правда повезло, что ты мой друг.

Друзья не привыкли говорить такое друг другу. Чтобы скрыть смущение, Чихе залпом отпила пива. Хёсок, не желая отставать, опустошил свою кружку. И тогда случилось нечто удивительное – оба синхронно скривились, громко рыгнули, а после минутной паузы расхохотались.

– Ещё по одной!