Чонмин взяла недельный перерыв от занятий в мастерской. Апатия вернулась, как осенний туман, незаметно заполняя всё вокруг. Сезон одиночества. Даже здоровые люди в такие дни будто теряют часть себя. А у неё к этому добавлялись старые проблемы – дислексия, рассеянное внимание. У Чонмин не получалось вести соцсети мастерской. Книжный шкаф она закрыла пледом. Телевизор, выброшенный год назад, теперь казался гениальным решением – иначе она бы разнесла его в ярости. В одиночестве её терпение истончалось и злость, которую она так тщательно скрывала при людях, вырывалась наружу. Она злилась на весь мир. Даже на бога, в которого не верила.

Телефон жалобно пискнул, показывая уведомление о новом сообщении в KakaoTalk.

Чохи: Хорошо. На улице холодно, включай бойлер.

Удивительно, как безликие буквы на экране, заключённые в прямоугольник стекла, могут быть таким тёплым прикосновением. Чохи не спрашивала лишнего. Она не лезла в душу с расспросами, не требовала объяснений. Вместо этого – кофе. Горячий, с густой пеной. И сладкая булочка, тающая во рту. В её мастерской не нужно было говорить, если не хотелось. Можно было просто пить, чувствуя, как горечь напитка смешивается с горечью внутри и вдруг – неожиданно – растворяет её. Как будто в этом тёмном обжигающем эликсире было какое-то тайное лекарство. Люди приходили с тяжёлыми мыслями, сжимающими грудь, а уходили легче. Выпивший кофе человек как будто за пять выдохов избавлялся от скопившегося внутри яда и покидал мастерскую в совершенно ином настроении.

Когда Чонмин собиралась выключить экран, пришло ещё одно сообщение:

Чохи: Всё равно загляни, пожалуйста, в мастерскую. У меня кое-что есть для тебя.

Чонмин ничего не оставалось, как подняться с кровати.

Печать размером с большой палец, в пёстром мешочке. Это был керамический именной штамп. Чохи провела всю ночь, гравируя на гладкой глиняной поверхности размером с ноготь иероглиф 珉 («мин», который используют для обозначения яшмы или нефрита). И Чонмин вспомнила, что Чохи несколько недель назад спрашивала, как её имя записывается иероглифами. Чохи сказала, что идея подарить Чонмин личный штамп принадлежит Соте. Было несколько вариантов, как поблагодарить Чонмин за то, что она ведёт соцсети: скидка на посещение занятий в мастерской, соответствующая оплата выполняемой работы или же личная печать. Чонмин обрадовалась тому, что выбрали печать. Она уже несколько раз говорила, что простого спасибо достаточно, ведь ей и так разрешали пользоваться печью бесплатно. И вообще она бралась за копирайтинг без особых ожиданий с чьей-либо стороны.

Даже в этот короткий визит Чохи предложила Чонмин выпить что-нибудь тёплое, своей добротой приведя её в умиление. Девушка же испугалась, что, если откроет рот, расплачется, поэтому на мгновение сжала губы. Пропустив пару ударов сердца, она ответила, что ничего не нужно.

Чонмин раскатала глину в тонкий круг и поставила на ней оттиск штампа. Один раз, два… Этот маленький кусочек глины быстро заполнился иероглифами. Пропечатанные знаки были небольшие, но чёткие. И трудно было поверить, что этот маленький иероглиф выдержал температуру в 1250 градусов.

Из трёх иероглифов, составлявших её имя, любимым, естественно, был «мин». Когда Чонмин думала о нефрите, перед глазами вставал не огранённый самоцвет в витрине ювелирного магазина, а обычный булыжник – невзрачный, затерявшийся у края пруда. Камень, чья форма ничего не говорила о его сути. Лишь если поднять его, перевернуть на ладони, можно было заметить – сквозь грубую внешность просвечивают тонкие зелёные жилки. Именно такой нефрит волновал её больше всего – неявный, почти спрятанный. Тот, что требует внимания, чтобы быть увиденным. А когда она произносила слово «нефрит», в горле рождалась странная вибрация – лёгкая, перекатывающаяся, будто по стеклу катится нефритовая бусина.

– Почему вы выбрали именно «мин»?

– Я подумала, что иероглиф, которым обозначают нефрит, очень хорошо тебе подходит.

Чонмин положила свою печать в маленький мешочек бережно, словно большую драгоценность. Когда она работала сценаристом, она ни разу не сталкивалась с чем-то, что «ей подходило». Наверное, это оттого, что тогда она писала только для других и только то, что хотели зрители. Бессмысленные тексты не могли выразить душу Чонмин – а вот керамика могла. Мысли и переживания, прикосновения рук и душевный вклад – всё это обретало жизнь в таких осязаемых глиняных изделиях. А теперь ещё и штамп, который оставит в этом мире отпечаток самой сути Чонмин.

Она положила штамп в карман кофты, а сама продолжала гладить рукой его изгибы. Внезапно она снова ощутила желание писать. Чонмин вспомнила ту выставку. Ту самую, где она сидела на полу, сжавшись в комок, а перед ней улыбалась женщина с картины Чхон Кёнчжа. Она тогда перечитывала описание снова и снова, но слова расползались, как муравьи. Прочтёшь текст – забудешь изображение. Посмотришь на картину – описание выскользнет из памяти. Она не могла понять этот краткий текст, состоящий всего из нескольких предложений. Казалось, что мир искусства навсегда закрыл перед ней двери, лишив этих маленьких радостей: уловить связь между мазками и судьбой художника, разгадать тайну композиции.

Но ей хотелось снова вернуться туда. Это было похоже на пуантилизм – когда на холсте хаотично ставят точки разного цвета, но, если сделать десяток шагов назад и посмотреть на картину, можно увидеть, что возник единый мирный пейзаж. Два события, не связанные между собой. Штамп и писательство. Между ними не было логики – только эмоции, неодолимые, как прилив, но Чонмин чувствовала, что на этот раз сможет сделать следующий шаг.

Кисик написал первым, он поинтересовался, куда Чонмин ещё ходит, раз пропускает занятия в мастерской. Чонмин коротко ответила: «Поездка в Сеул». Кисик словно только этого и ждал, написал: «Поехали вместе» – и послал эмодзи, кошку, протянувшую вверх лапку. И это человек, у которого серьёзная аллергия на кошек.

Он недавно уволился и стал появляться в «Соё» даже по будням. К обеду его работа в мастерской была окончена, и через пятнадцать минут он уже стоял у дома Чонмин. Увидев, как Кисик вышагивает из стороны в сторону, девушка побежала к нему навстречу, перепрыгивая через ступеньки. На первом этаже ей пришлось перевести дух, чтобы сделать вид, что она никуда не торопится. И тут она увидела Кисика, радостно махавшего ей рукой. В какой-то момент белая полоска на левом безымянном пальце Кисика исчезла, став того же цвета, что и остальная кожа. Чонмин поняла, что длительный роман Кисика окончательно завершился. А вот его большой и указательный пальцы на правой руке были заклеены пластырем.

– Поранился?

– Неправильно держал нож во время работы. Повязка выглядит страшно, но на самом деле не так уж и больно.

– Опять, наверное, задремал? – Чонмин напомнила о привычке Кисика закрывать глаза во время работы.

– Так повышается чувствительность рук.

– А это тогда что? Так можно и без пальца остаться.

– Ну при использовании шлифовальной машинки я глаза не закрываю.

Чонмин не могла сдержать улыбки:

– Ничего, если поедем на метро?

– Без проблем. Я сегодня без машины, в последний момент решил её оставить.

Третья линия метро была почти пустынной в этот рабочий день. Чонмин и Кисик сидели, разложив плащи на свободных сиденьях по бокам, будто невзначай ограждая себя от возможных попутчиков. Вскоре они добрались до станции Кёнбоккун.

С двадцати лет у Чонмин был осенний ритуал: вымощенная камнем дорожка вдоль дворца Токсугун, обязательное посещение Сеульского городского художественного музея. Это был её личный способ ощутить смену сезонов. Иногда она приходила сюда одна, иногда – с кем-то. Но годам к двадцати пяти заметила странную закономерность: в одиночестве дворец казался ей старым другом, тёплым и знакомым, а в компании внезапно становился холодным, чужим. Она приняла это как данность, без лишних сожалений. Бывают люди, созданные для одиночества. Но сегодня в итоге она оказалась у Токсугуна вместе с Кисиком, хотя и не планировала этого. Чонмин не любила спонтанных поступков, но Кисику почему-то отказать не смогла. Она отлично понимала, что за чувство она испытывает и как оно называется, но старалась его игнорировать.

Это маленькое путешествие занимало в общей сложности около шести часов: три – на дорогу, три – на музей и неспешные шаги по осенним аллеям. В прошлом году она пропустила этот ритуал. Тогда мир за окном казался ей плоской декорацией, не стоящей внимания, и она не ощущала необходимости поддерживать традицию, которую сама придумала. Поэтому в этом году путь к выполнению своего ритуала казался ей каким-то торжественным. Хотя и появился неожиданный спутник.

– Сегодня ясно, зачем тебе зонт?

Несмотря на чистое небо, как будто позаимствовавшее цвета у моря, Кисик взял с собой складной зонт.

– Вечером обещали дождь. Осенний дождик может начаться внезапно, в этом нет ничего странного. Поэтому нет ничего странного и в том, чтобы иметь при себе зонтик.

Чонмин кивнула. На самом деле вероятность осадков оценивалась в двадцать процентов. Но Кисик всё равно взял зонт – видимо, для того, чтобы ничто не могло испортить его идеальный день с Чонмин. Даже если, словно в издёвку над прохожими, пойдёт осенний дождик, они вдвоём будут молча шагать по улице под раскрытым зонтом.

– Я впервые вижу картины, которые создала Чхон Кёнчжа, они невероятные, – произнёс Кисик, поглаживая подбородок и внимательно разглядывая экспозицию.

– Выглядят сложными, да? Может, это так только кажется, я не знаю. Но мне на самом деле нравится.

– А почему?

Чонмин указала на крупную надпись на стене первой секции выставки:

– Из-за этих слов.

В каждой частичке моего тела живёт неизбывная печаль роковой женщины.

Как бы я ни старалась, моя печальная легенда не исчезнет.

Чхон Кёнчжа, автопортрет «22-я страница моей печальной легенды» (1977 г.)

– Печальная легенда…

– У каждого есть своя печальная легенда. Когда я прочла это, то вдруг… поняла всех этих женщин. Каждую. А потом я начала вглядываться.

В будний день посетителей в зале было меньше десяти человек. Осматривая выставку, Чонмин рассказывала Кисику собственную печальную легенду. Тихо, чтобы мог слышать только он, она говорила о тех днях, когда сама себя наказывала, считая преступницей.

Кисик глубоко задумался о своих собственных легендах, таких же печальных. Три ложки утраты, две ложки вины, щепотка одиночества и полчашки неизбежных мучений. У него тоже были свои истории, приправленные этими специями, и чем больше он пытался их забыть, тем тяжелее становилось.

У дедушки Кисика была врождённая катаракта, в конце концов он потерял зрение и не мог видеть лица внуков. Когда Кисик с братом гостили у него в Косоне, родители на день рождения заменили все лампы в доме. Новые люминесцентные светильники заменили старые люстры, где под стёклами копился прах умерших насекомых. Яркий белый свет залил гостиную. Кисик, тогда ещё ребёнком, не понимал: зачем дарить свет тому, кто не видит?

Подарки деду складывали один за другим, но с каждым новым свёртком воздух в комнате становился холоднее. Родственники не могли избежать ссоры – голоса вспыхивали, как эти новые лампы: «Кто больше платит за сиделок?», «Кто лучше исполняет сыновний долг?», «Кому дед оставит дом?».

Взрослые топали ногами над головами мальчиков, которых уложили спать в тесной спальне.

– Хотите ссориться – пожалуйста, но не трогайте детей! – Дедушка занервничал и попытался остановить своих отпрысков, но взгляд его при этом был направлен в пустоту.

Кисик увидел, что с дедушкой обращаются как с пустым местом, и предложил ему вместе выйти на улицу. Когда они подошли к тропинке, ведущей в горы, дедушка отпустил руку Кисика. Сказал, что ему нужно кое-куда пойти одному. Впервые дедушка, который без посторонней помощи не мог выйти из дома, заявил, что куда-то хочет пойти один. Маленький Кисик не смог удержать деда, который отчаянно отмахивался от него. В тот день дед шагал очень быстро и широко. Так исчез дедушка Кисика, а через несколько лет его официально объявили пропавшим без вести.

К тому времени, как лицо дедушки стало размываться в памяти Кисика, его отец потерял правый глаз, занимаясь ремонтом. Это не было похоже на совпадение. Скорее на злой рок. Настанет ли очередь Кисика после того, как его отец ослепнет и на левый глаз? Кисику казалось, что его ждёт наказание за то, что он отпустил руку дедушки.

Эта история оказалась похожей на слипшуюся в комок пищу, которую без конца пережёвывали и выплёвывали. Но стоит один раз так сделать, и не сможешь понять, как всё прекратить… Для Кисика его печальная легенда все ещё продолжалась в настоящем.

– Я каждый день повторяю себе, что в любой момент можно потерять зрение и мир в одно мгновение превратится в чёрное ночное небо. Да, я регулярно проверяюсь, пока проблем не было. Но я трус и живу в страхе. Этот страх даже как-то успокаивает душу. А из-за того что я скрываю его и делаю вид, что ничего не замечаю, я чувствую только ещё бо́льшую тревогу. Мне надоело притворяться спокойным.

Кисик рассказал, что поэтому начал заниматься керамикой, которая помогает развитию осязания. Он хотел заранее натренировать руки, которые заменят ему глаза, если в будущем он ослепнет. Чтобы руки в любой момент смогли действовать вместо глаз.

Чонмин внимательно вгляделась в ясные карие глаза Кисика. Ужасно, если эти ясные глаза не будут ничего видеть, кроме тьмы.

– Вот почему ты периодически закрываешь глаза, когда работаешь с глиной.

– А, ты заметила? Подглядываешь за мной? – Кисик озорно покосился на Чонмин.

– …Естественно, я наблюдаю за теми, у кого хорошо получается. И подсматриваю.

В разговоре с Чонмин Кисик, кажется, обнаружил ещё одну причину своего желания вернуться в Косон. Её присутствие пробуждало в нём мысли и чувства, о существовании которых он даже не догадывался. Это происходило ненавязчиво, без груза – мягко, как зимними вечерами, когда дед укрывал его толстым одеялом и тепло растекалось по телу, согревая не только кожу, но и что-то глубоко внутри.

После музея они неспешно направились во дворец Токсугун. Бродили по его территории, делая частые остановки, будто специально растягивая время. Сначала обошли большой круг, затем свернули в тихий дворик, где их шаг то ускорялся, то замедлялся сам собой.

Токсугун только кажется просторным – на самом деле он небольшой, весь как на ладони. Но в лучах заката дворец преображался: стены растягивались в бесконечную панораму, детали сливались в широкий, необъятный пейзаж. Чонмин то и дело останавливалась, всматриваясь в это перетекающее пространство. Когда они сели на скамью дожидаться заката, с Чонмин вдруг случилось неожиданное – слёзы хлынули из неё, как вода из прорвавшейся трубы. Год сдержанных эмоций, год немоты вырвался наружу рыданиями, от которых содрогались плечи.

Кисик молча похлопал её по узкой спине. Она разревелась в голос. Эти были хорошие слезы, которые впервые за год пробились наружу. Ей стало легко – как будто застоявшаяся вода ушла, а вместо неё влилась свежая, чистая.

– Я сегодня смотрела на картины и тексты, и всё было в порядке.

– Так ты что, плачешь от радости?

Вместо ответа, вся зарёванная, Чонмин улыбнулась:

– Разве обязательно выглядеть такой жалкой, когда плачешь от радости? Как-то это обидно.

Чонмин сегодня без проблем смотрела на картины и читала подписи к ним. Она всё ещё боялась. Ей казалось, что, когда у неё пройдёт дислексия, ей придётся возвращаться на прежнюю работу. Чонмин боялась и своей неполноценности, и своей нормальности одновременно. Она держалась за свою болезнь так, словно благодаря ей она получала разрешение отдохнуть ещё какое-то время. Но теперь ей не нужны были никакие разрешения. Ей самой решать, сколько отдыхать и когда прекращать отдых. Наверное, человек по-настоящему может считаться зрелым, только когда он сам определяет скорость своей жизни и решает, когда ему отдыхать.

– Я проголодалась.

– Что?

– Ну я наплакалась, теперь хочется есть.

– Сегодня выбор места за мной. Как-никак я уже больше десяти лет живу в Сеуле. – Кисик говорил, расправив плечи, и всё равно оставался похожим на молодого провинциального парня.

Чонмин захотелось подшутить над ним, но она сдержалась.

– Слушай, я вообще сеульчанка. И всё равно сначала надо решить, что именно мы будем есть.

– Погоди отказываться. У меня уникальное предложение: экзотические блюда страны, где жаркое солнце светит круглый год. Мм, как тебе?

– Ладно, доверюсь тебе.

Они оставили позади район Кванхвамун[35] и пошли пешком в сторону Согёкдона[36]. Погода была замечательная, без каких-либо признаков дождя. Казалось, что ночь никогда не наступит, потому что солнце садилось особо медленно, словно никак не могло забыть о лете.

В ресторане, специализирующемся на кухне Юго-Восточной Азии, Кисик принялся оживлённо рассказывать, насколько это место популярно.

– Мы снимали его для передачи пару лет назад, – перебила Чонмин, невольно фыркнув.

Кисик замер с тенью разочарования на лице – тем чувством, когда хочешь удивить человека, а оказывается, он знает это место лучше тебя.

– Но я так тут и не поела. Только работала.

– И при этом ты так точно смогла описать вкус местных блюд?

– Так обычно и бывает. Я тогда была безумно занята, мне надо было ходить на всякие гастрономические мероприятия, оценивать еду и писать рецензии, на остальное не было времени, – небрежно сказала Чонмин.

– На месте продюсера я бы заказывал угощение для сценариста Ю. Если бы ты пробовала еду, твои тексты были бы ещё лучше.

Чонмин уткнулась в своё блюдо, чтобы скрыть покрасневшее от смущения лицо. Если бы продюсер был таким, как Кисик, она, наверное, никогда бы не бросила свою работу. Кисик очень обрадовался аппетиту Чонмин, не понимая, почему она на самом деле так быстро ест.

Расставшись с Кисиком, девушка ехала в Ильсан в одиночестве. Её настроение не смогло испортить даже то, что в метро в спешке она запрыгнула в только что прибывший поезд, идущий не прямиком до Ильсана, а только до станции Купхабаль. Когда Чонмин поспешно опустилась на сиденье, оказалось, что она нечаянно придавила подол одежды сидевшего рядом мужчины, но тот лишь доброжелательно улыбнулся ей. В тот день всё ей благоволило. Чонмин перевела дух, не стала включать никакие песни и прислушалась к существующему только сейчас шуму метро.