Инман все шел и шел, и день за днем становилось все холодней, а над головой по-прежнему синели небеса, а впереди простирались опустевшие дороги. К тому же он постоянно менял курс, стараясь обходить стороной не только горные вершины, но и города, и тот путь, который он сам себе проложил через внутренние районы среди разрозненных, далеко отстоящих друг от друга ферм, казался ему достаточно безопасным. Людей ему встречалось очень мало, в основном рабы. Ночи были еще довольно теплые, светила луна, которая сперва достигла полнолуния, а потом стала убывать. Часто попадались стога сена, в которых можно было неплохо переночевать; Инман любил лечь на спину и сколь угодно долго любоваться луной и звездами, ухитряясь даже на какое-то время вообразить себя вольным бродягой, которому ничего во всем мире не страшно.

Дни сливались друг с другом, лишенные событий, хоть он и пытался как-то отмечать в уме особенности каждого из них. Однажды, помнится, он был всерьез озадачен выбором дальнейшего направления. Тогда на дороге ему встретилось так много поворотов, и ни один не был отмечен ни каким-либо указателем, ни хотя бы зарубкой на дереве, так что приходилось то и дело спрашивать дорогу. Сперва он подошел к дому, стоявшему прямо на развилке двух дорог и так близко от них, что его просторная веранда практически мешала проходу. В кресле с прямой спинкой сидела, вытянув ноги, какая-то женщина, выглядевшая крайне усталой. Она, видимо, отдыхала, слегка покусывая нижнюю губу и устремив свой взор куда-то к горизонту, словно была полностью сосредоточена на созерцании некого неведомого великого события. Ее темная юбка свисала до полу, провалившись между коленями, и казалось, что там стоит озерцо тьмы.

– Эта дорога ведет в Солсбери? – спросил Инман.

Женщина продолжала сидеть, положив на колени сжатые в кулаки узловатые руки. Явно намеренная максимально экономить движения и жесты, она в знак ответа лишь приподняла большой палец, направив его в нужную сторону. Впрочем, это движение вполне могло быть просто проявлением нервного тика, поскольку больше ни одна часть ее тела не шевельнулась, но Инман все же последовал в указанном ею направлении.

И через некоторое время наткнулся на седовласого старика, сидевшего в тени камедного дерева. На нем был красивый жилет из желтого шелка, под которым, правда, не было никакой рубашки; жилет был расстегнут, и оттуда свешивалась дряблая стариковская грудь, отвисшая, как у свиноматки. Выставив перед собой вытянутые ноги, он похлопывал себя по ляжке раскрытой ладонью, словно лаская любимого, но проказливого пса. Когда он говорил, речь его казалась скомканной настолько, что почти ничего нельзя было разобрать, кроме гласных звуков.

– Это поворот на Солсбери? – спросил Инман.

– ИИИИ? – сказал старик.

– Солсбери, – повторил Инман. – Мне сюда нужно сворачивать?

– ААААА! – с явной определенностью закивал старец.

Инман двинулся дальше и вскоре увидел в поле человека, убиравшего урожай лука.

– Солсбери? – крикнул ему Инман.

Не произнеся ни слова в ответ, человек вытянул руку в зажатой в ней луковицей, указывая нужное направление.

Еще один день запомнился Инману тем, что над головой у него висело какое-то странное белое небо, а еще в тот день он видел, как ворона умерла прямо на лету – упала прямо перед ним на дорогу, подняв фонтан пыли, с разинутым черным клювом и высунутым серым язычком, словно хотела попробовать землю на вкус. И в тот же день чуть позднее он наткнулся на трех фермерских девчонок в бедных ситцевых платьицах, которые босиком танцевали в дорожной пыли. Заметив Инмана, они перестали танцевать, взобрались на ограду и уселись на самом верху, зацепившись пятками за среднюю перекладину и подтянув грязноватые коленки чуть ли под подбородок. Они смотрели на него во все глаза, но так и не сказали ни слова, когда он, проходя мимо, поднял приветственно руку и поздоровался.

Однажды утром, уже ближе к концу осени, Инман шел через рощу молодых тополей, листья которых уже пожелтели, хотя осенние холода вроде бы еще толком и не начинались. Главный вопрос, который сейчас занимал мысли Инмана: где бы раздобыть еды. Эти месяцы он прожил совсем неплохо, но уже начинал уставать от необходимости постоянно скрываться, голодать и питаться почти исключительно кукурузной крупой и яблоками, да иногда еще крадеными хурмой и дынями. Думая о том, с каким наслаждением он поел бы сейчас мяса с хлебом, он пытался как бы положить на вторую чашу весов тот риск, которому будет вынужден себя подвергнуть, чтобы все это раздобыть. Занятый этими размышлениями, он неожиданно увидел впереди на берегу реки группу женщин, занятых стиркой, и, отступив на опушку леса, стал наблюдать за ними.

Женщины, стоя в воде по щиколотку, отбивали белье на плоских камнях, затем полоскали, выкручивали и развешивали на просушку по ветвям соседних кустов. Некоторые болтали друг с другом и смеялись, другие мурлыкали себе под нос какую-то песенку. Подол юбки каждая предусмотрительно подобрала и, обмотав между ног, заткнула за пояс. Инману они показались сейчас похожими на одетых в восточные панталоны воинов из полка зуавов, которые выглядели странно яркими и праздничными, даже когда их мертвыми телами было буквально усыпано поле битвы. Женщины, не зная, что за ними кто-то наблюдает, задрали свои юбки до самых бедер, и капли воды с мокрого белья, попадая на бледную незагорелую кожу, блестели в солнечных лучах, как масло.

В какой-то иной день эти обнаженные женские ноги могли бы вызвать у Инмана некое душевное волнение, но сейчас его внимание было приковано к тем ивовым корзинкам и узелкам, в которых эти женщины принесли с собой еду. Он видел, что припасы они оставили на берегу, и сперва даже хотел крикнуть и попросить поесть или, может, купить у них какую-то еду, но боялся, что они мгновенно сплотят свои ряды, наберут на мелководье камней и погонят его прочь. И, решив пока не показываться, потихоньку подобрался к самому берегу, прячась за деревьями и валунами. Ему удалось, незаметно высунув руку из-за подгнившего ствола большой речной березы, подтянуть к себе несколько узелков с едой. Он выбрал самый тяжелый и оставил вместо него более чем достаточно денег – ему казалось, что в этот момент особенно важно проявить щедрость.

Инман прошел еще немного по дороге, помахивая узелком с едой, а когда отошел от реки достаточно далеко, остановился, развязал узелок и обнаружил там два больших куска рыбы, явно браконьерской, три вареных картофелины и два плохо пропеченных пирожка.

Пирожки вместе с рыбой? – какое неудачное сочетание, думал Инман. И какая жалкая еда по сравнению с тем мясным обедом, который он себе навоображал.

Однако он все это, разумеется, съел, закусывая прямо на ходу, но через некоторое время – он как раз шел по абсолютно пустынному участку дороги и доедал последнюю картофелину – у него возникло странное ощущение в затылке. Затылок чесался, как если бы кто-то смотрел на него в упор. Инман остановился, огляделся и увидел позади и еще довольно далеко фигуру, которая, впрочем, быстро приближалась. Наспех проглотив остатки картошки, Инман поспешил скрыться за первым же поворотом дороги, а потом сразу свернул в лес, заняв удобную наблюдательную позицию за поваленным деревом.

Вскоре тот человек тоже показался из-за поворота. Он был без шляпы, в длинном сером пальто с хлопающими на ветру полами и со странным глыбообразным кожаным рюкзаком за спиной. В руках у него был посох высотой с него самого. Он шел, опустив голову и помогая себе посохом, и был похож на странствующего монаха из какого-нибудь стародавнего нищенствующего ордена. Когда он подошел ближе, стало ясно, что лицо у него все в ссадинах, порезах и синяках различных оттенков от сине-красного до желто-зеленого. Разбитая губа тоже подживала, но на ней еще виднелась грубая темная корка, и казалось, что у этого человека заячья губа. Белая кожа у него на черепе тоже была вся покрыта шрамами и подживающими ссадинами, между которыми торчали редкие пучки светлых вьющихся волос. Он был так худ, что подвязанные веревкой штаны собрались у него на талии глубокими складками. Но как только этот человек перестал смотреть на дорогу и поднял свои голубые глаза, Инман сразу его узнал, несмотря на многочисленные увечья: это был тот самый проповедник-убийца.

Инман вылез из-за поваленного ствола и крикнул ему:

– Эй, привет!

Тот замер, уставившись на него, а потом воскликнул:

– Великий Боже! Ведь это именно тот человек, которого я искал!

Инман вытащил нож, но пока что держал его острием вниз, да и руку не особо напрягал.

– Если ты искал меня, чтобы отомстить, – сказал он, – то учти: я даже заряд тратить не буду, я тебя прямо ножом и прикончу.

– Ох, нет! Я ведь хотел только поблагодарить тебя. Ведь ты спас меня от смертного греха.

– Да? Так ты, значит, проделал такой дальний путь, чтобы всего лишь сказать мне «спасибо»?

– Нет, я странствую. Стал таким же пилигримом, как ты. Хотя, возможно, я слишком поспешил с выводом, ведь не все, кто странствует, являются пилигримами. Но это неважно. А ты куда направляешься?

Инман, не отвечая, оглядел проповедника с ног до головы, а потом спросил:

– Что это с твоим лицом?

– Когда меня нашли привязанным к дереву – в том самом виде, в каком ты меня и оставил, – и когда была прочитана твоя записка, то люди из конгрегации, возглавляемой дьяконом Джонстоном, содрали с меня одежду и задали мне хорошую трепку. Одежду мою они бросили в реку, а волосы отрезали своими ножами. Наверное, им вспомнилась какая-то часть истории о Самсоне и Далиле. Затем они стали меня гнать, не дав мне и часа, чтобы собрать свои вещи. И буквально выталкивали меня в спину, пинали меня и толкали, а та женщина, на которой я собирался жениться, подошла и плюнула в меня, да еще и Всевышнего поблагодарила, что ей больше не светит стать женой Визи. А мне даже свое мужское достоинство прикрыть было нечем, разве что собственными руками. И они все твердили, чтобы я поскорей убирался из города, иначе они меня голым на шпиле церкви повесят. Да и так было ясно, что мне больше там не жить.

– Да уж, наверное, нет, – кивнул Инман и спросил: – А что с той, другой женщиной?

– А, ты Лору Фостер имеешь в виду? – охотно отвечал Визи. – Ее они тоже из дома выволокли, требуя, чтоб рассказала все, что знает, да только она и двух слов связать была не способна. Зато через некоторое время, когда станет ясно, что она беременна, они ее прямо-таки обожествлять начнут. И, скажем, в течение года она будет на пьедестале, а потом превратится всего лишь в объект сплетен. Ну, а года через два или три замуж выйдет – за какого-нибудь старого холостяка, готового воспитывать ублюдка ради сделки с такой хорошенькой женщиной. Уж она-то сумеет в выигрыше остаться, несмотря на наши отношения. А вот мне пришлось их обеих оставить – и ее, и мою бывшую невесту.

– Оставить! – усмехнулся Инман. – Я вот до сих пор сомневаюсь, правильно ли я поступил, когда оставил тебя в живых!

И, не сказав больше ни слова, он сунул нож в ножны, вернулся на дорогу и двинулся дальше. Однако проповедник нагнал его, пошел рядом и спросил:

– Ты ведь не будешь возражать, если я с тобой пойду? Ты, кажется, идешь на запад?

– Да нет, я как раз буду возражать, – сердито ответил Инман, уверенный, что лучше идти одному, чем в обществе дурака.

Он даже грозно замахнулся, будто намереваясь ударить Визи тыльной стороной руки, но тот не только не убежал и не стал драться, но даже посох не поднял, чтобы парировать удар. Он только сгорбился, точно трусливый пес, привыкший получать пинки, и потому Инман сдержался, так его и не ударив. А про себя рассудил: раз у него не хватает силы воли, чтобы совсем прогнать этого дрянного человека, он просто пойдет дальше, а там будет видно, что из этого выйдет.

Визи тащился рядом, чуть ли не касаясь локтя Инмана, и непрерывно что-то говорил. Он, похоже, трудился с убеждением, что приобретает немалое количество последователей, но сейчас ему больше всего хотелось поскорее избавиться от своего прошлого «я», постепенно передав его Инману. Каждый свой неверный шаг – а их было совершено, по всей видимости, немало – Визи хотелось разделить с ним. В общем, проповедником он оказался убогим; и теперь это, по крайней мере, было очевидно даже ему самому.

– Я сделал весьма малые успехи как священник, – признавался он, – но проповедником я был блестящим. Я спас больше душ, чем у тебя пальцев на руках и ногах. Но теперь я отрекся от проповедничества и направляюсь в Тексас-Сити, чтобы все начать сначала.

– Туда многие стремятся.

– В книге Судей есть одно место, где говорится о том времени, когда в Израиле не было никаких законов, и каждый делал то, что считал правильным. Я слышал то же самое о Тексасе. Это такой островок свободы.

– Да, рассказывают о нем такие сказки, – сказал Инман. – А что ты-то собираешься там делать? Ты что, фермер?

– О нет, вряд ли фермерство мне подходит. Не очень-то я люблю в земле ковыряться. А насчет будущей карьеры я еще не решил. Отчетливого призвания не хватает. Я бы с удовольствием потребовал себе кусок земли размером с южное графство и выращивал там скот, пока мое стадо не разрастется настолько, что можно было бы целый день идти по спинам животных и ни разу на землю не ступить! – заявил Визи.

– И на какие шиши ты собираешься покупать своих первых быка и корову?

– А мне вот это поможет.

И Визи вытащил из-под полы длинный армейский револьвер «кольт», который раздобыл, уже убравшись из своего города.

– Я мог бы потренироваться и стать выдающимся стрелком, – сказал он.

– Откуда у тебя «кольт»? – спросил Инман.

– Жена старого Джонстона узнала, что случилось, и сжалилась надо мной. Она увидела, как я шныряю в кустах, и крикнула, чтобы я подошел к окну, и, пока она ходила в спальню, чтобы собрать для меня этот вот убогий наряд, я высмотрел на кухонном столе револьвер, быстренько влез туда через окно, забрал его и спрятал в траве. А потом, когда уже оделся, незаметно подобрал и взял с собой.

Судя по всему, он был страшно собой доволен – прямо как мальчишка, стащивший с подоконника пирог, который поставили туда, чтобы остудить.

– Вот тогда-то мне в голову и пришла идея стать великим стрелком, – продолжал он. – Такие вещи, как этот револьвер, сами наталкивают человека на всякие хитроумные решения.

И он, держа «кольт» перед собой, все заглядывал ему в дуло, словно ожидал увидеть в темном отверстии свое будущее.

* * *

В тот день Инману и Визи очень повезло с добычей. Они прошли совсем немного, когда увидели в дубовой роще заброшенный дом. Двери дома были распахнуты, окна выбиты, весь двор зарос коровяком, лопушником и индейским табаком. Повсюду вокруг дома виднелись пчелиные ульи. Некоторые были сделаны из полых внутри кусков ствола камедного дерева с просверленными в них отверстиями, сориентированными по стрелке компаса. Другие были из соломы, серые, как старая кровля, и начинавшие гнить, у некоторых уже и крыша внутрь провалилась. Впрочем, несмотря на отсутствие ухода, пчелы на солнышке работали вовсю, прилетая и улетая.

– Если ограбить один из тех деревянных ульев, это будет отличное угощение, – сказал Визи.

– Ну давай начинай, – предложил ему Инман.

– Я очень плохо переношу пчелиные укусы, – сказал Визи. – Прямо-таки весь распухаю. Мне среди пчел вредно находиться.

– Но мед ты есть, конечно, будешь, если я его достать сумею, верно? Ты ведь к этому клонишь?

– Поесть медку нам обоим было бы кстати. Это бы нас здорово подкрепило, дало бы сил продолжить путь.

С этим доводом Инман спорить не мог, так что стал готовиться: опустил закатанные рукава рубашки, заправил края брюк в сапоги, а голову обмотал сюртуком, оставив только щелочку для глаз. Затем подошел к деревянному улью и, сдвинув в сторону крышу, стал вычерпывать мед горстями и заталкивать в свой котелок, пока не наполнил доверху, так что мед даже по стенкам потек. Двигался Инман медленно, осторожно, и жалили его совсем немного.

Затем они с Визи уселись на краешке крыльца, поставили котелок между собой и принялись есть мед полными ложками. Мед был черный, как кофе, собранный с великого множества здешних цветов, и в нем то и дело попадались пчелиные крылья, а еще он сильно загустел, поскольку его вовремя не откачали. Этот мед, разумеется, не шел ни в какое сравнение с тем чистым прозрачным медом от цветущих каштанов, который отец Инмана собирал когда-то в древесных гнездах диких пчел, пока те летали по лесу. Однако и этот мед Инман и Визи ели с огромным удовольствием. Когда мед был почти съеден, Инман вынул обломок сот, откусил и принялся жевать.

– Ты даже соты ешь? – удивился Визи с явным неодобрением.

– А что? Можно подумать, в этом котелке был вареный петух и мы его только что съели, – сказал Инман, продолжая жевать воск.

– Просто от таких вещей у человека и запор может случиться, – неуверенно заметил Визи.

– Да нет, это очень полезно. И, кстати, бодрит, – возразил Инман и сунул в рот еще кусочек, а еще один протянул Визи. Тот без особого восторга взял его и тоже стал жевать. А когда котелок был пуст, Визи сказал:

– Знаешь, а мне по-прежнему хочется есть.

– И будет хотеться, пока ты не вспугнешь и не подстрелишь какую-нибудь дичь, – сказал Инман. – Только нам идти нужно, а не охотиться. Ничего, такой способ путешествовать быстро наденет уздечку на твой аппетит.

– Некоторые считают, что лучший способ прийти к согласию с собой – это добраться туда, где нет ничего, к чему ты стремился, где ты разом весь свой аппетит и потеряешь, – сказал Визи. – Хотя это чистой воды безумие. На самом деле согласие с собой – это в широком смысле способность уговорить себя и заставить себя поверить, что Господь не покарает тебя слишком сильно за то, что ты пошел на поводу у собственных потребностей. Я мало видал таких, кому нравится верить, будто в День Страшного Суда луна обратится в кровь. И мне кажется, что подобным верованиям вообще не стоит придавать особого значения.

Инман спрыгнул с крыльца и решительно двинулся по дороге дальше. Они с хорошей скоростью шли примерно час, пока дорога не превратилась в каменистую тропу, которая сперва перевалила через очередной холм, а затем привела их на берег извилистого ручья, вдоль которого они некоторое время и следовали. Ручей этот, зародившись где-то на вершине горы, стекал вниз как бы порциями, образуя небольшие волны с белыми гребешками, которые быстро опадали и образовывали то спокойные излучины, то даже маленькие заводи, вокруг которых террасами поднималась холмистые берега; вообще-то, если не обращать внимания на частности, этот ручей вполне можно было бы считать даже настоящей горной речкой. Даже влажная земля вдоль его русла была пропитана, как казалось Инману, ароматами гор, вечнозеленых кустарников и гнилой листвы. Он даже Визи об этом сказал.

Тот принюхался, откинув назад голову, и заявил:

– Воняет, как из чьей-то задницы!

Инман даже комментировать не стал. От усталости мысли его двигались как-то вразнобой, а взгляд был неизменно прикован к светлой нитке воды рядом с тропой. Русло, проложенное ручьем, как и эта тропа, петляло, точно свиные кишки, отыскивая путь в нижние земли. Инман прочел достаточно книг, чтобы понимать, что сила притяжения в идеале должна действовать по прямой. Однако, глядя на этот ручей и на то, какой извилистый, змеиный путь он прокладывает вниз по склону, Инман подумал, что подобные заключения насчет идеальной силы притяжения попросту ни на чем не основаны. Повороты ручья как бы свидетельствовали о том, насколько каждое его движение должно быть согласовано со сложным рельефом данной местности и насколько это не зависит от собственных предпочтений ручья.

Когда ручей достиг относительно плоского равнинного участка, его характер несколько смягчился, а сам он стал похож на самую обыкновенную речушку, разве что чуть получше грязной канавы, но более не проявляющую тех свойств, которые Инману только что почудились в горном ручье. И тут вдруг Визи остановился и сказал:

– Ого! Посмотри-ка вон туда.

Инман посмотрел и увидел в ручье, который стал довольно глубоким, но настолько узким, что его можно было запросто перепрыгнуть, гигантского сома-усача, похожего на оглоблю в воловьей упряжке, только длиннее и намного толще. Если честно, сом показался ему здоровенным, как бочка. Морда у него была на редкость безобразная – глазки крошечные, бледные усищи свисают из пасти, шевелясь в текучей воде, а нижняя челюсть словно отодвинута назад, чтобы удобней было всасывать всякую придонную дрянь. Спина у сома имела зеленовато-черный оттенок и казалась какой-то шершавой. Хотя эта рыбина и выглядела не такой чудовищной, как тот монстр, что, по представлению Инмана, плескался тогда в мутных водах разлившейся реки Кейп Фейр, но все же выглядела здоровущей, и встреча с ней в воде могла окончиться весьма прискорбно, если бы эта тварь была способна развернуться в таком узком пространстве, но для этого ей, наверное, нужно было бы иметь посреди туловища нечто вроде дверного шарнира.

– Вот была бы отличная жратва! – прошептал Визи.

– Но у нас никакого снаряжения нет, – возразил Инман.

– Да уж! Я бы сейчас все отдал за удочку, леску и крючок покрепче с насаженным на него хорошим комком пшеничного хлеба.

– Ну что ж, ничего этого у нас нет, – сурово отрезал Инман, у которого подобный равнинный способ рыбной ловли вызывал отвращение. Он сделал всего лишь один шаг, намереваясь идти дальше, и рыбина, испугавшись его тени на воде, развернулась и стала подниматься вверх по течению ручья.

Визи покорно последовал за Инманом, однако все время оглядывался и смотрел вслед сому, явственно давая понять, что обиделся, и через каждые сто шагов повторяя: «Да уж, большая была рыбина!»

Они прошли не больше полумили, когда Визи остановился и заявил Инману:

– А все же я непременно должен заполучить этого сома! – Он тут же развернулся и рысцой побежал по тропе в обратном направлении. Инман нехотя последовал за ним, хотя и шагом. Подойдя к тому месту, где они видели рыбину, Визи свернул в лес и помчался вперед, делая круг, чтобы через некоторое время снова выйти к ручью, но значительно выше по течению. Инман внимательно наблюдал, как Визи принялся разыскивать в лесу старые подмокшие ветки и стаскивать их в ручей. Там он складывал их в аккуратную кучу, да еще прыгал на них, желая утрамбовать, и вскоре у него получилось некое подобие плотины. Надо сказать, страшно колючей.

– Ты что это затеваешь? – спросил Инман.

– Погоди, сам увидишь, – бросил в ответ Визи и снова ринулся в лес.

Затем, вновь описав по лесу круг, он вышел к тому месту в нижнем течении ручья, где, по его предположениям, должна была находиться рыбина, прыгнул в ручей и стал подниматься вверх по течению, пиная и разгребая воду ногами. Сома он не видел, но чувствовал, что рыбина там, и гнал ее перед собой прямо к плотине.

И вскоре Инман действительно увидел, как сом тычется носом в колючие ветки, пытаясь найти проход. Визи сорвал с себя шляпу, бросил ее на берег, добрался по воде до сома и, всю свою верхнюю часть погрузив в воду, обхватил его руками и вытолкнул на берег. Рыба и человек с плеском вылетели из воды, которая так и лилась с них ручьями. Визи крепко сжимал сома в объятиях, сцепив руки на отвратительном белом брюхе рыбины. Сом сражался изо всех сил. Он бил Визи по голове своей лишенной шеи башкой, хлестал его усами по лицу, а затем вдруг, изогнувшись подобно огромному луку, вырвался у него из рук, подпрыгнул и снова ушел под воду.

Визи стоял на берегу, со свистом всасывая воздух. Все лицо у него было исполосовано длинными красными царапинами в тех местах, где сом хлестал его своими усищами, а руки были изрезаны спинными плавниками. Тем не менее он снова прыгнул в воду и снова вытащил рыбину из воды. Борьба продолжилась до следующего прыжка сома в воду, однако Визи не оставлял усилий, предпринимая все новые попытки, и в итоге оба, он и рыба, устали настолько, что едва могли пошевелиться. Измученный Визи выбрался из ручья, уселся на берегу и предложил Инману:

– Может, теперь ты в ручей спустишься и попробуешь его вытащить?

Инман нашарил на бедре свой револьвер «лё-ма» и выстрелил сому в голову. Еще с минуту тот метался, потом, наконец, затих, и Визи восторженно выдохнул:

– О Господи!

Привал они устроили прямо там же, на берегу ручья. Визи предоставил Инману полную свободу, так что тот и костер сложил, и огонь поддерживал, и еду готовил. Сам Визи, очевидно, умел только говорить без умолку и есть. Когда Инман вспорол сому брюхо, то среди прочего обнаружил у него в желудке молоток для чеканки и проглоченного целиком зимородка. Он отложил это в сторонку на плоский камень. Затем срезал шкуру с части спины и бока и вырезал кусок филе. Среди прочих припасов в рюкзаке у Визи нашелся кусок свиного жира в вощеной бумаге, который Инман растопил на сковороде, затем нарезал филе на куски, обвалял их в кукурузной муке грубого помола и поджарил до коричневой корочки. Пока они ели, Визи все посматривал на тот плоский камень, где лежали проглоченная птица и молоток, и вслух размышлял насчет особенностей соминой диеты.

– Как ты думаешь, он этот молоток давно проглотил? Может, его рукоятку желудочные соки растворить успели? – спрашивал он.

– Возможно, – сказал Инман. – Я про сомов и не такое слышал.

А вот с зимородком была загадка. Единственное удовлетворительное объяснение, которое сумел придумать Инман, – это то, что рыба куда более высокого класса, например, форель, выскочив из воды, сумела схватить птицу, сидевшую на нижней ветке дерева, росшего на берегу ручья, и вскоре погибла, а потом этот сом просто всосал и форель, и птицу; форель он быстро переварил, а зимородок пока остался.

Они пировали целый вечер, пока не доели все роскошное филе и весь жир, в котором оно жарилось. А потом стали просто отрезать кусочки рыбы, надевать их на зеленые прутики и поджаривать без жира над горячими углями. Визи все говорил и говорил, а когда уставал излагать свою собственную историю, пытался вынудить Инмана рассказать о себе, задавая бесконечные вопросы о том, откуда он родом, где его дом, куда он направляется и где был до этого. Но в ответ получал максимум одно-два слова. Инман просто сидел у костра по-индейски и смотрел на огонь.

– Мне кажется, ты получил почти такой же тяжкий удар, как бедолага Легион, – в итоге пришел к выводу Визи и рассказал Инману историю некого человека по имени Легион, чью израненную душу сумел исцелить и утешить Господь. Этого человека Иисус увидел голым, сторонящимся людей и скрывающимся от них в диких краях; он, скрежеща зубами и ломая их, грыз могильные камни и резал себя их острыми обломками. Одичавшим безумцем он стал в результате какой-то жизненной неудачи. А те немногие мысли, что у него еще сохранились, тоже отличались нездоровьем.

– Его всегда, днем и ночью, можно было найти в горах, среди могил, где он рыдал и завывал, как брошенный пес, – продолжал свой рассказ Визи, – и однажды, услышав о нем, Иисус пришел к нему и сумел мгновенно его исправить, и он вскочил с земли, выпрямился, словно в него выстрелили зарядом соли, и пошел домой как заново рожденный[19].

И, поскольку Инман все продолжал молчать, сидя в прежней позе, Визи вдруг выпалил:

– А я знаю, что ты дезертир и с фронта сбежал! Таким образом, мы с тобой оба беглецы.

– Но это никак нас не объединяет, – возразил Инман.

– Я для военной службы совсем не пригоден, – сказал Визи.

– Это и дураку ясно.

– Да нет, я хотел сказать, что меня доктор признал негодным к отправке на фронт. А я еще у него поинтересовался, многого ли мне для этого не хватает.

– О, тебе вообще очень многого не хватает, – заметил Инман.

– Ну, вот же черт! Я так и знал.

– А хочешь, я тебе скажу, чего тебе в первую очередь не хватает? Послушай мою историю и попытайся понять, какую пользу может порой принести один печальный проповедник.

История, которую он поведал Визи, была связана с тем взрывом в Питерсберге. Полк Инмана тогда стоял рядом с тем отрядом из Южной Каролины, который взорвали федералы, сделав подкоп. Инман в тот момент находился в укрытом плетнями окопе и жарил ржаную муку, чтобы сварить из нее котелок той бурды, которую они все называли «кофе». И вдруг совсем рядом с их позициями, справа от Инмана земля словно вспучилась, а потом взлетела в воздух вместе с кусками человеческих тел. Его тогда всего засыпало, а возле него упал кусок человеческой голени вместе с сапогом, и он увидел, как в их окоп с дальнего конца спрыгнул какой-то человек и бросился к нему с криком: «Должно быть, черти в аду празднуют!»

Справа и слева от Инмана по траншеям отступали от образовавшегося провала люди, ожидавшие следующей атаки федералов, однако все довольно быстро поняли, что федералы, сперва действительно ринувшиеся к созданному гигантским фугасом кратеру, сами оказались потрясены тем, что натворили с помощью нового оружия, и с ужасом взирали на новый ландшафт, словно созданный нечистой силой.

Очень быстро опытные образцы мортир были размещены по краям образовавшегося кратера, но зарядили каждую лишь полутора унциями пороха, потому что выстрелить требовалось всего на расстояние пятидесяти футов – туда, где федералы столпились, как молодые свиньи в загоне, ожидающие удара молотком промеж глаз. Выстрелами из мортир многих там буквально разнесло на куски. А уж после этого в атаку был послан полк Инмана. Они спустились на дно образовавшегося кратера, и после артобстрела там творилось нечто уж вовсе невообразимое. Это была война в самом древнем, примитивном понимании этого слова – казалось, сотни человек загнали в пещеру, поставили там плечом к плечу и велели им убивать друг друга. Там и места-то не было ни для стрельбы, ни даже для того, чтобы просто перезарядить ружье, так что ружьями они в основном пользовались как дубинками. Инман видел, как один юный барабанщик разбил об голову какого-то человека ящик с патронами. Федералы, пожалуй, даже и отпор-то давать не особенно стремились. Повсюду под ногами валялись мертвые тела и части тел, поскольку многие оказались разорванными на куски во время взрыва и последующего артиллерийского обстрела; земля была скользкой от крови, и от нее исходил ужасный запах влажных вывороченных наружу человеческих внутренностей. Над головой нависали земляные стены кратера, и вверху виднелся лишь маленький кружок неба, как если бы только это и осталось от мира, однако было ясно, что и там, в этом внешнем мире, повсеместно идут сражения. И там убивают каждого, кто не успел убежать.

– Вот какую полезную для себя вещь ты пропустил, – сказал Инман. – Ну что, жалеешь?

А потом он расстелил свою постель и тут же уснул. Утром на завтрак они снова нажарили себе рыбы, потом поджарили еще несколько кусков про запас и взяли с собой, чтобы пообедать, но оказалось, что даже после этого рыбы там все еще оставалось больше, чем они сумели съесть. И на верхних ветвях гикори уже сидели и ждали поживы три вороны.

* * *

На следующий день после полудня собрались тучи, подул ветер, а затем полил сильный ровный дождь, явно имевший намерение затянуться надолго. Инман и Визи так и шли под дождем, тщетно высматривая хоть какое-то убежище. Визи все время тер шею сзади и жаловался на пронзительную головную боль, якобы явившуюся результатом того, что Инман еще утром треснул его ступицей колеса, заставляя встать на колени.

Случилось это вот как: они зашли в сельский магазин весьма заброшенного вида, чтобы купить еды, и как только переступили порог, Визи вытащил свой «кольт» и велел хозяину опустошить кассу. Инман тогда схватил первое, что попалось ему под руку – ступицу, лежавшую на полке у двери, – и сбил Визи с ног. «Кольт» с грохотом пролетел по деревянному полу и затормозил, наткнувшись на мешок с кукурузной крупой. Визи упал на колени, пребывая в полуобморочном состоянии, но тут его вдруг одолел приступ кашля, благодаря чему сознание к нему полностью вернулось. Лавочник посмотрел на Визи, потом на Инмана и, удивленно подняв бровь, спросил: «Ну и какого черта?»

Инман быстро извинился, подобрал пистолет, схватил Визи за воротник пальто, поставил его на ноги и выволок на крыльцо, а сам вернулся в лавку, чтобы купить продукты. Однако лавочник успел вытащить ружье и спрятался за прилавком, держа дверь на мушке.

– Ступайте прочь, – сказал он Инману. – У меня в кассе и тридцати центов не наберется, но я все равно убью любого, кто попытается их отнять.

Инман вытянул перед собой руки ладонями вверх и сказал, попятившись:

– Да он же просто дурак!

И вот теперь они тащились под дождем, а Визи все время ныл и требовал остановиться и отдохнуть, хотя бы на корточках под сосной посидеть, но Инман на его нытье не реагировал и шел вперед, завернувшись в свою подстилку для спанья и высматривая хоть сколько-нибудь подходящий сарай или амбар. Но ничего такого им не попадалось, зато чуть позже им встретилась толстая старая рабыня, сделавшая себе огромную шляпу довольно сложной конструкции из больших, как лопухи, листьев катальпы, и теперь шла совершенно сухая, словно под зонтом. Старуха моментально догадалась, что перед ней парочка жалких промокших дезертиров, и сказала, что они, вероятно, смогут найти приют чуть впереди, и хозяину этого места абсолютно наплевать на войну, так что никаких вопросов он задавать не будет.

И правда, примерно через милю они вышли к этому благословенному месту – к чему-то вроде постоялого двора с конюшней. Собственно, это была дорожная станция, где возницы меняли лошадей, а путники обретали временное убежище. Центром постоялого двора была затрапезная таверна с низенькой крытой дранкой пристройкой. Таверна, выкрашенная в цвет ржавчины, пряталась в тени двух раскидистых дубов. Скотопромышленники со своими свиньями, коровами и гусями ночевали здесь в довоенные времена, когда все основные дороги с заставами, на которых взимался подорожный сбор, были буквально забиты животными, как и рынки, устроенные вблизи железной дороги. Но те благословенные времена казались теперь утраченным раем, и убогие загоны вокруг постоялого двора практически пустовали, зарастая сорной травой.

Инман и Визи подошли к дверям и попытались войти, но оказалось, что двери заперты на засов, хотя внутри явственно слышались голоса. Они постучались, и в щели мелькнул чей-то глаз, засов был отодвинут, и они вошли. Это был настоящая дыра, сырая, без окон, зато с очагом, являвшимся единственным источником света. В воздухе висела вонь от грязной мокрой одежды и немытых волос. Глаза Инмана и Визи еще не успели привыкнуть к полутьме, но проповедник тут же вылез вперед, сияя такой улыбкой, словно оказался на знакомой территории и ожидает тут встретить друзей. Поскольку под ноги он себе не глядел, то вскоре споткнулся о какого-то старика, сидевшего на низенькой скамейке, и сшиб его на пол. Тот, естественно, радости не выказал и громко выругался: «Чтоб тебя черти съели!», чем вызвал одобрительное ворчание каких-то неразличимо темных фигур, сидевших за столами. Инман схватил Визи за плечо, сунул себе за спину, поднял перевернутую скамейку и помог старику снова на нее усесться.

Они отыскали свободное местечко, и, когда их глаза немного привыкли к темноте, им стало видно, что недавним пожаром в углу помещения насквозь прожжена крыша, а образовавшаяся дыра так и осталась не залатанной, и теперь дождь сквозь нее лил почти с той же силой, что и снаружи. Промокшим постояльцам, даже стоя у самого огня, не удавалось толком ни согреться, ни просушить одежду, хотя очаг был большой и занимал почти весь дальний конец комнаты, и легко было себе представить, какой жар, должно быть, исходил от него в былые времена, когда огонь в нем пылал вовсю. Теперь же горевший в нем огонек можно было запросто потушить, накрыв попоной.

Через пару минут из задней комнаты появилась какая-то чернокожая шлюха, здоровенная, как мужик. В одной руке у нее была бутылка, в другой – пять височных стаканов, которые она держала, запустив внутрь свои толстые пальцы. Инман заметил у нее над правым ухом воткнутую в густые спутанные волосы опасную бритву с красной ручкой. На ней был кожаный фартук, плотно обхватывавший ее обширную талию, и серое платье с весьма откровенным вырезом и отчасти расстегнутыми пуговицами, так что можно было сколько угодно любоваться ее пышным бюстом. Когда она проходила через комнату, каждый из присутствующих мужчин повернул голову, чтобы рассмотреть не только ее полуобнаженную грудь, но и очертания ее пленительных бедер, отлично различимые сквозь тонкую ткань платья. Платье к тому же было коротковато, так что на виду были и ее крепкие мускулистые икры. Она была босая, ступни перепачканы землей. Кожа у нее, правда, была черной, как печная сажа, но в целом выглядела она очень неплохо – во всяком случае, для тех, кого подобные размеры не только не смущают, но даже вызывают аппетит. Негритянка ходила по комнате, наполняя стаканы, а потом подошла к столу Инмана, поставила перед ним два чистых стакана, наполнила их, затем подтащила стул и уселась с ним рядом, так широко расставив ноги, что под задравшейся юбкой на внутренней стороне бедра Инман заметил у нее бледный шрам от удара ножом, тянувшийся от колена вверх и исчезавший в складках ткани.

– Джентльмены, – сказала она, с улыбкой разглядывая их и прикидывая, какую выгоду можно здесь получить. У нее были красивые ровные белые зубы и темные синеватые десны. Проповедник, моментально осушив свой стакан, снова протянул его женщине, не сводя глаз с ложбинки между ее грудями. Она снова наполнила его стакан и спросила: – Как тебя зовут, золотце?

– Визи, – сказал он, – Соломон Визи. – И одним глотком прикончил вторую порцию виски, по-прежнему не в силах оторвать взгляд от этих могучих и соблазнительных холмов плоти. Он дрожал всем телом и явно не мог справиться с охватившим его сильнейшим приступом похоти.

– Ну, Соломон Визи, – сказала женщина, – и что ты имеешь сказать о себе?

– Не особенно много.

– Похоже, ты прав. Выглядишь-то ты не очень. Хотя особого значения это не имеет. И что ты готов отдать, чтобы провести время там, в задней комнате, с Большой Тилди?

– Очень многое! – сказал Визи с такой искренностью, на какую только может быть способен мужчина.

– Но вот в чем вопрос: есть ли у тебя это «многое», чтобы его отдать? – резонно заметила она.

– О, на сей счет можешь не беспокоиться.

Тилди перевела взгляд на Инмана и спросила:

– Хочешь пойти с нами?

– Нет уж, идите вдвоем, – отказался он.

Однако уйти они не успели: в противоположном конце комнаты встал какой-то тип в грязной кожаной куртке и, звеня шпорами, подошел к ним. Он положил руку Тилди на плечо, и стало видно, что он изрядно пьян, а на виске у него какая-то красная шишка. Инман первым делом, естественно, проверил, вооружен ли он. Оказалось, что да: на одном бедре револьвер, на другом – здоровенный нож в ножнах, а с ремня свисает еще какая-то самодельная дубинка. Глядя на Тилди сверху вниз, пьяный потребовал:

– Идем-ка со мной, Большая. Там кое-кто из настоящих мужчин хочет с тобой парой слов перекинуться. – И он потянул ее за плечо.

– У меня тут свои дела, – сказала она.

Тип глянул на Визи и усмехнулся.

– С этим мальчишкой, что ли? Так он тут пока и права слова не имеет.

Услышав это, Визи вскочил, выхватил из-под полы свой «кольт» и прицелился наглому типу прямо в живот. Но действовал он все же чересчур медленно, так что не успел он прицелиться, как его противник выхватил свой револьвер и, резко выбросив вперед руку, ткнул им Визи чуть ли не в нос.

Рука Визи неуверенно дрогнула и чуть опустилась, так что если бы он сейчас выстрелил, то прострелил бы этому типу ступню.

– Убери оружие, – велел ему Инман.

Оба противника скосили глаза в его сторону, и Тилди моментально выхватила у Визи револьвер, а пьяный тип смерил Визи взглядом и поджал губы.

– Ах ты, дерьмо собачье, – сказал он Тилди. Потом опять повернулся к Визи и пояснил: – Учти, это ведь она сейчас твою задницу спасла, не то я б тебя уже положил, а если б я тебя безоружным пристрелил, мне бы пришлось по закону за это ответить.

И тут Визи заявил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я хочу получить обратно свой револьвер.

– Кому-то явно пора заткнуться, – сказал ему Инман, не сводя глаз с красной шишки на виске у пьяного типа.

– И не подумаю! – возмутился Визи.

Инман промолчал, а тот тип, явно не желая закруглить ссору, все продолжал целиться Визи в голову, потом, размахивая револьвером у него перед носом, сообщил:

– Придется, видно, мне тебя все-таки не пристрелить, а попросту треснуть этим револьвером по башке.

– Эй! – окликнул его Инман.

Пьяный тип скосил глаза и увидел, что Инман выложил на стол свой «лё-ма» и спокойно придерживает его рукой.

Затем указательным пальцем свободной руки Инман показал, в какую сторону этому типу следует отойти.

Пьяница некоторое время с изумлением смотрел на револьвер Инмана, и чем дольше он на него смотрел, тем спокойней держался Инман. Наконец его противник сунул свое оружие за пояс и, бормоча ругательства, отошел от их стола, пересек помещение и, прихватив с собой приятелей, вышел за дверь.

– Давай-ка его сюда, – велел Тилди Инман, и она послушно протянула ему «кольт». Засунув револьвер за ремень брюк, Инман повернулся к Визи: – Ты что, хочешь, чтобы нас обоих прикончили?

– Ничего я не хочу! – возмутился Визи. – Но ведь их же было двое на одного!

– Ничего подобного. И не надейся, что я буду тебя прикрывать.

– Ну, ты же только что прикрыл.

– Все равно впредь на это не надейся. Следующему такому типу я, вполне возможно, позволю с тобой расправиться.

Визи только ухмыльнулся в ответ:

– По-моему, никому ты ничего такого не позволишь.

И тут они с Тилди дружно встали и двинулись к двери в заднюю комнату, при этом Визи тщетно пытался обнять свою даму за тот еле заметный прогиб, что заменял ей талию. Инман передвинул свой стул вплотную к стене, чтобы к нему нельзя было подойти сзади, и показал свой пустой стакан какому-то человеку в фартуке, вероятно хозяину заведения. Тот сразу все понял и принес бутылку.

– Какой большой у вас очаг, – сказал ему Инман.

– Летом мы его белим, стелим на нем постель и спим там. Летом это самое холодное место для спанья, – охотно объяснил тот.

– Это правильно, – сказал Инман.

– Обедать будешь?

– Обязательно. Я в последний раз обедал в лесу несколько дней назад.

– Ладно. Все будет готово часа через два, – заверил его хозяин.

Под конец дня в таверне появилось еще несколько путников. Пара стариков везла в ближайший город на рынок полную повозку овощей. Затем на постоялый двор забрел седовласый бродячий торговец с тележкой, нагруженной сковородками, кастрюльками, мотками лент, жестяными кружками, пузырьками из коричневого стекла с настойкой опия и другими настойками на травах. Еще несколько бродяг заглянули, чтобы поесть и выпить. Все вновь прибывшие собрались за одним длинным столом и вели за выпивкой совместную беседу, с ностальгией вспоминали славные былые времена. Один сказал: «Ох, какие стада коров мне тут доводилось на рынок гнать!» Второй рассказал, какое невероятное множество гусей и уток пешим порядком отправляли на рынок и как каждые несколько дней пути приходилось окунать птичьи лапки в горячий деготь, а потом в песок, чтобы на лапках образовалась корочка и птицы не стирали себе кожу. Короче, каждому хотелось рассказать свою давно припасенную историю.

Инман, однако, к ним не присоединился, а так и просидел один всю вторую половину дня в сухом конце помещения, попивая коричневатый напиток, который хозяин заведения гордо именовал «бурбоном», хотя в нем отсутствовали абсолютно все компоненты и свойства настоящего «бурбона», за исключением алкоголя. Он с раздражением смотрел на бессмысленно горевший огонь в противоположном конце комнаты, практически не обращая внимания на присутствующих. Зато те, что собрались за длинным столом, довольно часто поглядывали в его сторону, и в их взглядах сквозила явная тревога. Собственно, по их лицам Инману было совершенно ясно, каким ужасным человеком он им кажется: запросто возьмет да и пристрелит любого ни за грош.

Инман уплатил пять долларов Конфедерации за разрешение переночевать на сеновале и еще пять – за ужин, который ему наконец принесли. Ужин был небогат: миска темного рагу из кролика и курицы, наполненная чуть выше половины, и изрядный кусок кукурузного хлеба. Даже если учесть почти полную бесполезность южных денег, цена такого угощения была все-таки непомерно высока.

После ужина Инман немного постоял в меркнувшем сумеречном свете под навесом в дверях конюшни, размещенной позади постоялого двора и крытой дранкой. Прислонившись к коновязи, он смотрел, как падают тяжелые капли дождя на стоявшие во дворе повозки и на дорогу. Дождь этот был принесен холодным северным ветром. С балок в конюшне свисали два фонаря, но исходивший от них свет словно растворялся в льющейся с неба воде, так что проку от него было мало, разве что становились видны поблескивавшие в нем лужи да окружавшие фонарь предметы воспринимались на редкость контрастно, но и на редкость мрачно, поскольку свет как бы выхватывал из темноты все их выступающие части и грани. Дождь мерно молотил по скату крыши, и Инману вдруг вспомнилось замечание Лонгстрита по поводу сражения под Фредериксбергом – насчет того, что «федералы падают на землю, как капли дождя с козырька крыши», – и он про себя возразил: «Да нет, ничуть не похоже, ничего общего».

Бревна, из которых был сложен постоялый двор, были старыми, зернистыми на ощупь, и на ладони даже при такой влажности оставался слой какого-то порошка или пыли. В открытом загоне на той стороне дороги стояли, понурившись под дождем, две абсолютно мокрые лошади. Их более удачливые товарки были помещены в стойла в конюшне, но эти, в стойлах, были готовы укусить каждого, кто пройдет мимо. Инман сам видел, как кобыла цвета прибрежной глины тяпнула одного из стариков, везших на рынок овощи, когда тот мимо нее шел в свою комнату, и откусила у него на плече кусок плоти размером с грецкий орех.

Подождав еще немного и полюбовавшись почти невидимым в темноте пейзажем, Инман решил, что ждать больше нечего, надо ложиться спать, а завтра пораньше встать и двинуться дальше. Он влез по лестнице на чердак и обнаружил, что там уже устроился тот седовласый торговец (остальные, видимо, заплатили за нормальные постели), притащив с собой целую кучу всяких мешков и коробок. Инман свалил свои вещи в угол под свесом крыши и вытянулся на сене, постаравшись оказаться за пределами желтого светового круга, который отбрасывала масляная лампа, прихваченная стариком из таверны. Лампа висела на цепи, надетой на длинный гвоздь, торчавший из потолочной балки.

Инман видел, как этот старик, устроившись в кругу колеблющегося света, стащил с себя сапоги и носки и стал приводить в порядок стертые ноги, покрытые кровавыми пузырями и на пятках, и на пальцах. Из кожаного футляра старик извлек ланцет. В полированной стали острого хирургического инструмента отражался свет фонаря, и ланцет сверкал в полутьме, точно золотой зуб. Склонившись над истерзанными ногами и решительно действуя ланцетом, старик по очереди вскрывал каждую мозоль и выпускал оттуда розоватую жидкость, слегка нажимая пальцами. Затем он снова обулся, сказал с удовлетворением:

– Ну вот и готово! – и вытер пальцы о штаны, потом встал, сделал несколько осторожных шагов по сеновалу и вынес окончательный приговор: – Сойдет.

– Ты, должно быть, как и я, долго шел пешком? – с пониманием заметил Инман.

– Да, долго.

Старик вытащил из кармана сюртука часы и недоверчиво уставился на циферблат, а потом даже постучал по нему косточкой пальца и поднес часы к уху.

– Всего-то шесть часов, – сказал он. – А я был уверен, что сейчас гораздо позже.

Он снял лампу с гвоздя, поставил ее на пол и тоже улегся на кипу сена. С минуту оба лежали молча, слушая, как дождь молотит по дранке, словно напоминая им, какие это все-таки замечательные вещи – прочная крыша над головой и теплый сеновал, полный сухого сена. Желтый круг света делал просторный чердак над конюшней более уютным, но остальное пространство за пределами светового круга тонуло в непроницаемой тьме; свет лампы как бы замыкал вокруг них часть этого пространства, делая ее более тесной, но и более похожей на настоящее жилище. Было слышно, как внизу в стойлах переступают копытами лошади, как они дышат и фыркают. И откуда-то издалека доносился негромкий, усыпляющий людской разговор.

Старик, порывшись в своих пожитках, вытащил большую оловянную фляжку, отвинтил крышку, сделал добрый глоток и протянул фляжку Инману.

– Это спиртное я в Теннесси купил, – сказал он.

Инман тоже с удовольствием глотнул. Виски оказался хорош – с привкусом дымка, кожи и прочих необходимых вещей, и цвет у него был правильный – золотисто-коричневый, богатый.

А дождь все усиливался, и ветер тоже усилился, свистя в дранке, и темнота стала еще гуще. И доски поскрипывали. И свет подпрыгивал и мигал на сквозняке. Неспокойная выдалась ночь, и непогоде, похоже, не видно было конца. А Инман с торговцем все пили под гром и вспышки молний, лежа на сене, и рассказывали друг другу истории о своем изгнании и жестоких скитаниях.

Инман выяснил, что торговца этого зовут Одел, и, приглядевшись, понял, что тот далеко не стар, хотя волосы у него действительно были белы, как гусиный пух. Пожалуй, на свете он прожил лишь немногим дольше Инмана.

– Жизнь у меня была нелегкая. Ох, нелегкая! – сказал Одел. – Не думай, я ведь не всегда был таким, как сейчас. Я родился в богатой семье и с полным правом должен был унаследовать хлопковую плантацию, а также плантацию индиго в южной Джорджии. Огромное состояние. И теперь я могу, наверное, в любой момент стать богачом, потому что отец мой очень стар. А может, уже и умер – старый стервятник, – только я этого не знаю. В любом случае все это должно было бы стать моим. А земли у отца было больше, чем нужно; я никогда и не задумывался, сколько там в действительности акров. Плантации тянутся миль на десять в один конец и миль на шесть – в другой. И ниггеров в хозяйстве больше, чем нужно, не всегда и полезную работу для них найдешь. И все это мое.

– Так почему тебя-то там нет? – спросил Инман.

Ответ на его вопрос оказался столь сложен, что занял большую часть вечера, а когда в лампе кончилось масло, Одел уже в темноте дорассказал мрачную историю своей безрассудной любви. У него было счастливое детство. Его, старшего сына в семье, воспитывали и учили так, чтобы он в будущем взял управление плантациями в свои руки. И тут случилось непредвиденное: двадцатилетним юношей Одел самым неподобающим образом влюбился в цветную служанку, в рабыню по имени Люсинда, и любовь эта, по его собственным словам, была практически близка к сумасшествию, хотя буквально все вокруг считали, что уже одно то, что он влюбился в такую девушку, – это явный признак душевного нездоровья. Во‐первых, она была взрослой женщиной двадцати двух лет, а во‐вторых, окторонкой, то есть в ее жилах текла одна восьмая негритянской крови, а потому кожа у нее была не намного темнее цвета дубленой шкуры косули. О, она была его желтой розой!

Проблему осложняло еще и то, что Одел уже успел жениться на дочери столь же богатого, как его отец, плантатора, второго по знатности в их графстве. Дело в том, что его перспективы в жизни были столь блестящи, что ему предлагался богатейший выбор невест как из ближних, так и из дальних округов. Но в жены он выбрал маленькую хрупкую девушку, склонную к приступам нервного переутомления и в таких случаях вынужденную дни напролет проводить в полуобморочном состоянии на кушетке в гостиной. Однако невеста его была очень красива – именно ее нежная прозрачная красота и пленила Одела, – и он решил на ней жениться. Однако после свадьбы, как только он снял с нее охапку кринолинов, оказалось, что под ними больше почти ничего и нет. Она была так тонка и слаба, что там не только рукам, но и мысли его не за что было уцепиться и не уходить в сторону.

Вся семья жила в большом доме – Одел, его молоденькая хрупкая жена, его родители и его брат с сестрой. Обязанностей по хозяйству у Одела особых не было, ибо отец его еще не достиг той критической точки, когда был бы готов поступиться хотя бы частью своей власти. Хотя и его отец никаким особым мастерством в управлении своими земельными владениями не обладал; его главным достижением в жизни стало то, что он активно предпочитал абсент виски после того, как молодым человеком побывал во Франции.

Поскольку Оделу было почти нечем занять свои изнывающие от безделья мозги, он читал книги Вальтера Скотта, в холодные месяцы охотился, а в теплые – рыбачил. Проявлял он также и некоторый интерес к разведению лошадей. Но в целом чах от скуки.

Люсинда появилась у них в доме в результате сложных выигранных пари, которые его отец заключал в течение всей осенней охоты на медведей, и ежевечерней игры в карты. Хозяев за это время поменяли не только Люсинда, но и целое стадо свиней, несколько семейств чернокожих рабов, отличная верховая лошадь, свора охотничьих собак и отличное английское ружье. В тот день, когда предыдущий хозяин Люсинды передал ее отцу Одела, в руках у нее был лишь узелок не больше тыквы, в который были тщательно увязаны все ее личные вещи.

Люсинду отправили помогать на кухне, там-то Одел ее впервые и увидел. Он как-то зашел туда и в тот же миг насмерть влюбился в хрупкую черноту ее волос, в тонкие косточки ее запястий, щиколоток и стоп, в туго натянутую кожу на ключицах. Она была босиком, и Одел признался Инману, что когда он увидел ее очаровательные маленькие ступни, то от всей души пожелал, чтобы его жена умерла.

Несколько месяцев после этого он большую часть времени проводил на кухне – сидел в кресле у очага, пил кофе и мечтал о Люсинде, пока всем в доме не стало ясно, что с ним происходит. Однажды отец отвел Одела в сторонку и посоветовал «уладить дело»: отвести ее в один из амбаров и попросту, как выразился отец, «загнать в угол».

Одел страшно оскорбился. Он был по-настоящему влюблен и попытался объяснить это отцу.

Тот только рассмеялся и сказал, что вырастил дурака.

На следующий день отец отправил Люсинду в самый дальний угол их графства, сдав ее внаем семейству мелких фермеров, которые не могли себе позволить купить собственных рабов и платили отцу Одела за использование тех, кого он им предоставлял. Люсинда отныне делала всякую тяжелую работу – трудилась в поле, доила коров, собирала и носила в дом дрова и так далее.

Одел впал в отчаяние. Он целыми днями валялся на кровати или слонялся по всей округе, пил с приятелями, играл в азартные игры, заключал пари, пока не узнал, что дважды в неделю жена того фермера отправляет Люсинду в город продавать куриные яйца.

Уже с утра в такие дни настроение Одела внезапно улучшалось, и он объявлял, что поедет на охоту. Ему подавали оседланную лошадь и заряженное ружье в чехле, а также приводили пару собак. Он прямо с крыльца взлетал в седло и несколько миль ехал легким галопом, а собаки бежали следом, иной раз сворачивая в лес, чтобы разнюхать след, и делали это с таким восторгом, словно и впрямь охотились. А Одел въезжал в город, проезжал его насквозь, и выезжал с другого конца и уже по другой дороге, и чуть дальше встречался с Люсиндой, идущей босиком в город с корзиной яиц. Одел соскакивал с седла и некоторое время шел с нею рядом, неся ее корзину и пытаясь найти подходящую тему для разговора. Ни разу в течение нескольких первых месяцев он не предпринял попытки завлечь девушку в лес. Ибо она умоляла его оставить ее в покое ради всего святого, ради его же собственного блага. А у входа в город Одел возвращал ей корзину, брал ее за руку, и оба склоняли головы в знак прощания.

Но через какое-то время Одел, разумеется, не выдержал и все-таки затащил ее в лес, на постель из сосновых ветвей. А потом и вовсе стал по ночам приходить к ней в хижину несколько раз в месяц. Еще в лесу он спешивался, привязывал к дереву собак и шел прямиком на ту поляну, где среди сосен стояла ее хижина. Она выбегала ему навстречу в тонкой ночной сорочке, и он прижимал ее к своей груди, а потом вел в дом, и почти до зари они любили друг друга.

Из отцовского дома Одел уходил под самыми различными предлогами, но главным из них была охота на енотов, и вскоре каждому рабу в округе стало известно, как щедро Одел платит за каждого только что убитого енота. Когда ему удавалось, он покупал такого енота по пути домой, и это служило доказательством его удачной ночной охоты. В иных случаях он возвращался домой, жалуясь, что стрелял недостаточно метко, что собаки оказались неопытными, что дичь стала попадаться все реже и так далее.

Так продолжалось целый год. И вот как-то ночью Люсинда призналась ему, что беременна. Услышав это, Одел не выдержал и прямо на следующий же день пошел к отцу. Их разговор состоялся в той комнате, которая торжественно именовалась «кабинетом», хотя единственное, что отец когда-либо изучал за роскошным письменным столом, это толстый регистрационный журнал работавших у него на плантациях. Отец и сын стояли рядом у камина, и Одел сказал, что готов выкупить у отца Люсинду за любую цену, не торгуясь. Его отец так и сел, хлопая от удивления глазами, а потом спросил:

– Я что-то не понял, так ты покупаешь негритянку для работы в поле или себе в наложницы?

И тогда Одел с силой ударил отца в левое ухо. Тот упал, поднялся и снова упал. Из уха у него потекла кровь.

– На помощь! – заорал он.

И всю следующую неделю Одел провел взаперти в кладовой с разбитой головой и треснувшими ребрами после той трепки, которую ему задали младший брат и главный отцовский надсмотрщик. Хотя уже на второй день его заключения отец подошел к двери кладовой и, наклонившись ближе к дверной щели, сообщил: «Я продал эту суку в Миссисипи».

В отчаянии Одел бросался и бросался на запертую дверь, но дверь была прочна. А он выл всю ночь, словно одна из тех собак, с которыми он «охотился на енотов», и так продолжалось несколько дней подряд – он то умолкал и бросался на дверь, то снова начинал выть.

Когда же он перестал выть, потому что вконец измучился, отец отпер дверь и выпустил его. Одел вышел, шатаясь и щурясь на ярком свету.

– Полагаю, ты свой урок усвоил, – сказал ему отец и быстрым шагом пошел прочь в сторону нижних полей, на ходу стегая витой плеткой головки трав и полевых цветов.

Одел прошел в дом, сложил в рюкзак немного одежды и забрал из сейфа в отцовском кабинете всю имевшуюся там наличность – изрядный кошель с золотыми монетами и пачку бумажных ассигнаций. Затем он проследовал в комнату матери и взял у нее из шкатулки брошь с бриллиантами и рубинами, кольцо с изумрудом и несколько ниток жемчуга. После чего сам оседлал своего коня и поехал в сторону Миссисипи.

Несколько лет перед войной он искал Люсинду во всех хлопковых штатах, загубил трех лошадей и практически полностью истощил имевшийся у него запас денег и драгоценностей. Но любимую так и не нашел, а в родном доме с тех пор не был ни разу.

В каком-то смысле он все еще искал ее. Именно по этой причине, когда денег совсем не осталось, он и выбрал жизнь бродячего торговца. Однако в этом бизнесе ему не везло, и он из торговца с лошадью и повозкой превратился в жалкого пешего скитальца, толкающего перед собой тележку с товаром. До окончательного падения ему, правда, еще оставалось несколько ступеней, хотя он уже вполне мог себе представить, как вскоре будет вынужден тащить за собой какую-нибудь волокушу или жалкую низенькую тележку, а то и вовсе станет торговать всякими побрякушками, доставая их из заплечного мешка.

Когда Одел закончил рассказывать эту печальную историю, они с удивлением обнаружили, что прикончили полную фляжку виски. И тогда торговец, порывшись в своих мешках, вытащил две маленькие бутылочки некой лекарственной настойки, состоявшей в основном из хлебного спирта. Еще некоторое время они потягивали это пойло, а потом Одел вдруг продолжил свой рассказ, заявив для начала: «Вряд ли тебе когда-либо доводилось столкнуться с такой подлостью, с какой столкнулся я», а потом поведал о своих странствиях по Миссисипи в поисках Люсинды и о том, что там видел. Увиденное им было поистине ужасно и заставляло его думать о том, что она, скорее всего, уже мертва и погибла страшной кровавой смертью, но это даже лучше, чем если она все еще жива и продолжает страдать так, как в том убеждали его те жуткие казни, которым подвергали несчастных рабов. Он видел, как негров сжигали заживо. Как им за малейшие проступки отрубали уши и пальцы. Но самую ужасную казнь он видел близ порта Натчиз. Он шел по пустынной дороге вдоль берега Миссисипи и чуть в стороне в лесу услышал какой-то странный шум – вопли и писк стервятников и разрывающий душу пронзительный вой. Сжимая в руках ружье, он свернул туда и обнаружил женщину в тесной клетке, сделанной из жердей для бобовых подпорок. Клетка стояла под виргинским дубом, но ветвей буквально не было видно, потому что на них расселось жуткое количество стервятников, которые то и дело бросались на клетку и клевали несчастную женщину сквозь щели между жердями. У нее уже был выклеван один глаз и полосами сорвана кожа со спины и плеч.

Когда уцелевшим глазом она увидела Одела, то из последних сил громко крикнула: «Пристрели меня!», но он выстрелил из обоих стволов не в нее, а вверх, по ветвям дерева. Пара стервятников упала, а остальные ринулись наутек. И тут Оделу вдруг в голову пришла ужасная мысль: а что, если эта женщина – его Люсинда? Ударами приклада он разломал клетку, вытащил несчастную женщину, бережно опустил ее на землю и дал напиться. Он понятия не имел, что ему делать с ней дальше, но решить ничего не успел – через пару минут у женщины открылась кровавая рвота, и она умерла. Он смотрел на нее, с нежностью касался ее ступней, ключиц, волос, но ничто не говорило ему о том, что это Люсинда. Да и цвет кожи у нее был другой, и ноги все в узлах вен.

Когда Одел окончательно умолк, он был уже совершенно пьян – сидел и плакал, вытирая глаза грязной манжетой рубашки.

– Господи, как же болен наш мир! – сказал Инман, поскольку не знал, что еще тут можно сказать.

Когда наступило серое туманное утро, Инман поспешил поскорее покинуть этот полусгоревший постоялый двор. Но когда он вновь пустился в путь, его вскоре нагнал Визи и пошел рядом. У Визи под глазом был свежий бритвенный порез, из которого по щеке все еще сочилась кровь, и он вытирал ее рукавом пальто.

– Тяжелая ночка выдалась? – спросил Инман.

– Да нет, вообще-то она мне зла не хотела. И царапину эту я получил почти случайно, потому что был слишком уж неуступчив, торгуясь с ней насчет того, сколько она за всю ночь возьмет. Хорошо хоть не оправдались самые большие мои опасения, а то ведь она запросто могла своей бритвой и мое мужское достоинство отчикать.

– Ну, надеюсь, ночь этого стоила?

– Еще бы! Очарование развратных порочных женщин давно вошло в пословицы, но я должен признаться, что не перестаю восхищаться особенностями женской анатомии. Прошлой ночью, когда Тилди сняла с себя свое нелепое платье и предстала предо мной нагая, я был до глубины души потрясен. Ошеломлен. Поистине это было зрелище, которое стоит запомнить и потом вспоминать на старости лет, ибо эти воспоминания развеселят и взбодрят твою душу, даже если все остальное в тебе будет уже не в состоянии на них откликнуться.