В город они пошли пешком под холодным моросящим дождем. Для защиты от дождя Ада надела длинный плащ из вощеного поплина, а Руби напялила свитер невероятных размеров, который связала из некрашеной шерсти. В этой шерсти, по ее словам, еще оставалось достаточно природного ланолина, так что он отталкивал воду не хуже, чем макинтош. Единственным недостатком этого свитера было то, что во влажном состоянии от него прямо-таки разило нестриженной овцой. Ада также настояла на зонтах, которыми они обе и вооружились, однако примерно через час пути тучи разошлись, выглянуло солнце и даже с деревьев почти перестало капать, так что зонтики они закрыли, и Руби несла свой на плече, как лесные жители-охотники носят ружье.

В посветлевшем небе появились стаи птиц, как местных, так и перелетных, собравшихся в преддверии осени на юг: всевозможные виды уток, серые и белые гуси, лебеди-шипуны, козодои, сойки, перепела, жаворонки, зимородки и разнообразные канюки. О каждой из этих птиц, а также о многих других Руби знала что-нибудь интересное и в течение всего их похода в город рассказывала Аде об их привычках и особенностях характера. Руби, например, считала, что птицы машут крыльями не только для того, чтобы лететь, но это движение и даже малейший трепет их крыльев столь же нагружены смыслом, как и человеческая речь; она говорила, что больше всего любит, когда весной птицы возвращаются в родные края и начинают петь – словно рассказывая, где побывали и что делали, пока она так и жила здесь.

А когда Руби и Ада увидели, как пятеро воронов собрались словно на заседание государственного совета на краю поля, покрытого желтым жнивьем, Руби сказала:

– Я слышала мнение, будто вороны и грачи живут несколько сотен лет, вот только как это утверждение проверить?

Очень заинтересовалась Руби, когда мимо пролетела самка кардинала с березовой веточкой в клюве. Видимо, сказала она, эта птица совершенно сбита с толку теплой погодой, потому что для чего ей таскать ветки, как не для строительства гнезда? А для этого сейчас время совсем не подходящее. Когда девушки шли сквозь небольшую буковую рощу на берегу реки, Руби сказала, что эта река получила свое название[20] от большого количества перелетных голубей, которые порой целыми стаями останавливались здесь, чтобы поклевать буковых орешков, и рассказала, что в юные годы ей часто доводилось есть голубей, когда Стоброд исчезал на неопределенное время, предоставляя ей возможность самой о себе заботиться. А такую дичь, как голуби, и ребенок добыть может. Их даже стрелять не нужно, достаточно сбить голубя с ветки дерева палкой и быстренько свернуть ему шею, прежде чем он успеет прийти в себя.

А увидев, как три вороны преследуют ястреба, Руби выразила свое огромное уважение к этой птице, обычно всеми презираемой, и сказала, что вороны и их отношение к жизни куда больше достойны восхищения. Она с неодобрением заметила, что многие птицы предпочтут скорее умереть, чем съесть что-то непривычное или нелюбимое, тогда как вороны довольствуются тем, что могут найти. Она искренне восхищалась острым умом ворон, отсутствием у них гордыни, любовью к грубоватым шуткам и плавностью полета. Все это, с ее точки зрения, говорило о том, что вороны – это почти гении птичьего мира, то есть существа, обладающие вполне сознательным умением возвыситься над такими своими природными качествами, как раздражительность и склонность к меланхолии, о которых свидетельствует, в частности, их мрачное оперение.

– Мы, люди, могли бы многому поучиться у ворон, – с легким нажимом сказала Руби, заметив, что у Ады явно улучшилось настроение в связи с посветлевшими небесами, хотя большую часть этого утра она была чрезвычайно молчалива и мрачна – настолько мрачна, что с тем же успехом могла бы носить на рукаве траурную повязку, оповещая весь мир о постигшем ее горе.

Отчасти мрачное настроение Ады было связано с тем, что всю предшествующую неделю им пришлось очень тяжело работать, запасая сено. Косили они на заброшенных полях, и в итоге трава оказалась настолько засорена амброзией и молочаем, что Руби сомневалась, можно ли будет ее вообще использовать. Для начала они чуть ли не целый день готовили косы к работе, для чего требовалось обработать поверхность заржавевших и затупившихся лезвий с помощью напильника и большого точильного камня, которые пришлось долго искать в сарае, носившем название «мастерской». Ада понятия не имела, есть ли у Монро подобные инструменты, и сильно сомневалась в их наличии, поскольку и сами косы достались ему от Блэков, прежних хозяев фермы. Девушки рылись в «мастерской», пока не отыскали напильник длиной с крысиный хвост, воткнутый острым концом в старую грязную кукурузную кочерыжку, изображавшую ручку, но точильного камня найти так и не сумели.

– У моего папаши тоже никогда точильного камня не было, – сказала Руби. – Он, бывало, просто плюнет на кусок глины и пару раз проведет по нему ножом. Насколько он после этого будет острым, его не слишком волновало. И он уж точно не гордился тем, что может своим ножом даже волосок у себя на руке обрить. Ему остроты ножа вполне хватало, чтобы с легкостью отпилить кусок жевательной смолы.

Под конец девушки устали и сдались, решив воспользоваться методом Стоброда. Возле ручья они нашли целый пласт гладкой сухой глины и после длительных усилий довели свои косы до относительно приемлемой остроты. А затем отправились в поле и махали косами весь день, после чего еще собирали скошенную траву в валки и закончили работу уже почти в сумерках. За день до похода в город, когда сено подсохло, они начали его уборку – раз за разом наполняли сеном волокушу, отвозили в сарай, разгружали и снова возвращались на скошенное поле, где под ногами было такое жесткое и острое жнивье, что это чувствовалось даже сквозь подошву грубых башмаков. Они работали, двигаясь навстречу друг другу с разных концов валка, по очереди поддевая вилами сено и забрасывая его в волокушу. Если они сбивались с ритма, то зубья вил стукались друг о друга, и Ральф, дремавший на убранной части поля, вздрагивал и тряс башкой. Работа была пыльная, жаркая, хотя день и выдался довольно прохладный; травинки путались в волосах и складках одежды, липли к потным рукам и лицам; да и пылью обе были покрыты с головы до ног.

Под конец Ада едва не падала с ног от усталости. Все руки у нее были в красных пятнах, как у больного корью, исколотые и исцарапанные колючими травами, а на ладони в складке между большим и указательным пальцами красовалась большая, налитая кровью водяная мозоль. Аде едва хватило сил, чтобы вымыться, после чего она рухнула в постель еще засветло, съев только холодную лепешку с маслом и сахаром.

Но, несмотря на страшную усталость, сон у нее был поверхностный, она то и дело просыпалась, а потом погружалась в странное парящее состояние полусна-полубодрствования, и этот неустойчивый гибрид сна и бодрствования словно сочетал в себе наихудшие аспекты обоих состояний. Всю ночь Аде казалось, что она ворошит и поддевает вилами сено. А если она пробуждалась настолько, что открывала глаза, то видела за окном черные тени ветвей, качавшиеся в лунном свете, который широкой полосой падал на пол спальни, и в этом свете все привычные вещи вокруг казались зловещими и вызывали тревогу. Затем где-то среди ночи набежали облака, закрыли луну, а потом полил сильный дождь, и Ада наконец уснула.

Она проснулась на рассвете, и утро тоже было дождливым, а себя она чувствовала совершенно разбитой, так сильно у нее болели все мышцы. Лишь приложив определенное усилие, ей удалось разжать пальцы – видимо, она и во сне все еще сжимала вилы, – и как-то странно болела голова: вся целиком, а где-то в глубине, за правым веком, притаилась еще одна, отдельная боль. Но Ада решила, что в город все равно следует пойти, как они и планировали, чтобы хоть немного развлечься, а заодно и купить кое-какие мелочи. Руби, например, хотела пополнить запасы ружейных зарядов – дроби, картечи и пуль, – поскольку погода становилась все прохладней, вызывая у нее желание поохотиться на диких индюков и косуль. Ада же просто мечтала обследовать полки книжного магазина в поисках новинок, а также купить себе дневник в кожаной обложке и несколько мягких карандашей, чтобы иметь возможность делать зарисовки и записи о своих находках и открытиях в области ботаники. В основном, правда, душа Ады протестовала против чрезмерной зависимости от хозяйственных забот – это ощущалось особенно сильно после нескольких последних недель тяжелой работы, – и ей страшно хотелось вырваться из этой зависимости, совершить этот бросок в город, и удержать ее не могли ни истерзанные мышцы, ни мрачное настроение, ни дождливая погода, не обещавшая никаких перемен к лучшему. Не удержало ее и неприятное известие о том, что их конь, вчера в поле повредивший себе копыто камнем, не в состоянии тащить кабриолет.

– Я пойду в город хоть пешком, хоть ползком, – заявила Ада, глядя в спину Руби, которая, склонившись под дождем к грязному лошадиному копыту, ощупывала его.

Но в целом мрачное настроение Ады так никуда и не делось, даже когда она уже шла по дороге в город, а Руби изо всех сил старалась ее развлечь, рассказывая всякие истории из жизни птиц. Дорога вела их мимо ферм, устроенных в отдалении в уютных лощинах и небольших долинах среди лесистых холмов, которые и сами высились точно стены большого дома. В полях работали в основном женщины, дети и старики, поскольку почти все взрослые мужчины ушли воевать. Концы кукурузных листьев уже стали коричневыми, и среди них все еще торчали початки, оставленные на зерно и ожидавшие, когда солнце и мороз окончательно их высушат. Кабачки и яркие зимние тыквы лежали на земле между рядами кукурузы. Вдоль оград цвели высокие заросли золотарника, посконника и цикуты, листья на кустах ежевики и кизила обрели красно-коричневый оттенок.

Для начала Ада и Руби прошлись по городским улицам, разглядывая витрины магазинов, толпы людей, повозки, женщин с корзинками для покупок. Погода разгулялась, стало совсем тепло, и Ада, туго скатав свой вощеный плащ, несла его под мышкой, а Руби, скинув свитер, обвязала его рукавами вокруг талии. Она даже волосы свои привела в порядок – зачесала их назад и стянула ремешком, сплетенным из конского волоса. В воздухе еще витала легкая дымка как напоминание о дожде. А Холодная гора после долгого пути пешком уже не казалась такой огромной; она казалась просто неким синим пятном, этаким горбом на фоне дальней гряды гор, и выглядела какой-то странно плоской, словно утратившей все прочие измерения, точно кусок бумаги, наклеенный на бумагу.

Городок, где помещалось правительство их округа, не отличался особой утонченностью. На одном его конце разместились, выстроившись в ряд, четыре лесопилки, большой свинарник, рядом с ним грязная яма, затем два магазина, церковь и платная конюшня. На другом конце – три магазина, местная управа, разместившаяся в куполообразном строении с белыми рамами, отделенном от улицы пятнистой лужайкой, затем еще четыре магазина (два из них кирпичные), и далее городские дома постепенно сменялись огороженными кукурузными полями с засохшими стеблями. Улицы были разбитые, с глубокими колеями, прорезанными колесами повозок, и бесчисленным множеством луж, в которых отражался солнечный свет.

Ада и Руби первым делом направились в москательную лавку и запаслись патронами, пулями и порохом. Затем они зашли в книжный магазин, где Ада оставила больше денег, чем могла себе позволить, но все же купила роман Джордж Элиот «Адам Бид» в трех томах, полдюжины толстых угольных карандашей и дневничок в 1/8 листа с бумагой очень хорошего качества, который приглянулся ей тем, что его легко можно было сунуть в карман пальто. Затем они купили у разносчика газеты – местную и еще одну, потолще, выпускаемую в Эшвилле, – и прямо на улице выпили тепловатого пива из жестяных кружек, в которые торговка наливала его прямо из бочонка, поставленного на тачку. На обед они купили себе твердого сыра и свежего хлеба, прошли к реке, устроились на прибрежных камнях и поели.

Днем они решили заглянуть к миссис МакКеннет, богатой вдовушке средних лет, которая пару лет питала к Монро некий романтический интерес, но, убедившись, что так и не сможет пробудить в нем ответное чувство, решила стать для него просто другом. Время для чая было неподходящее, но она была так рада видеть Аду, что тут же принялась девушек угощать. Лето выдалось настолько влажным и прохладным, что у миссис МакКеннет до сих пор в леднике сохранился лед. В прошлом феврале этот лед большими блоками вырезали в озере и помещали в подвал, обильно посыпая опилками. Хозяйка дома заставила девушек поклясться, что они сохранят ее тайну, и призналась, что у нее с довоенных времен сохранилось четыре бочонка соли и три бочонка сахара. А угощение для них она задумала, оказывается, весьма экстравагантное: мороженое! И тут же заставила своего помощника по дому – старого седого человека, слишком слабого для несения воинской службы, – колоть лед и крутить ручку мороженицы. Когда-то в былые годы она заготовила большой запас сладких вафельных конусов для мороженого, в которых сейчас и подала Аде и Руби это лакомство. Руби, разумеется, никогда ничего подобного не пробовала и пришла в полный восторг. Слизнув последнюю белую капельку, она протянула свой пустой вафельный конус миссис МакКеннет и сказала:

– Спасибо, возвращаю вам ваш маленький рожок.

Далее разговор зашел о войне и ее последствиях. Мнение миссис МакКеннет практически полностью совпадало с тем, что говорилось на передовицах всех газет, какие Аде довелось прочесть за четыре года войны, то есть миссис МакКеннет любое из сражений находила славным, героическим, трагическим и до такой степени благородным, что у нее просто слов не хватало. Она рассказала длинную и сентиментальную историю о недавнем сражении, которую явно где-то прочла, однако так и не поняла ее очевидной вымышленности. Сражение велось – как и все они в последнее время – на чрезвычайно невыгодных условиях против значительно превосходящих сил противника, и, когда битва уже близилась к неизбежному печальному завершению, один молодой и отважный офицер был тяжело ранен в грудь и упал навзничь, истекая кровью. Его боевой товарищ, склонившись над ним, приподнял ему голову и попытался хоть немного его утешить, понимая, что смерть близка. Но раненый, увидев, сколь ожесточенной стала битва, вдруг поднялся, собрав последние силы, и выхватил свой револьвер, стремясь хоть чем-то помочь своему полку. Он так и умер – стоя с оружием в руках, когда опустел барабан его револьвера. В рассказе были и еще кое-какие детали, которые, как показалось Аде, содержали в себе даже элемент мрачной иронии. На груди у погибшего офицера было найдено письмо к его возлюбленной, и в нем он слово в слово предсказывал себе именно такую кончину. И когда посыльный доставил девушке это письмо, то узнал, что она скончалась от странного сердечного приступа, случившегося в тот же день и час, когда умер ее жених. Слушая финальные сцены этой душещипательной истории, Ада сдерживалась уже с трудом, делая вид, что у нее ужасно чешется нос и трогая его кончиками пальцев, но оказалось, что с улыбкой ей все равно не справиться – когда она пыталась опустить уголки губ и придать им скорбное выражение усилием воли или нажатием пальцев, губы начинали непроизвольно дрожать и прыгать от смеха.

Когда миссис МакКеннет закончила свое повествование, Ада огляделась, рассматривая мебель, ковер и светильники и отмечая, как ловко и без очевидных усилий ведется здесь домашнее хозяйство, какой довольной и упитанной выглядит миссис МакКеннет, сидящая в обитом бархатом кресле, как аккуратно уложены ее волосы, тугими завитками свисающие по обе стороны лица. Казалось, Ада находится не в провинциальном городишке, а в Чарльстоне. И ей вдруг показалось, что следует вспомнить и кое-что из своей прежней, чарльстонской, манеры вести себя, а потому сказала:

– Это самая нелепая история, какую я когда-либо слышала, – да еще и прибавила, что, вопреки распространенной точке зрения, считает, что война выявляет в людях самые разнообразные черты, но только не тонкость и благородство, свойственные героям истинной трагедии. Ей кажется, хоть она и живет вдали от полей сражений, что война – это проявление в равной степени с обеих сторон варварства, дикости и мрака невежества, способное все вокруг привести к упадку.

Она, собственно, рассчитывала, что подобные высказывания шокируют миссис МакКеннет или даже вызовут ее гнев, но та казалась скорее довольной. Слегка улыбаясь, она внимательно посмотрела на Аду и сказала:

– Ты знаешь, как я тебя люблю, Ада, и все же более наивной девушки я в жизни своей не встречала.

После этих ее слов Ада надолго умолкла. Возникла неловкая пауза, и Руби, спасая положение, тут же постаралась ее заполнить, рассказывая о птицах, которых видела сегодня утром, о том, как успешно зреет в их позднем огороде урожай овощей, а также о том, что у Эско Свонгера на его черноземе репа выросла на удивление крупная, так что в корзину никак не больше шести штук входит. Миссис МакКеннет пару минут слушала ее, а потом вдруг спросила:

– А ты не хочешь поделиться с нами своим мнением об этой войне?

Руби колебалась всего секунду, а потом сказала, что эта война представляет для нее мало интереса. Она и раньше слышала всякие истории о северной стране и пришла к выводу, что это страна безбожников, а точнее, страна, где правит только один бог – деньги. Говорят, продолжала Руби, что если страной правят люди жадные, стремящиеся только к собственной наживе, то и все остальные ее жители становятся злобными, гадкими, не знающими высоких форм душевного покоя, и в итоге целые семьи утрачивают разум из-за употребления морфия. А еще там, на Севере, сказала Руби, изобрели некий праздник под названием День благодарения. Она совсем недавно об этом узнала и сумела разобраться лишь в самых общих его чертах, но все же ясно видит, что этот праздник – наследие некой темной, языческой культуры. Ведь нельзя быть благодарным только один раз в году.

Позднее, уже ближе к вечеру, Ада и Руби шли по главной улице города, собираясь его покинуть и двинуться домой, и увидели небольшую группу людей, стоявших, задрав голову, у боковой стены местной управы. Девушки подошли ближе, желая выяснить, что там происходит, и увидели, что какой-то заключенный из окна тюремной камеры, находящейся на втором этаже, обращается с речью к стоящим внизу людям, крепко сжимая руками прутья решетки и так сильно прижимаясь к ним лицом, что почти высовывается наружу. Его черные сальные волосы неопрятными крысиными хвостами свисали ниже подбородка, на котором торчал небольшой клочок черной бородки во французском стиле. Из одежды был виден только его потрепанный военный мундир, застегнутый под горло; нижняя же часть его тела скрывалась под подоконником.

Заключенный говорил размеренно и настойчиво, точно уличный проповедник, приковывая к себе внимание людей той яростью, что отчетливо слышалась в его голосе. Он утверждал, что всю войну сражался, не жалея сил, убил немало федералов, а при Вильямсберге получил ранение в плечо от разорвавшегося артиллерийского снаряда. Но с недавних пор в войне разуверился, да и по жене своей очень соскучился. Он ведь не был призван, пошел на фронт добровольцем, и все его преступление заключается в том, что в какой-то момент он перестал считать себя добровольцем и попросту пошел домой. А теперь его посадили в тюрьму. И запросто могут повесить, хоть он и является героем войны.

Он рассказал, что отряд местной обороны несколько дней назад явился на затерянную в горах ферму, ферму его отца, что на склоне Пихтовой горы, и арестовал его и многих других, кто тоже не пожелал возвратиться в казармы. Леса там прямо-таки кишат дезертирами. И поскольку он на сегодняшний день единственный выживший, то считает своим долгом поведать людям обо всем хотя бы из этого зарешеченного тюремного окна. Ада и Руби решили остаться и послушать его историю, хоть она и была полна всяких мерзких кровавых подробностей.

* * *

Близились сумерки, и вершины гор словно срезало плотным слоем серых облаков. Стал накрапывать дождь, который при полном безветрии вряд ли был способен насквозь промочить человека, даже если бы тот провел всю ночь под открытым небом. Казалось, этот дождь служит лишь для того, чтобы сделать краски более яркими – краснозем на дороге, зеленые кроны тополей, смыкающиеся над головой. Нынешний арестант и его отец, а также два других дезертира находились в доме, когда услышали топот лошадей, выехавших из-за поворота дороги. Отец взял ружье, единственное стрелковое оружие на всех, и вышел на дорогу. Поскольку времени, чтобы убежать и спрятаться в лесу у них не было, трое дезертиров, захватив то, чем можно было бы воспользоваться как оружием, спрятались в яслях под зерном и стали наблюдать за дорогой в щель между разошедшимися горбылями.

Отряд местной обороны состоял всего из нескольких молчаливых, плохо экипированных всадников. Они выехали из-за поворота дороги и стали медленно подниматься к ферме. Одеты и снаряжены все они были как попало. Двое – крупные чернокожие мужчины, похожие друг на друга, как близнецы, – были облачены в некое подобие военной формы, отдельные части которой были, скорее всего, сняты с погибших на поле брани. На хрупком белоголовом парнишке была обычная одежда фермера – полотняные бриджи, шерстяная коричневая рубаха и короткая куртка из серой шерсти. Еще одного всадника вполне можно было принять за странствующего проповедника: на нем был длинный черный сюртук, молескиновые брюки, белая сорочка с черным галстуком и воротником-стойкой. И лошади у них были жалкие, с провисшими спинами, потертыми шеями, с перепачканными зеленоватыми испражнениями задами и с тягучими потеками желтой слизи из ноздрей. Зато вооружены они были неплохо: тупорылыми револьверами «керр», дробовиками и винтовками, притороченными к седлам.

Старик-отец стоял на дороге, поджидая их, и в сером свете под моросящим дождем казался то ли привидением, то ли еще каким-то загадочным существом, как бы выросшим в травянистой меже между глубокими колеями, пробитыми бесчисленными колесами телег и повозок. На нем была одежда из домотканой шерсти, покрашенной пульпой серого грецкого ореха, и мягкая, как ночной колпак, шляпа с такими обвисшими полями, что казалась подтаявшей. Его стариковские брылья свисали, как у гончей. Свое длинноствольное ружье он спрятал за спину, придерживая ногой.

– Остановитесь и ни шагу дальше, – громко предупредил он всадников, когда те были от него шагах в двадцати.

Те двое крупных чернокожих, похожие на близнецов, и белоголовый парнишка проигнорировали его приказ и даже пришпорили коней, а тот, что смахивал на проповедника, предпочел двигаться галсами, стараясь поворачивать коня боком и прикрываясь коротким карабином «спенсер». Вскоре все они собрались вокруг старого фермера, и тут вдруг последовало какое-то быстрое движение, раздался пронзительный вопль, и старик, выхватив из-за спины ружье, молниеносно его вскинул и ткнул дулом под подбородок одному из «близнецов», а потом резко отдернул. Это было древнее охотничье ружье с высоко выступающим спусковым крючком, а канал ствола у него был шириной со стакан. Тонкий ручеек крови потек по здоровенной шее гвардейца за воротник рубахи.

Второй «близнец» и белоголовый мальчик сидели и смотрели куда-то в сторону кукурузного поля, где на опушке леса осевшим конусом торчала старая посеревшая копна прошлогоднего сена. Они смотрели на эту копну и улыбались так, словно из-за деревьев вот-вот должно было появиться нечто довольно забавное.

Старик крикнул в ту сторону:

– Эй, ты, за оградой, я тебя знаю. Ты – Тиг. Давай-ка тоже сюда.

Но Тиг не двинулся с места.

– Не пойдешь, что ли? – спросил старик.

Тиг молчал. Было видно, что он усмехается, но глаза у него были, как пустой холодный очаг, из которого даже угли и золу выгребли.

– Это твои, что ли, негры? Здоровенные такие? – спросил старик.

– Не знаю, ни кто они, ни чьи они, да только они не мои, – сказал Тиг. – Кто мне парочку таких ниггеров задарма отдаст?

– А чьи же они?

– Свои собственные, наверно, – сказал Тиг.

– Так ты же сюда вместе с нами приехал! – возмутился один из «близнецов».

– Да нет, я просто отдохнуть здесь хочу, на опушке, – сказал Тиг.

– Ты лучше меня не зли, не то я стрельну в кого-нибудь, – сказал старик.

– Так заряд-то у тебя только один, – заметил Тиг.

– Ничего, это ружье очень даже понятливое, ему, главное, волю дать, – сказал старик и на пару шагов отступил, потом пришел к выводу, что трое людей перед ним – вполне удобная мишень при широком разбросе, и приказал: – А ну, слезайте с лошадей да становитесь рядом друг с другом.

Все, кроме Тига, спешились и повиновались. Лошади стояли со спущенными до земли поводьями, смешно сдвинув вперед уши, словно прислушивались и развлекались этим зрелищем. Тот человек, которого старик оцарапал своим ружьем, коснулся шеи и, увидев на пальцах кровь, поспешно вытер их о вылезшую из штанов рубаху. Оказалось, что его зовут Байрон, а второго «близнеца» – Айрон. Этот Айрон так внимательно следил за всем происходящим, что даже голову склонил набок и высунул розовый кончик языка. А белоголовый парнишка все тер свои голубые глаза и одергивал на себе одежду, словно так и спал в ней и только что проснулся. Потом он принялся с нескрываемым восхищением рассматривать ноготь на своем левом указательном пальце. Ноготь был длиной почти с сам палец – некоторые люди специально отращивают себе такой ноготь, чтобы потом с его помощью можно было отрезать кусочек сливочного масла, или лярда, или еще чего-нибудь в этом роде.

А старик между тем продолжал держать всех троих на мушке, заодно изучая их разнообразное снаряжение.

– А для чего этим ниггерам такие длинные кавалерийские сабли? – спросил он у Тига. – Они их что, в качестве шампуров используют?

Тиг не ответил. Последовала долгая пауза, затем старик снова спросил:

– Ну, и зачем вы сюда явились?

– Ты же знаешь, – сказал Тиг. – Дезертиров ловим.

– Дезертиры все давно ушли, – сказал старик. – Они давным-давно в лесу себе логово устроили, где вам их трудновато будет сыскать. А может, за горы перебрались, пересекли границу и поклялись тамошним властям в верности.

– Угу, – сказал Тиг, – так я тебе и поверил. Ты ведь о том толкуешь, что лучше бы нам в город вернуться, а на здешних фермах не шарить, так?

– Вы бы всех нас от лишних хлопот избавили, если б так поступили, – кивнул старик.

– Неосторожный ты. Мы ведь тебя, старую задницу, и повесить можем, – пригрозил ему Тиг. – Если б они и впрямь в лес ушли, ты бы не стал нам навстречу с ружьем выходить.

В эту минуту белоголовый парнишка рухнул ничком на землю и завопил:

– Господи боже!

Старик глянул в его сторону, и, как только он это сделал, Айрон с неожиданной для человека таких габаритов ловкостью кинулся на него и ударил левым кулаком по голове, точно дубинкой, а второй рукой одновременно выбил у него из рук ружье. Старик упал навзничь, и шляпа его тоже упала с ним рядом. Айрон шагнул ближе и, подхватив с земли его ружье, стал бить старика прикладом, пока приклад не развалился, а потом еще и стволом ружья. Вскоре старик перестал подавать признаки жизни и лежал на дороге без движения, однако все еще был в сознании. Вид у него был какой-то озадаченный, а из одного уха вытекало нечто похожее на красноватую мясную подливку.

Байрон сплюнул, снова вытер на шее кровь, затем вытащил из ножен саблю, приставил ее острие к задранному вверх подбородку старика и нажимал до тех пор, пока из-под острия не потек ручеек крови, почти такой же, как у него самого.

– Ну вот, теперь можно и мясо над костром пожарить, – сказал он.

– Оставь его, – сказал Айрон. – От него больше вреда не будет.

Оба «близнеца», несмотря на внушительные габариты, обладали тонкими пронзительными, какими-то скачущими, голосами, так что их речь напоминала птичьи трели.

Байрон убрал саблю, но потом вдруг, прежде чем кто-либо успел догадаться о его намерениях, стиснул рукоять обеими руками и одним движением – казалось, ему это стоило не большего напряжения, чем погрузить столовый нож в кусок мягкого сливочного масла, – насквозь пронзил старика, ударив его в живот.

А сам отступил на шаг и только руками развел. Клинок глубоко утонул в теле старика, виднелась только украшенная резьбой гарда да обмотанный проволокой эфес. Старик попытался сесть, но сумел приподнять лишь голову и колени – он был прямо-таки пришпилен к земле.

Байрон глянул на Тига и спросил:

– Хочешь, чтобы я его прикончил?

– Нет, пусть ему Создатель высвободиться помогает, – сказал Тиг.

Мальчишка, поднявшись с земли, подошел к старику, долго смотрел на него, потом сказал:

– Да он уж к смерти готов. Его светильник зажжен, осталось только невесты с косой дождаться.

Все засмеялись, кроме старика и Тига.

– Заткнись, Бёрч, – бросил Тиг парнишке и, обращаясь к остальным, велел: – Ладно, поехали.

Они вскочили на коней, собираясь ехать к дому, и в этот момент старик громко вскрикнул и испустил дух. Байрон, не слезая с коня, низко свесился с седла, ловкий, как цирковой наездник на ярмарке, и одним рывком вытащил саблю из тела, вытер ее о гриву лошади и снова сунул в ножны. Затем он подъехал к воротам фермы и с такой силой пнул их ногой, что засов сломался.

Все четверо въехали во двор, и Тиг, подъехав к крыльцу, крикнул:

– А ну выходите! – В голосе его явственно слышалось веселое торжество.

Поскольку никто не вышел, Тиг, выразительно глянув на Байрона и Айрона, мотнул подбородком в сторону входной двери.

«Близнецы» спешились, привязали коней поводьями к столбикам крыльца и двинулись вокруг дома как бы навстречу друг другу, держа оружие наготове. Они были похожи на пару охотящихся волков из одной стаи, столь четким было бессловесное единство их действий и абсолютная их скоординированность во имя достижения общей цели. Оба обладали природной ловкостью и быстротой движений и двигались на удивление легко и плавно, несмотря на кажущуюся внешнюю громоздкость. Но основные их достоинства, видимо, проявлялись во время рукопашной, потому как, действуя вместе, они, похоже, с легкостью могли разорвать человека на куски даже голыми руками.

Три раза обойдя вокруг пустого дома, они одновременно вломились в переднюю и заднюю двери, но уже через минуту вышли обратно. Айрон держал в руках целый букет тонких свечей и фитили для лампы, а Байрон – здоровенный копченый окорок, изящно, как куриную ножку, ухватив его за торчавшую белую кость. Добычу они сложили в корзины, притороченные к седлам. Затем без единого слова или жеста Тиг и Бёрч спешились, и все четверо направились к хозяйственным постройкам. Сперва они рывком распахнули двери конюшни и обнаружили всего лишь старого мула. Затем поднялись на сеновал и принялись ворошить сено, протыкая самые большие кучи саблями, а когда снова спустились, обратили внимание на ясли и направились к ним, но подойти не успели. Оттуда из-под слоя зерна выскочили все трое дезертиров и бросились бежать.

Однако бежать им было трудно – мешало импровизированное оружие, похожее на артефакты темных веков. В качестве оружия они надеялись использовать цепь с заостренным плугом на конце, старую поломанную шпагу, подправленную с помощью напильника и ставшую больше похожей на копье, и дубинку из прочного соснового корня, утыканную гвоздями для лошадиных подков.

Тиг позволил дезертирам отбежать подальше, потом вскинул свой карабин и подстрелил тех двоих, что бежали впереди, и они вместе со своим оружием с грохотом рухнули на землю. Последним бежал как раз рассказчик этой истории. Он успел остановиться, поднять руки и повернуться лицом к своим преследователям. Тиг с минуту молча смотрел на него. Дезертир выскочил из дома босым и теперь стоял, ковыряя землю пальцами ног и словно пытаясь найти для себя лучшую опору. Тиг облизнул большой палец, протер им мушку своего «спенсера», вскинул карабин и прицелился. Дезертир замер; с поднятыми над головой руками, из которых он так и не выпустил свою утыканную гвоздями дубинку, он был похож на дикаря, какими их изображают в детских книжках.

Тиг опустил карабин прикладом вниз и, слегка придерживая его за ствол, сказал:

– А ну-ка брось свою дубинку, не то я велю этим двоим напополам тебя разорвать.

Дезертир посмотрел на огромных чернокожих «близнецов» и бросил дубинку на землю.

– Молодец, – похвалил его Тиг. – А теперь стой спокойно.

Они окружили дезертира, и Айрон, схватив его за шкирку, точно щенка, слегка приподнял над землей да так и держал, а остальные пошли посмотреть, что там с теми двоими, которых подстрелил Тиг. Один был мертв, и крови из него вытекло совсем немного, даже одежда была почти не испачкана. Второй получил пулю в живот и был еще жив, но жизнь в нем едва теплилась. Приподнявшись на локтях, он стянул с себя штаны и подштанники и все ощупывал рану двумя пальцами, а потом рассматривал свои перепачканные пальцы и завывал:

– Я убит, убит!

Ополченцы подошли было к нему, но, почуяв исходившую от него вонь, отступили. Сдавшийся в плен дезертир дернулся было, давая понять, что хотел бы подойти к раненому, и Айрон три раза с силой ударил его по голове над ухом мясистой частью ладони. Бёрч вытащил черный жгут жевательного табака, зажал один его конец в зубах и ножом отрезал кусочек, едва не коснувшись собственных губ, а остальное снова спрятал в карман. Он жевал и сплевывал, ковыряя землю носком сапога и сразу заботливо засыпая каждый янтарный плевок – видно, не хотел оставлять следов.

Раненый теперь лежал на спине без движения и только моргал, с немым удивлением глядя в небо, да губы у него шевелились, явно складывая какие-то слова, но он не издавал ни звука и лишь слегка прищелкивал пересохшим ртом. Затем он закрыл глаза и какое-то время казался мертвым, хотя изредка все же чуть-чуть шевелил пальцами. Крови из него вылилась уйма. Вся трава вокруг была красной, да и одежда на нем насквозь пропиталась кровью, стала тяжелой и скользкой, как клеенка, и даже в неясном свете кровь казалась удивительно яркой. Затем кровотечение практически прекратилось, и раненый снова открыл глаза, но не попытался ни на чем сосредоточить свой взгляд.

И вскоре стало ясно, что он умер.

Впрочем, Бёрч предложил это проверить и сказал, что сплюнет табачный сок прямо в открытый глаз раненого и посмотрит, не моргнет ли он. Но Тиг не разрешил:

– Нет, ничего проверять не нужно. Он уже отошел.

– Ну вот, просто твои дружки чуть раньше тебя со смертью встретились, – сказал Бёрч пленному, – как и твой старый папочка.

Тот ничего не ответил, а Тиг сказал:

– Заткнись, Бёрч, раздобудь лучше что-нибудь, чем можно было бы ему связать руки. А потом мы отведем его в город.

Бёрч сходил к лошадям и принес кольцо веревки. Но когда Тиг попытался связать пленнику руки, тот словно взбесился. Казалось, он готов был скорее умереть, чем позволить себя связать – иного объяснения его действиям просто не было. Он брыкался, отбиваясь ногами, и нанес Тигу скользящий удар в бедро, а когда Тиг и «близнецы» попытались его скрутить, он пришел в такое неистовство, что какое-то время было даже неясно, кто победит. Пленник бил своих пленителей руками и ногами, долбал их головой и все время что-то выкрикивал пронзительно высоким, но каким-то дребезжащим голосом, и эти его вопли тоже сильно действовали им на нервы. В конце концов они все-таки свалили его на землю, связали ему руки, а потом подтянули их к лодыжкам и еще раз связали. Но он и тогда все сопротивлялся, все пытался вырваться, бил их головой и даже ухитрился до крови прокусить Тигу руку. Тиг вытер кровь о полу сюртука, внимательно изучил укус и сказал:

– Лучше б меня свинья укусила!

А потом велел Бёрчу принести из дома стул с прямой спинкой, и они долго трудились, привязывая своего пленника к стулу, и скрутили его так, что руки оказались плотно прикручены веревкой к туловищу и к ногам, а на шею была накинута веревочная петля. Теперь он был полностью обездвижен, мог разве что чуть-чуть пошевелить пальцами да слегка повернуть голову, как черепаха, перевернутая на спину.

– Ну вот, – сказал Тиг. – Пусть-ка попробует теперь меня укусить.

– Берсерк психованный, – сказал Бёрч. – Я про таких читал. Само это слово, «берсерк», уже означает, что такой человек на все способен.

Они не торопились. Наработавшись, присели отдохнуть, а несчастный дезертир, туго перетянутый веревками, дергался до тех пор, пока не стер шею до крови, и только после этого притих. Байрон и Айрон сидели в расслабленной позе, опершись могучими ручищами в массивные ляжки. Тиг посасывал укушенное пленником место, потом вытащил носовой платок и принялся отряхивать свой черный сюртук и светлые штаны, на которых босые ноги дезертира оставили немало грязных отметин. Бёрч огорченно изучал свою левую руку; оказалось, что в пылу схватки он отломил половину своего роскошного ногтя. Вытащив нож, он срезал остаток, проклиная дезертира и оплакивая свою утрату.

– Можно взять вон ту маленькую волокушу, привязать к ней этого типа вместе со стулом да так его в город и доставить, – предложил Айрон.

– Мысль хорошая, – сказал Тиг, – хотя сейчас мне больше хочется отнести его на сеновал, надеть ему на шею петлю, второй конец веревки привязать к балке, а его самого спихнуть вниз через люк для сена.

– Нельзя же сидящего человека повесить, – возразил Бёрч.

– Нельзя? – удивился Тиг. – Хотелось бы мне знать, почему это? Да я, черт возьми, не раз видел, как это делается!

– И все равно нам лучше хотя бы время от времени кого-то из пойманных дезертиров в город приводить, – сказал Бёрч.

Они еще некоторое время посовещались; довод Бёрча явно казался им разумным. В итоге они подхватили стул вместе с привязанным пленником, подтащили к волокуше и хорошенько привязали. Потом впрягли в волокушу мула и направились в город. Несчастного дезертира трясло так, что голова у него моталась из стороны в сторону, однако у него уже не осталось ни воли, ни сил, чтобы как-то ее удерживать.

* * *

– Этот мир долго не продержится! – провозгласил дезертир из-за решетки, завершая свой рассказ. – Господь ему не позволит!

К этому времени солнце уже совсем склонилось к западу, и Ада с Руби поспешили покинуть здание местной управы и двинуться в обратный путь. Сперва обе мрачно молчали, не находя слов, а потом почти до самого дома обсуждали рассказ дезертира. Ада все хотела представить его как преувеличение, но Руби считала, что это, скорее всего, чистая правда, потому что «люди еще и не на такое способны». Они, наверное, мили две прошли, споря о том, как следует воспринимать современный мир: как место неизбывной угрозы и страха, где для человека единственным созвучным отношением к нему является вечная жизнь во мраке, или же человек, напротив, должен изо всех сил стремиться к свету, счастью и веселью, даже зная, что некий темный кулак уже, возможно, занесен над ним и удар готов последовать в любой момент.

Когда они достигли западного рукава Пиджин и свернули на дорогу, идущую по берегу реки, дневной свет почти совсем померк, и холм, носивший название Большой Пень, утонул в густой тени, отбрасываемой высокими вершинами Блу-Ридж. Вода в реке казалась черной и очень холодной, и воздух был словно пропитан ее запахом, похожим одновременно на запах минеральной воды и овощного сока. С утра уровень воды в реке несколько спал, но все еще был довольно высоким после ночного ливня, и выступавшие из воды скалы были мокрыми и темными – особенно там, где деревья, росшие по обоим берегам, почти смыкались вершинами над серединой реки, и где почти весь день царила тень.

По берегу они успели пройти совсем немного, и тут Руби вдруг остановилась и замерла, явно высматривая что-то в реке и словно прицеливаясь, затем слегка согнула ноги в коленях – так борец порой резко меняет центр тяжести, концентрируясь для атаки, – и сказала:

– Ну, ты только на нее посмотри! Такое ведь нечасто увидишь!

Чуть дальше посреди реки стояла большая голубая цапля. Цапля – птица и сама по себе достаточно крупная, но то ли девушки смотрели на нее под каким-то особым углом, то ли виноваты были падавшие на нее косые лучи солнца, но она казалась какой-то совсем огромной, ростом с двухметрового мужчину, и от нее далеко по воде простиралась длинная тень. Ноги цапли и края ее крыльев были черными, как вода в реке. Верхняя часть клюва тоже была черная, а нижняя – желтая, а сам клюв приглушенно блестел, отражая солнечный свет, словно сшитый из атласа или высеченный из кремня. Цапля с какой-то свирепой сосредоточенностью смотрела в воду и время от времени, но не часто делала несколько изящных неторопливых шагов, приподнимая над водой одну ногу и выжидая, когда с нее перестанет капать вода, а затем опуская ее уже на новом месте, явно выбранном после глубоких размышлений. И лишь после этого она приподнимала вторую ногу, и все повторялось снова.

– Лягушку или рыбу ловит, – пояснила Руби.

Но Аде поведение цапли напомнило легенду о Нарциссе – особенно то, как внимательно и вдумчиво цапля изучала собственное отражение в воде. И она, как бы продолжая занятия древними греками, тут же изложила Руби краткую версию этого мифа.

– Но ведь эта птица думает вовсе не о себе, – возразила Руби, когда Ада закончила пересказывать сюжет о Нарциссе. – Ты погляди, какой у нее клюв! Таким только колотые раны наносить – прямо как кинжал! А думает она только о том, какую бы еще живность пронзить этим клювом и слопать.

Они очень медленно и осторожно подошли к самой кромке воды, и цапля тут же обернулась и посмотрела на них с явным интересом. Затем сделала несколько крошечных, как бы уточняющих движений своей узкой головой – казалось, длинный остроконечный клюв немного мешает ей как следует их разглядеть. Ада решила, что цапля, на глазок оценив их достоинства, нашла, что они не слишком высоки.

– Ну, и что ты здесь делаешь? – в полный голос спросила она, обращаясь к цапле, хотя уже по ее повадке догадалась, что перед ней типичный анахорет и мистик. Как и все прочие представители ее рода-племени, эта цапля принадлежала к числу одиноких скитальцев, выбирающих для себя странные пути и находящихся во власти отнюдь не политических страстей или жажды наживы, которые столь свойственны стайным птицам. Интересно, подумала Ада, а как долго цапли вообще способны терпеть тесное общение друг с другом? Хотя бы в период размножения? Ей редко доводилось видеть этих птиц, и все те, которых она видела, казались ей такими одинокими, что у нее от сострадания начинало щемить сердце. Какие-то изгои. Ссыльные. И любое место, похоже, кажется им страшно далеким от их родного дома.

Цапля, подумав, направилась прямо к девушкам, стоявшим у самой воды, и остановилась в жидкой грязи не более чем в десяти футах от них. Затем, чуть наклонив голову набок, подняла одну ногу, покрытую крупными черными чешуйками размером примерно с ноготь большого пальца, и застыла, держа ее в воздухе. Ада тем временем изучала странные отпечатки когтистых пальцев на влажной земле, а когда подняла глаза, то столкнулась со взглядом птицы, смотревшей на нее так, как смотрят на того, с кем когда-то давно были знакомы, но теперь помнят его весьма смутно.

Затем цапля стала медленно раскрывать крылья, осуществляя этот процесс так, словно в нем задействованы шарниры, всевозможные рычаги, коленчатый вал и шкивы, хотя было совершенно очевидно, что под оперением у нее ничего нет, кроме костей, мышц и кожи. Когда крылья наконец раскрылись, то оказались поистине огромными. Ада даже решила, что цапля вряд ли сумеет взлететь среди таких густых деревьев. Но птица, сделав в ее сторону всего лишь шаг и один лишь раз медленно взмахнув гигантскими крыльями, мгновенно вознеслась в небесную вышину, с легкостью поднимаясь все выше над пологом леса. Ада успела почувствовать лишь мгновенное движение воздуха, потревоженного взмахом крыльев, да заметить скользнувшую по ее лицу и по земле холодную синюю тень. Она невольно вскинула руку, словно прощаясь с заглянувшим в гости дальним родственником, и подумала: «Что же это значит? Благословение? Предостережение? Просто встреча с посланцем из мира духов?»

Вытащив из кармана только что купленный блокнот, Ада очинила карманным ножом угольный карандаш и по памяти быстро и не слишком аккуратно набросала эскиз цапли, стоящей у берега в жидкой грязи. Правда, осталась не до конца удовлетворена тем, как получился изгиб шеи птицы и под каким углом направлен ее клюв, а вот ноги цапли, венчик перьев у нее на макушке и выражение глаз вышли вроде бы неплохо. Внизу странички Ада своим руническим почерком написала: «Голубая цапля/рукав реки Пиджин/9 октября 1864 г.». Затем посмотрела в небо и спросила у Руби:

– Как ты думаешь, который теперь час?

Руби скосила глаза на запад и сказала:

– Начало шестого.

Ада приписала внизу страницы: «Пять часов пополудни», – закрыла блокнот, и они пошли по берегу реки дальше. И все время говорили об этой цапле.

Руби призналась, что чувствует с цаплями некое странное родство. Ведь Стоброд, когда она была маленькая, то и дело от нее отрекался и утверждал, что никакого настоящего отца у нее вообще нет. А ее мать во время беременности якобы рассказывала – особенно в подпитии, или в приступе раздражения, или просто желая досадить мужу, – что он, Стоброд, не имеет к ее будущему ребенку никакого отношения и своим появлением на свет этот ребенок будет обязан самцу большой голубой цапли. Она утверждала, что однажды утром этот самец прилетел к их ручью и целый день ловил там речных раков, пронзая их своим клювом, точно копьем, а потом явился к ним во двор, где она как раз кормила кур, кроша им кусок засохшего кукурузного хлеба. В пересказе Стоброда дальнейшая история выглядела так: самец цапли прошагал на своих длинных выгнутых назад ногах через весь двор и посмотрел женщине прямо в глаза, и, по ее словам, это был такой взгляд, что ошибиться было никак невозможно. Она повернулась и бросилась бежать, но самец не отставал и в итоге загнал ее в дом, а когда она, опустившись на четвереньки, попыталась спрятаться от него под кроватью, он набросился на нее сзади. То, что произошло потом, она описывала как ужасную порку.

– Стоброд мне сто раз об этом рассказывал, – сказала Руби, – и я была почти уверена, что это просто одна из его лживых выдумок, однако я до сих пор не могу спокойно смотреть на этих птиц и не задавать себе всяких вопросов.

Ада просто не знала, что сказать. Свет под деревьями у реки стал золотистым, листья на буках и тополях дрожали под дуновением легкого ветерка. Руби остановилась и натянула свитер, Ада тоже встряхнула свой плащ, немного разгладила помятости и набросила его на плечи как накидку. Они пошли дальше и у брода встретили молодую женщину, которая несла младенца, завернув его в клетчатую скатерку и перекинув этот «узелок» через плечо. Через речку она перебралась босиком, перепрыгивая с камня на камень, грациозная, как косуля. Руби и Аде она не сказала ни слова и даже не посмотрела в их сторону, а вот ее ребенок неотрывно смотрел на них бессмысленными глазенками, такими же коричневыми, как шапочки желудей, вплетенные ему в волосы. Вскоре после того, как брод остался позади, они увидели, как с одинокой яблони, торчавшей посреди заброшенного поля, слетела целая стая маленьких птичек, которые пронеслись совсем низко над землей и исчезли в лесу. Руби не сумела определить, что это были за птицы, поскольку закатное солнце било ей прямо в глаза, да это особого значения и не имело, однако по поведению птиц можно было предположить, что вскоре снова пойдет дождь.

А чуть дальше по дороге, возле той речной ямы, где людей иногда крестили, с клена, листва которого уже практически достигла максимальной яркости, вдруг взлетело целое облачко ласточек. К этому времени нижний край солнца уже коснулся вершин окрестных холмов, и небо приобрело цвет чеканного олова. Ласточки взлетели как единый организм, их стая и в полете сохраняла округлую форму кленовой кроны, на которой они только что отдыхали. Затем, подхваченные воздушным потоком, они на раскинутых крыльях за две секунды развернулись так, что стали видны Аде в профиль, и она увидела, что на самом деле между птицами довольно много серебристого пространства. И вдруг словно по сигналу ласточки метнулись круто вверх, с силой хлопая крыльями, так что даже Ады коснулась волна взбудораженного ими воздуха, и светлые просветы между птицами сомкнулись, а стая опять стала похожа на черную тень кленовой кроны с красными листьями, как бы отбрасываемую на небосклон. Эта тень промелькнула над высокими полевыми травами за дорогой и исчезла.

Сумерки разливались вокруг так, словно тьма, поднявшись со дна реки, решила постепенно затопить все до самых небес. Занимательная история Руби о цапле, об источнике и корнях ее жизни вызвала в памяти Ады другую историю, которую Монро поведал ей незадолго до смерти. Он, собственно, пытался тогда рассказать, что до сих пор любит ее мать и оплакивает ее раннюю смерть. И сейчас Ада, чтобы скоротать время в пути, решила пересказать эту историю Руби, снабдив ее кое-какими дополнительными подробностями – за разговорами было не так утомительно и страшно пройти в сгущавшихся сумерках несколько оставшихся миль.

* * *

Ада знала, что Монро и ее мать поженились довольно поздно: ему было уже сорок пять, а ей – тридцать шесть. И совместная их жизнь оказалась очень короткой. Однако Аде ничего не было известно о том, долго ли отец ухаживал за матерью и при каких обстоятельствах они все-таки решили вступить в брак. Она предполагала, что их связывала спокойная и нежная дружба, какая часто возникает между забавными старыми холостяками и стареющими девами, и ребенок, то есть Ада, появился у них чисто случайно, в результате досадного просчета.

Так она считала, пока однажды зимой незадолго до смерти Монро они с отцом весь день провели у камина, поскольку мокрый снег не переставая валил крупными хлопьями и таял, едва коснувшись земли. Ада читала отцу эссе из одной новой книжки мистера Эмерсона, называвшееся «Подход к жизни». Монро много лет с острым интересом следил за каждой новой публикацией Эмерсона, и в тот день ему в очередной раз показалось, что Эмерсон, несмотря на преклонный возраст, оказался, пожалуй, все же на один градус более радикален в своих духовных воззрениях, чем того требуется. Как и всегда, впрочем.

Когда за окнами стало темнеть – день близился к концу, – Ада, устав, отложила книгу. Да и Монро выглядел усталым, лицо у него посерело, глаза ввалились. Он смотрел, как медленно догорают, обращаясь в золу, дрова в очаге, вспыхивая порой легкими язычками пламени, а потом вдруг спросил:

– Я никогда не рассказывал тебе, как я в итоге женился на твоей матери?

– Нет, – сказала Ада.

– Я в последнее время часто об этом вспоминаю. Не знаю уж почему. Ты ведь не знала, правда, что я познакомился с твоей матерью, когда ей едва минуло шестнадцать? А мне было всего двадцать пять.

– Не знала, – призналась Ада.

– О да, ей было всего шестнадцать! Когда я впервые ее увидел, то решил, что это самое очаровательное существо на свете. Тогда, помнится, был февраль, и день выдался на редкость серый, промозглый. С океана дул слабый, но страшно насыщенный влагой ветер. И я поехал кататься верхом. Незадолго до этого мне удалось купить крупного ганноверского мерина семнадцати ладоней в холке. Ну, может, без какого-то дюйма. Гнедой, красновато-рыжий с черным хвостом и гривой, он был очень красив, хотя, может, чуточку неповоротлив, но это для меня особого значения не имело. Зато у него был чудный легкий галоп – ну, словно по воздуху плывешь, – и в тот раз мы с ним уехали довольно далеко от Чарльстона. Сперва мы держали курс на север мимо Эшли и Мидлтона, а назад собирались вернуться через Ханахан. В итоге поездка затянулась, и конь мой был весь в мыле, несмотря на весьма прохладный воздух, а я проголодался и мечтал об ужине. И время было как раз подходящее – такой же серый вечер, как сейчас. Мы как раз пересекли ту границу, когда уже можно сказать, что сельская местность осталась позади и ты находишься в городе, и подъехали к какому-то дому из числа тех, которые трудно назвать как богатыми, так и скромными.

Широкое крыльцо вело на веранду, и по обе стороны от него росли старые карликовые пальмы. На мой вкус дом был построен чересчур близко от дороги. Все окна в доме были темными, но я заметил во дворе колодец и, решив, что дома никого нет, спешился и направился к колодцу, чтобы напоить коня. И тут с крыльца раздался женский голос:

– А может, стоило бы сперва разрешения спросить?

Она явно сидела одна на скамье под окном. Я снял шляпу и сказал:

– Прошу прощения.

А она, выйдя из густой тени на веранде, спустилась с крыльца и остановилась на нижней ступеньке. На ней было зимнее платье из серой шерсти, на плечи наброшена черная шаль. По всей видимости, она как раз расчесывала свои волосы цвета воронова крыла, и они свободно спадали, укрывая ее всю до самых бедер, а в руках она держала щетку для волос с черепаховой ручкой. Лицо у нее было бледным, как мрамор. Казалось, ей свойственны только два цвета – черный и белый или же какие-то их оттенки.

Несмотря на столь неприязненную реакцию с ее стороны, я был совершенно обезоружен. Я никогда не видел такой прекрасной девушки, мне казалось, что ни одна не может с ней сравниться. Я был настолько очарован, что, не находя слов, сумел лишь еще раз пробормотать: «Прошу прощения, мисс», – сел в седло и уехал. Я был страшно взволнован и возбужден этой встречей, мысли мои пребывали в полнейшем беспорядке. Вернувшись домой, я поужинал и лег спать, но мне не спалось, поскольку в тот же вечер я понял: это та самая женщина, на которой мне суждено жениться.

На следующий день я решил начать за ней ухаживать и подошел к этому вопросу столь же решительно и вместе с тем осторожно, как и подобает настоящему мужчине. Для начала я собрал информацию. Я выяснил, что ее зовут Клэр Дешют, а ее отец, француз, зарабатывает на жизнь торговлей со своей бывшей родиной, импортируя вино и экспортируя рис. Месье Дешют был большим любителем комфорта, хотя и довольно небогатым. Я договорился с ним о встрече в одном из его складов, расположенном близ пристани на реке Купер. Склад, сыроватое и довольно мрачное помещение, пропитанное запахами реки, был битком набит деревянными клетями с кларетом, как первосортным, так и дешевым, и тугими мешками с рисом, который выращивают в наших краях. Нас представил друг другу мой приятель Асуэлл, которого с Дешютом давно уже связывали деловые отношения. Дешют, твой дедушка, Ада, был невысок ростом и довольно тяжеловесен, хотя, пожалуй, слово «дородный» тут подходит больше. По манерам он был куда больше француз, чем мне бы того хотелось, если, конечно, ты понимаешь, что я имею в виду. Впрочем, ни ты, ни твоя мать не унаследовали от него ни одной сколько-нибудь заметной черты.

Я с самого начала ясно дал понять, каковы мои намерения: я мечтаю жениться на его дочери и надеюсь на его одобрение и поддержку. Я был готов предоставить ему сколько угодно свидетельств, финансовых справок и тому подобного, лишь бы убедить его, что я – зять в высшей степени подходящий. Было прямо-таки видно, как у него в мозгу крутятся шестеренки. В задумчивости он дергал себя за галстук, смешно округлял глаза, потом отозвал Асуэлла в сторонку и некоторое время с ним совещался. После чего, вернувшись ко мне, протянул руку и сказал:

– Ну что ж, со своей стороны могу предложить вам любую посильную помощь.

Единственное условие – и уж тут он действительно уперся – непременно дождаться восемнадцатилетия Клэр; он ни за что не хотел, чтобы она вышла замуж раньше этого срока. Я согласился. Два года ожидания казались мне не слишком долгими, да и сама эта просьба, если честно, была вполне справедливой. Уже через несколько дней он пригласил меня на обед в качестве своего гостя. И именно он представил меня твоей матери. По ее глазам я догадался, что она сразу меня узнала и вспомнила ту нашу встречу вечером у них во дворе, но ни словечком об этом не обмолвилась. И практически с самого начала я был уверен, что мое чувство к ней не осталось безответным.

Я ухаживал за ней много месяцев – всю весну, лето и осень. Мы встречались на балах, и я каждый раз устраивал приглашение и для нее. Я также довольно часто ездил на север к Дешютам верхом на своем ганноверском мерине. Мы с Клэр много летних вечеров просидели на скамейке на просторной веранде их дома – лето в тот год выдалось особенно влажное, – разговаривая на самые различные темы, интересовавшие нас обоих. А в те дни, когда я не имел возможности выезжать верхом, мы писали друг другу письма, пересекавшиеся где-то на Митинг-стрит. Поздней осенью я заказал кольцо с голубым бриллиантом. Камень был величиной с кончик твоего мизинца и вправлен в белое золото филигранной работы. И однажды вечером в конце ноября я решил в качестве сюрприза преподнести ей это кольцо.

Я оседлал коня и выехал на север уже в сумерках, а кольцо в бархатном мешочке уютно устроилось у меня в жилетном кармашке. Дул резкий ветер, и погода была промозглая – по крайней мере, по меркам Чарльстона. В общем, вечер во всех отношениях был примерно такой, как тот, когда мы с Клэр впервые встретились.

К тому времени, как я подъехал к дому Дешютов, небо совсем потемнело, но в доме приветливо светились все окна. Из гостиной доносились звуки фортепиано – кто-то играл Баха, – и я какое-то время помедлил, остановившись посреди дороги, слушая негромкую музыку и думая, что этот вечер должен стать кульминацией всех усилий, предпринятых мной в минувшем году. В данный же миг до исполнения самых сокровенных моих желаний было буквально рукой подать.

И вдруг с веранды до меня донесся негромкий разговор. Я заметил какое-то движение и увидел профиль Клэр, чуть наклонившейся вперед; ее черный силуэт был отчетливо виден в прямоугольнике желтого света, падавшего из окна. Ее профиль я бы никогда ни с чьим иным не спутал. Затем по другую сторону окна возник еще один профиль, профиль мужчины. Их лица сблизились, последовал поцелуй, долгий и страстный, как мне показалось. Потом мужское лицо чуть отодвинулось, но Клэр своей рукой вернула его обратно. От ярости и ревности у меня скрутило живот. Свело руки. Мне страшно хотелось взбежать на крыльцо, излить свой гнев и, может, даже кого-нибудь ударить. Но унизительная роль обманутого жениха была мне совершенно не по нутру.

Не давая себе времени на раздумья, я пришпорил коня и с лихорадочной скоростью помчался дальше на север, преодолевая милю за милей. Мой высоченный конь, идя галопом, весь вытягивался в длину и буквально пластался над землей. Эта безумная скачка была похожа на сон; мы мчались сквозь темный ночной мир со скоростью, скорее напоминавшей крылатый полет. Мимо мелькали заросли мелкого дуба, ежовой сосны, рвотного чая, мятлика и меч-травы, пока наконец в каком-то месте, где по обе стороны дороги тянулись заросли восковника, мой утомленный конь не перешел на шаг, тяжело дыша и низко опустив голову.

Я толком не понимал, где оказался. Во время нашей бешеной скачки я не обращал внимания ни на повороты, ни на развилки, ни даже на то, в каком вообще направлении мы следуем. В общем было ясно, что на север – потому что мы совершенно точно не возвращались ни в Эшли, ни в Купер и не утонули в реке. При слабом свете месяца мой вспотевший гнедой мерин казался вороным и блестящим, словно вырезанным из эбенового дерева. Если уж я не собирался полностью предаться безумию, направиться на запад и затеряться в бескрайнем бездорожье Техаса, мне оставалось только повернуть обратно и ехать домой. И тут, когда я уже совсем решил поворачивать к дому, я заметил впереди на фоне темных небес желтые сполохи, высоко вздымавшиеся над зарослями восковника – казалось, там горит огромный костер. И все живое вокруг показалось мне столь же воспламененным, как и моя собственная душа. Из-за этого костра я и выбрал некое промежуточное направление и двинулся в сторону тех желтых сполохов.

Я немного проехал по дороге, миновал два поворота и увидел перед собой объятую пожаром церковь. Ее кровля и шпиль горели вовсю, но само здание было еще почти не тронуто огнем. Оставив лошадь в стороне, я пешком приблизился к горящей церкви, вошел туда через придел, вынул из кармана мешочек с кольцом, положил его на алтарь и еще немного постоял там, окутанный дымом и каким-то адским свечением. Вокруг меня уже начинали сыпаться горящие куски кровли, а я все стоял и думал: я – служка, ждущий указаний у алтаря, и я сожгу себя дотла.

И как раз в эту минуту в двери церкви ворвался какой-то человек, одетый кое-как, вся одежда на нем была перекручена, а в руках он держал литровую бутыль виски, где на дне еще оставалось примерно на дюйм янтарной светящейся жидкости.

– Ты что здесь делаешь? – заорал он. – Убирайся отсюда!

Гордость, наверное, заставила меня ответить так:

– Я случайно проезжал мимо, но остановился и заглянул сюда, чтобы посмотреть, не могу ли я чем-то помочь.

– Ну, посмотрел и убирайся, – снова заорал он.

Из церкви мы вышли вместе, твердо решив попробовать все-таки спасти здание, хоть он и был здорово пьян, а я – наполовину безумен. Из ближайшего ручья мы принялись носить воду в его бутылке из-под виски и заливать пламя. Присев на корточки у ручья, мы ждали, пока через узкое горлышко наберется достаточно воды, потом вместе возвращались к церкви и выливали воду в огонь – воды, конечно, было маловато, чтобы надеяться потушить пожар, но мы продолжали лить воду скорее из желания иметь право ответить, если бы кому-то пришло в голову нас спросить, что мы все-таки пытались потушить пламя. В итоге, когда наступил рассвет, мы оба с перепачканными сажей лицами еще долго стояли там и смотрели на круглое черное пятно на земле, а потом тот человек сказал:

– Ну, вот и все. Дотла сгорела. Только дверные петли да ручки остались.

– Это точно, – подтвердил я.

– Но мы сделали все, что было в наших силах.

– Несомненно.

– Вряд ли кто-то смог бы нас обвинить в том, что мы недостаточно старались.

– Нет. Никто бы не смог, – заверил его я.

Он вытряхнул последние капли воды из своей бутылки на покрытую пеплом траву, сохранившуюся на границе пожарища, сунул бутылку в карман сюртука и пошел куда-то по дороге. А я вернулся к своему коню, сел в седло и поехал обратно в Чарльстон.

Через неделю я забронировал билет на судно, плывущее в Англию, и весь следующий год мало чем занимался, только бродил по разным городам и деревням, изучая старые церкви и старые иконы. А когда вернулся в Чарльстон, то узнал, что твоя мать вышла замуж за того самого человека, которого я тогда видел с нею вместе на темной веранде. Это был француз, партнер ее отца, занимавшийся виноторговлей. Вместе с ним она уехала во Францию. А у меня возникло такое ощущение, словно в моей жизни закрылась какая-то дверь.

Меня всегда влекли проблемы духовности, а потому я отказался от участия в семейном бизнесе и со смирением и восторгом занялся пастырством. И никогда ни на один миг не пожалел об этом.

Прошло девятнадцать лет, и в один прекрасный весенний день я узнал, что Клэр вернулась из Франции. Одна. Ее муж умер. И, если верить сплетням, брак у них был бездетный и не слишком удачный. Горько было сознавать это. Ведь на самом деле именно этому французику удалось воплотить в жизнь самые эгоистичные мои мечты.

Через несколько дней после того, как я обо всем этом узнал, я приехал на склад Дешюта на реке Купер и вновь встретился с его хозяином. Дешют сильно постарел, обзавелся изрядным животом, отвислыми толстыми щеками и двойным подбородком; но и у меня были залысины на лбу и виски совсем поседели. Взгляд, которым он меня одарил, мог бы послужить идеальной иллюстрацией к выражению «исполненный высокомерия».

– Чем могу служить? – спросил он таким тоном, за который в былые времена его запросто могли бы вызвать на дуэль.

– Пожалуй, нам следует начать все сначала, – сказал я, – только на этот раз я уж постараюсь, чтобы все сразу сошлось.

И уже осенью мы с твоей мамой поженились, и целых два года я был настолько счастлив, насколько вообще может быть счастлив человек. По-моему, и ее я тоже сделал счастливой. Ее предыдущий муж, тот маленький французик, как оказалось, вел себя неудовлетворительно во всех отношениях. Постоянно обвинял ее в том, что у них нет детей, был чрезвычайно угрюмым и раздражительным, обращался с ней грубо, почти жестоко. Я же поставил себе целью как бы вознаградить ее за каждую из его вспышек злобы и ненависти.

Те несколько месяцев, когда мы уже знали, что ты появишься на свет, стали для нас, пары немолодых уже людей, получивших в прошлом тяжкий удар судьбы, неким странным благословением. И когда Клэр умерла в родах, я никак не мог осознать, за что Господь оказался к нам столь жесток, почему Он отвернулся от нас. На несколько недель я практически утратил работоспособность, а потом и вовсе свалился больным. Добрые соседи подыскали для тебя кормилицу. А когда я снова встал на ноги, то уже обладал твердым намерением всю оставшуюся жизнь посвятить тебе.

Когда отец завершил свой рассказ, Ада встала, обошла его кресло сзади, нежно пригладила ему волосы, убрав их со лба, и поцеловала его в макушку. Она просто не знала, что сказать, так сильно она была потрясена историей своего появления на свет. В данный момент ей никак не удавалось поместить себя в новые рамки – представить себя не результатом случайной ошибки, а венцом большой и долгой любви, сохранившейся, несмотря на все превратности жизни.

* * *

Когда Ада умолкла, было уже совсем темно, и у восточного горизонта над грядой облаков взошла окутанная дымкой луна. Вдруг на фоне луны промелькнул темный силуэт высоко летящей птицы. Потом второй, потом еще и еще, целые стаи птиц – видимо, какая-то разновидность чомги или, может, бекасов, летевших на юг. Звезд пока что видно не было, но на западе, на фоне темно-синего неба, уже зажглись два ярких маяка, готовые вскоре спрятаться за гребень Холодной горы.

– Вон та голубая, что ярче, это Венера, – сказала Ада, когда они с Руби свернули на дорогу, ведущую в Блэк Коув.