Однажды в теплый полдень незадолго до наступления осени Руби и Ада работали на нижнем поле, где Руби предполагала разбить зимний огород. Это был один из тех дней, когда пурпуровый посконник вдруг вырастает чуть ли не до семи футов в высоту, а его осенние металлические цветочки разом вдруг раскрываются и сверкают на солнце, удивленно глазея, похожие на иней, выпавший ранним морозным утром. Эти цветы всегда служили напоминанием того, как близки первые настоящие заморозки, хотя солнце пока еще греет горячо, а коровы все стараются в полдень спрятаться в тени большого гикори, медленно движущейся через все нижнее пастбище.

Ада и Руби мотыжили землю и выдергивали сорняки между рядами молодой капусты, репы и лука, той самой грубой пищи, за счет которой они в основном и собирались прожить эту зиму. Несколько недель назад они тщательно подготовили землю, вспахали и разрыхлили ее, удобрили древесной золой из очага и навозом из хлева, а затем еще раз хорошенько разровняли бороной. Руби вела лошадь, а Ада направляла борону, стараясь как следует на нее налегать. Борона являла собой весьма грубое примитивное изделие, созданное одним из чернокожих; по сути дела, это была просто толстая ветка большого дуба, на двух расходящихся концах которой были просверлены дыры, в которые вставили длинные острые клинья из обожженной дочерна древесины акации. Дыры сверлили, пока дерево было еще сырым, а когда древесина высохла, акациевые острия оказались крепко зажаты в ней, и больше их никак укреплять не потребовалось. Во время работы Ада усаживалась на борону ближе к развилке и вцеплялась в нее руками и ногами, а борона, подскакивая, ползла по вспаханной земле, разбивая крупные комья и делая верхний слой ровным. Заодно Ада следила и за тем, что борона выворачивала из земли, а потому успела подхватить три сломанных наконечника от стрел, кремневый скребок и один совершенно целый наконечник стрелы для охоты на крупную дичь. Когда они начали сажать, Руби протянула ей полную горсть крошечных черных семян и сказала:

– Вот. Хоть и кажется, вроде бы маловато, но нужно верить, что через пару месяцев мы сумеем загрузить в подвал несколько мешков репы. Теперь только и нужно, семена посеять да чтобы осень теплая выдалась – начали-то мы с тобой поздновато.

Однако все овощи у них взошли и успешно росли, и Руби утверждала, что это все потому, что сажали они – по ее настоянию – в строгом соответствии с разными приметами и лунными фазами. Согласно представлениям Руби, абсолютно все в хозяйстве – от установки столбов для изгороди до квашения капусты и забоя свиней – подпадает под свод правил, установленных небесами. Дрова, например, нужно рубить только при убывающей луне, утверждала она, иначе от этих дров толку не будет, начнут поджариваться да шипеть, воду выпуская, когда зима придет. «А на следующий год в апреле, когда лист на тополях станет размером с беличье ухо, – мечтала Руби, – мы посеем кукурузу, надо только знаков подходящих дождаться, иначе вся наша кукуруза поникнет и скукожится. В ноябре при растущей луне мы забьем свинью, потому что, если сделать это в неподходящий момент, в мясе будет маловато жира, и слишком сухие свиные ребрышки будут попросту гореть на сковороде».

Монро тут же отверг бы подобные доводы как суеверные или чисто фольклорные. Но Ада, которой все сильней хотелось приобщиться к знаниям Руби о жизни тех живых существ, которые населяют окружающий их мир, предпочитала воспринимать все эти знаки и приметы как некие метафоры. С ее точки зрения, все это являлось также и проявлением заботы о хозяйстве, и способом управления этим хозяйством, не говоря уж о том, что любые правила дисциплинируют, обеспечивая определенный ритуал общения с материальным миром и понимание основных тенденций его развития. Особенно в плане его соприкосновения или пересечения с неким иным миром. В итоге Ада пришла к выводу, что эти знаки помогают человеку всегда быть настороже и уже за одно это их следует уважать и почитать.

Весь тот полдень они возились на огороде и не сразу обратили внимание на те звуки, которые вскоре заполнили всю ферму Блэк Коув – стук и скрип колес, топот лошадиных копыт, бряканье металлического ведерка, висевшего на кольце в борту телеги. Затем из-за поворота показалась пара древних мулов, впряженных в повозку, которая остановилась у ограды. Повозка была до такой степени нагружена разными узлами, сумками и коробками, что людям места не осталось, и они шли пешком. Ада и Руби подошли к ограде и выяснили, что эти странники следуют из Теннесси в Южную Каролину, но несколько раз неудачно свернули, когда ехали берегом реки, и пропустили поворот в ущелье, откуда начинается Вэгон-Роуд, и теперь уперлись в этот тупик. Отряд состоял из трех измученных женщин и полудюжины малышей, им прислуживали, окружив их неусыпной заботой, двое добрых рабов, муж и жена, всюду следовавшие за ними как тени и охранявшие их, как хищные птицы охраняют гнездо со своими детенышами, хотя, казалось бы, в любую ночь могли бы запросто перерезать во сне горло всем своим слабосильным хозяевам.

Женщины сказали, что их мужья на фронте, а сами они бежали из Теннесси от федералов и конечной целью их путешествия является город Кэмден в Южной Каролине, где у одной из беглянок живет сестра. Они попросили разрешения переночевать в сарае на сеновале, и, пока они устраивали себе гнезда в сене, Ада и Руби принялись готовить обед. Руби обезглавила трех кур, поскольку цыплят на дворе теперь было столько, что с трудом удавалось пройти к холодной кладовой, построенной над ручьем, и не наступить хотя бы на одного; куриное население фермы достигло таких размеров, что уже вполне можно было предвкушать в недалеком будущем достаточное количество отличных каплунов. Они разрезали кур на куски и поджарили; приготовили молодую фасоль; сварили картошку и потушили кабачки. Руби испекла еще печенье трех сортов, и, когда ужин был готов, они пригласили гостей за стол. Рабы получили на ужин то же самое, но есть устроились снаружи под грушевым деревом.

Усталые скитальцы сосредоточенно ели, и когда через некоторое время с едой было покончено, от цыплят на большом блюде осталось лишь два крылышка да одна ножка; а также они умяли больше фунта сливочного масла и выпили пинту хлебного вина. Наевшись, одна из женщин воскликнула:

– Боже, как хорошо! Мы ведь две недели всухомятку питались, да и то скудно, у нас остался только высохший кукурузный хлеб, который даже сдобрить было нечем – ни масла, ни топленого жира, ни хотя бы патоки. Просто в горло эти сухари не лезли.

– А как случилось, что вам пришлось уехать? – спросила Ада.

– На нас напал конный отряд федералов. Они нас дочиста обобрали и наших ниггеров тоже. Забрали все, что мы сумели вырастить в этом году, и вообще всю еду. Я видела даже, как один всадник рассовывал по карманам мундира наш лярд, зачерпывая его прямо рукой. Потом они заставили нас раздеться донага, сказав, что сейчас нас будет обыскивать какая-то женщина в военной форме. Только это была никакая не женщина! У нее же кадык был! И эта тварь – кем бы она там ни была – отобрала у нас абсолютно все украшения, которые мы пытались на себе припрятать. А потом федералы дотла сожгли наш дом, оставив нас под дождем, и уехали. От дома вскоре осталась только каминная труба, которая, как часовой, стояла над подвалом, полным черной горько пахнувшей воды. У нас не осталось совсем ничего, и все же мы еще некоторое время оставались там, потому что ни у кого не хватало сил расстаться с родимым домом. На третий день, когда мы с моей младшенькой стояли возле той дыры, в которой исчезло все наше имущество и вся наша прежняя жизнь, моя девочка подобрала осколок разбитой обеденной тарелки и сказала: «Мама, по-моему, мы скоро листья с деревьев есть начнем». Вот тогда-то я и поняла, что нам все-таки придется уехать.

– Федералы всегда так поступают, – поддержала ее вторая женщина. – Это же им в голову пришло с нами воевать. Вот они и заставляют наших женщин и детей отдуваться за гибель их солдат.

– Да уж, такие времена настали, что на сердце порой шрамы остаются до самой горькой кочерыжки, – сказала третья женщина. – Вы даже не представляете, как вам повезло, что вы затаились в этой лощине.

Ада и Руби устроили путников на ночлег, а на следующее утро, собрав практически все яйца, какие у них имелись, зажарили огромную яичницу и сварили целый котел кукурузных початков, а Руби еще и печенье снова испечь успела. После завтрака они нарисовали путешественницам дорогу к ущелью и проводили их, пожелав успешно завершить очередной этап странствий.

В полдень Руби сказала, что хочет прогуляться и посмотреть, как там яблоневый сад, и Ада сразу же предложила там же в саду и пообедать. В итоге они решили устроить себе маленький пикник и захватили с собой остатки вчерашних жареных цыплят, миску картофельного салата, для которого Руби не поленилась взбить майонез, и несколько ломтей маринованных огурцов. Все это они сложили в деревянную корзинку для пикника и с удовольствием съели в яблоневом саду на пледе, расстелив его на траве под деревом.

В тот день все вокруг было окутано легкой дымкой, сквозь которую солнечный свет падал рассеянно и равномерно. Руби осмотрела деревья и торжественно заявила: яблоки зреют, да и яблони чувствуют себя вполне сносно. Потом вдруг, остро глянув на Аду, потребовала: «А ну-ка повернись на север!» И с усмешкой стала смотреть, как долго Ада пытается сообразить, где какая сторона света, ориентируясь по садящемуся солнцу. Подобные вопросы в последнее время вошли у Руби в привычку. Ей, похоже, доставляло удовольствие доказывать Аде, насколько та плохо ориентируется в пространстве, да и просто в окружающем мире. Однажды, когда они шли вдоль ручья, она спросила: «Куда бежит эта вода? Где истоки этого ручья и куда он впадает?» А в другой раз вдруг потребовала: «Назови-ка мне четыре растения на этом склоне холма, которые можно сорвать и съесть?» Или еще: «Сколько дней до следующего новолуния? Назови две вещи, которые сейчас цветут, и две, которые вскоре дадут плоды?»

Ни на один из этих вопросов Ада пока что сразу ответить не могла, но уже чувствовала, что вскоре узнает все ответы. Главным источником ее новых знаний служила Руби. Во время бесконечных, от зари до зари, работ Ада вскоре поняла, что Руби не только умеет выращивать всякие полезные растения, но и знает множество непрактичных вещей – например, названия всяких бесполезных животных и растений, их условия жизни, их привычки, – и все это, похоже, весьма ее занимает, потому что она постоянно рассказывает о различных маленьких существах, обитающих в самых укромных уголках. Ее пытливый ум отмечал каждого богомола в зарослях сорных трав, каждого кукурузного мотылька, личинки которого сворачивают себе из листьев молочая некое подобие палаток, каждую полосатую или пятнистую саламандру с дружелюбно улыбающейся мордочкой, прячущуюся под камнем в ручье. Руби обращала внимание на каждое маленькое волосатое растеньице с красновато-коричневыми листьями, с виду абсолютно ядовитое, на различные папоротники, что растут на влажной коре умирающих деревьев; ее интересовала любая личинка, жук или червяк, живущие в одиночку в своем гнезде из тонких веточек или листьев или внутри кукурузного початка. У каждого такого живого существа была своя история. И каждый маленький жест, которым природа как бы выделяла душу, способную определить границы собственной жизни, вызывал у Руби интерес.

В общем, когда они сидели на пледе под яблоней, слегка осоловев после сытного обеда, Ада сказала Руби, что завидует ее знаниям об окружающем мире – о том, как вести хозяйство, возделывать землю, готовить пищу, понимать дикую природу.

– Откуда ты столько всего знаешь? – спросила Ада.

И Руби сказала, что знает она совсем немного и знания эти приобрела самым обычным способом – в основном от старушек, когда в поисках пищи бродила по окрестным селениям и вступала в разговор с любой старой женщиной, готовой с ней побеседовать; кроме того, она наблюдала, как люди работают, и задавала разные вопросы. Кое-какие знания она получила, помогая Салли Свонгер, которой, по словам Руби, было известно великое множество необязательных вещей, например названия чуть ли не всех растений вплоть до самого распоследнего сорняка. Ну и, конечно, ее собственные мозги никогда не простаивали, она вечно требовала от них решения очередной задачи, пытаясь разобраться в том, как действует логика этого мира. А это требовало прежде всего умения ко всему быть внимательной.

– Начинаешь с того, что пытаешься понять, что на что похоже, – сказала Руби. И Ада интерпретировала эту мысль примерно так: смотри, наблюдай и старайся понять родственную связь одних вещественных проявлений природы с другими.

Указав Аде на всплески красного цвета на зеленом склоне холма – сумах и кизил всегда меняли цвет листьев раньше других кустов и деревьев, – Руби спросила:

– Почему они это делают чуть ли не на месяц раньше остальных?

– Ну, это случайно, – сказала Ада.

Руби презрительно сплюнула, словно ей в рот попал комочек земли или туда случайно залетел слепень, и заявила, что, с ее точки зрения, люди очень любят откладывать в сторону как ненужное все то, чего не могут понять и считают просто случайностью. Она же воспринимает это совершенно иначе. В это время года на ветках сумаха и кизила полно зрелых ягод. И первый вопрос, который следовало бы в связи с этим задать: а что еще происходит в это время в природе и может быть как-то связано с тем, что эти кусты уже поменяли цвет листвы? Во‐первых, птицы снимаются с места и улетают в другие края. Над склонами этих холмов они летят и днем и ночью – достаточно посмотреть вверх, чтобы в этом убедиться, и даже голова закружится от их невероятного количества. Во‐вторых, если представить себе, что стоишь где-то высоко, скажем, вон на той скале, и смотришь вниз, то деревья внизу покажутся тебе примерно такими, какими их видят пролетающие в небе птицы. А они видят их на удивление похожими друг на друга, одинаково зелеными. И как тут понять, найдется ли на том или другом зеленом дереве какая-то пища? А ведь пролетающие в вышине птицы не знают здешних лесов. Не знают, можно ли будет поесть, опустившись на ветви того или иного дерева. И вывод из всего этого Руби делала следующий: очень возможно, что кизил и сумах красным цветом своей листвы как бы говорят «съешь меня» этим голодным птицам, прилетевшим из чужих земель.

– Ты, похоже, готова предположить, будто кизил делает это специально? – усмехнулась Ада.

– А может, так и есть, – сказала Руби и спросила, обращала ли Ада когда-нибудь внимание на то, какие огромные стаи различных птиц кружат над ними осенью? Рассматривала ли она хоть раз их помет?

– Вряд ли, – опять усмехнулась Ада.

– Ну, ты на сей счет очень-то не гордись, – рассердилась Руби и объяснила, что, с ее точки зрения, именно в этом и заключается ответ на первоначальный вопрос. Не каждый новорожденный кустик кизила способен вырасти поблизости от большого куста, там, где и зародился, когда семенем упал в землю. Однако из-за своих связанных с землей корней молодые кустики не могут переместиться сами на более подходящий для жизни участок и вынуждены использовать птиц. Птицы едят ягоды, а семена выходят из их кишечника целыми и невредимыми и готовы прорасти там, где упадут на землю, причем вместе с весьма полезным запасом удобрений. Руби вообще не сомневалась: если люди почаще станут сами себе задавать подобные вопросы, то в итоге получат не только полезные уроки, но и смогут обрести определенные знания, ибо созидание в мире по большей части происходит именно таким путем и имеет аналогичный результат.

Затем они немного посидели в молчании, и Руби, разнежившись в теплом недвижном полуденном воздухе, даже прилегла на плед и задремала. Ада тоже чувствовала усталость, однако упрямо сопротивлялась сну, точно ребенок, которому пора ложиться спать. Она даже встала и прошла через сад к опушке леса, где высокие осенние цветы – золотарник, вернония, посконник – пестрели всевозможными оттенками: желтым, индиго и серебристо-серым, как сталь. Бабочки – монархи и махаоны – порхали меж цветочными головками. Три зяблика некоторое время балансировали на ветках ежевики, листья которой уже стали коричневеть и скукоживаться. Потом зяблики полетели прочь, но высоко не взлетали, и их желтые спинки и черные крылья некоторое время продолжали мелькать среди кустов и в траве, пока не исчезли в зарослях леукотоэ и сумаха на лесной опушке.

Ада стояла неподвижно, позволяя взгляду блуждать без конкретной цели, ибо некоторое время назад стала замечать, что, поступая так, успевает разглядеть мириады крошечных существ, занятых своими делами. Повсюду, как оказалось, пульсирует, вибрирует жизнь: в зарослях цветов, на их стеблях и листьях и у их корней на земле. Великое множество насекомых летало, ползало, куда-то взбиралось, чем-то питалось… В том, как они аккумулируют энергию, было нечто волшебное, подобное быстрому светоносному потоку самой жизни, которым ненаправленное восприятие Ады было заполнено до самых краев.

Застыв и словно погрузившись в некую летаргическую дрему, но одновременно и будучи настороже, она вспоминала слова той женщины-странницы из Теннесси насчет того, как ей, Аде, невероятно повезло. И это действительно было так, ведь, несмотря на войну, несмотря на нависшую над ними угрозу, несмотря на то что ферма, как она теперь хорошо себе представляла, потребует от нее огромного количества труда, ее нынешний мир казался ей прекрасным, и вряд ли она могла бы еще как-то его улучшить.

Вечером после ужина Руби и Ада, как всегда, уселись на веранде, и Ада принялась читать вслух Гомера, с которым они уже почти покончили. Руби прямо-таки терпение теряла, слушая про «эту Пенелопу», но готова была хоть допоздна сидеть и смеяться над несчастьями Одиссея, надо всеми теми каменными глыбами, которыми боги преграждали ему путь. Она, правда, подозревала, что «этот Одиссей уж больно смахивает на Стоброда», куда больше, чем наверняка хотел старина Гомер, и находила, что оправдания Одиссея по поводу его чересчур затянувшихся странствий уж больно подозрительны. Подобную точку зрения, кстати, отлично подкреплял тот отрывок, который они в данный момент читали: там главные герои оказались помещены в загон для свиней, где пьянствовали и рассказывали всякие небылицы. И в итоге Руби пришла к выводу, что в целом порядок вещей с тех пор не так уж сильно изменился.

Когда свет стал меркнуть, Ада отложила книгу и некоторое время сидела молча, глядя в небо. Что-то – то ли в цветах заката, то ли в запахах наступающей ночи – заставило ее вспомнить одну вечеринку, на которой она присутствовала во время своей последней поездки в Чарльстон; это было незадолго до сражения в форте Самтер[18]. Эту историю она и решила рассказать Руби.

* * *

Вечеринку устраивала кузина Ады в своем огромном доме, стоявшем в широкой излучине реки Уандо. Это было грандиозное празднество, продолжавшееся целых три дня, и все три дня они спали урывками с рассвета до полудня, а питались исключительно устрицами, шампанским, пирожками и пирожными. И каждый вечер звучала музыка, и были танцы, а ближе к полуночи под луной, вот-вот обещавшей стать полной, компания отправлялась кататься по медленным водам реки на гребных лодках. И в это странное время предвоенной лихорадки даже те молодые люди, которых такие, как Ада, считали тупыми и непривлекательными, вдруг стали казаться особенными, словно украшенными волшебным ореолом грядущей славы, ибо, как втайне подозревали многие, большинство этих молодых людей вскоре будет убито. А потому в эти мимолетные мгновения бесконечного празднования и веселья любой мужчина, стоило ему лишь пожелать, мог стать чьим-то возлюбленным.

В последнюю ночь празднества Ада надела платье из розовато-лилового шелка, отделанное кружевами того же тона. Платье было невероятно узким в талии, что выгодно подчеркивало ее изящную фигуру. Монро тогда купил в лавке весь рулон этого дорогого шелка, чтобы больше никто не вздумал сшить себе платье того же цвета. Он сразу понял, как замечательно этот цвет гармонирует с темными волосами Ады и одновременно придает ей флер этакой загадочности, поскольку среди девушек куда более распространены были платья обычных нежных тонов – бледно-розовые, бледно-голубые и бледно-желтые. На вечеринке один молодой человек из Саванны – весьма лихой с виду, но в целом довольно безмозглый второй сын богатого торговца индиго – без устали флиртовал с Адой и в итоге даже уговорил ее поехать с ним кататься по реке, хотя даже то немногое, что она успела о нем узнать, заставляло ее предположить, что он всего лишь тщеславный дурак.

Фамилия этого человека была Блаунт. Он выгреб на середину Уандо и пустил лодку плыть по течению. Они сидели лицом друг к другу, и Ада, приподняв подол своего нежно-лилового платья, плотно обмотала им колени и лодыжки, желая уберечь драгоценный шелк от дегтя, которым было пропитано днище лодки. Оба молчали. Блаунт то и дело приподнимал весла над водой и держал на весу, позволяя воде каплями стекать обратно в реку. Он, казалось, что-то такое обдумывал под мерный плеск капающей с весел воды, потому что продолжал возиться с веслами до тех пор, пока Ада не попросила его перестать. Оказалось, что Блаунт захватил с собой неполную бутылку шампанского и два узких бокала. Вино еще не успело согреться, и в теплом влажном воздухе бутылка казалась покрытой капельками росы. Он наполнил бокал и предложил Аде, но та отказалась, и в итоге он один выпил все вино, а бутылку выбросил в реку. Вода была такой спокойной, что казалась неподвижной, и круги от брошенной бутылки расходились долго-долго, пока совсем не скрылись из глаз.

Над водой плыла музыка, доносившаяся из дома, но слышно было плохо, и Ада никак не могла вспомнить, что это за мелодия, поняла лишь, что это какой-то вальс. В темноте низкая береговая линия казалась невероятно далекой. И вообще привычный местный ландшафт переменился до неузнаваемости, словно странным образом очистившись, так что стали видны даже минимальные его составляющие, простые, как геометрические фигуры – плоскости, окружности, линии. Полная луна висела точно над головой, и ее диск тоже был как бы смягчен висевшей в воздухе влагой. Небо мерцало и переливалось серебром, и на этом фоне отдельные звезды были почти не видны. Широкая река тоже казалась серебряной, но ее яркость была более приглушенной. Над водой уже поднимался утренний туман, хотя до зари было еще несколько часов. Реку от неба отделяла лишь темная линия леса у того и другого горизонта.

Блаунта наконец прорвало, и он принялся говорить – рассказывать о себе. Оказалось, что он совсем недавно окончил университет в Колумбии и начал учиться семейному бизнесу в одном из дочерних предприятий своего отца. Но, сказал он, если, как того ожидают все, начнется война, то он, конечно же, сразу запишется в армию. И он с определенной бравадой стал уверять Аду, что им, разумеется, удастся сразу отшвырнуть назад любую армию, вознамерившуюся завоевать и подчинить южные штаты. Ада уже столько раз слышала подобные высказывания от участников этой веселой гулянки, что ей они порядком поднадоели.

А Блаунт все продолжал нести героическую чушь, но, постепенно трезвея, говорил все менее убежденно, а потом, заметив молчание Ады, он и вовсе свернул разговор о войне и тоже умолк и опустил голову, уставившись в черное днище лодки, так что некоторое время Аде была видна лишь его макушка. А потом – видимо, под воздействием выпитого и самой этой странной ночи – Блаунт вдруг признался ей, что страшится предстоящих сражений, в которых ему почти наверняка вскоре придется участвовать, и отнюдь не уверен, что сумеет вести себя должным образом и не посрамит честь своей семьи. С другой стороны, он не видел для себя и ни малейшей возможности избежать участия в войне, поскольку это стало бы позором и для него, и для всех его родных. В последнее время, сказал он, ему все чаще стали сниться сны, в которых его неизменно настигает та или иная ужасная гибель. И теперь он почти уверен, что на поле боя его непременно ждет смерть.

Он говорил, не глядя на Аду и словно обращаясь к собственным башмакам, но когда чуть повернул бледное лицо, то в луче лунного света Ада заметила у него на щеке блестящую дорожку слез. И с неожиданной вспышкой нежности догадалась, что Блаунт – никакой не воин-победитель, а обыкновенный мальчишка с душой лавочника. Она ласково коснулась его руки, бессильно свисавшей с колена, понимая, что с ее стороны правильнее было бы сказать что-нибудь о долге и чести, о том, что мужчина должен мужественно защищать свою родину. Женщины не раз произносили подобные торжественные фразы в течение всего этого веселого празднества, но у Ады, когда она попыталась сказать что-то в этом роде, словно замкнуло голосовые связки. Она чувствовала, что способна произнести лишь самые простые слова – например, «Не тревожься!» или «Мужайся!» – но все эти утешительные формулы казались ей в данный момент абсолютно фальшивыми. А потому она так ничего и не сказала, лишь продолжала ласково поглаживать Блаунта по руке, надеясь, что он не сочтет этот ее маленький дар доброты чем-то большим. Вообще, когда кто-то из мужчин начинал уж слишком активно за ней ухаживать, ее первым побуждением было отойти в сторону, а в ответ на любое проявление агрессии дать решительный отпор. Вот только на плывущей посреди реки лодке отойти в сторону было невозможно. Впрочем, лодка все плыла, влекомая течением, и Ада с облегчением поняла, что Блаунт настолько оглушен страхом перед будущим, что и не думает об ухаживании. Через некоторое время они выплыли к излучине реки, и лодка, сменив направление, двинулась прямиком к внешней стороне изгиба, угрожая врезаться в песчаный берег, узкая бледная полоса которого странно поблескивала в лунном свете. Словно очнувшись, Блаунт взялся за весла, вернул лодку на стремнину, и они поплыли – теперь уже против течения – к причалу.

Затем он проводил Аду до крыльца ярко освещенного дома, за окнами которого мелькали силуэты танцующих. Теперь музыка звучала достаточно громко, чтобы определить, Гунгль это или Штраус. У крыльца Блаунт остановился, осторожно двумя пальцами взял Аду за подбородок, приподнял ее лицо, наклонился и поцеловал в щеку, всего лишь кратко, по-братски прикоснувшись губами. А потом пошел прочь.

И вот сейчас Ада вдруг вспомнила, как тогда, направляясь в свою комнату, на минуту остановилась в просторном холле у большого зеркала, в котором отразилась некая поразившая ее женщина в платье того цвета, который называют «пепел розы». Ада так и застыла, не в силах сдвинуться с места, испытывая острое чувство зависти и к этому красивому платью, и к прелестной линии спины женщины, и к ее густым темным волосам, и к ее гордой позе, свидетельствовавшей об абсолютной уверенности в себе.

Затем Ада сделала шаг вперед, и женщина тоже шагнула ей навстречу, и только тут она поняла, что любуется собой. В зеркале отражалось также и то, что отразило такое же зеркало на противоположной стене, – спина Ады, ее пышная прическа и горделивый изгиб шеи. Свет ламп и чуть мутноватая поверхность старинных зеркал создавали определенное смещение оттенков, как бы обесцвечивая розовато-лиловый тон ее платья и делая его почти нежно-розовым. Ада поднялась в свою комнату и приготовилась ко сну, но спала в ту ночь плохо, потому что музыка играла до зари. И она, лежа без сна, все думала о том, какое странное чувство вызвало у нее это восхищение собственным отражением в зеркале.

На следующий день, когда участники праздника уже садились в кареты и повозки, чтобы ехать назад в город, Ада неожиданно вновь столкнулась на крыльце с Блаунтом. Он был так смущен, что избегал смотреть ей в глаза и едва способен был говорить, настолько его выбило из колеи собственное ночное признание. Ада, впрочем, сочла, что все это только в его пользу, как и то, что он не попросил ее сохранить их разговор в тайне. С Блаунтом она больше никогда не встречалась, но вскоре узнала из письма своей кузины Люси, что он погиб под Геттисбергом. Убит выстрелом в лицо во время отступления на Кладбищенской горе. Судя по всему, отступая, он пятился, чтобы не быть застреленным в спину.

* * *

Закончив свой рассказ, Ада поняла, что Руби не слишком впечатлила попытка Блаунта перед смертью сохранить честь и достоинство; мало того, она с раздражением подивилась столь бесполезному времяпрепровождению, ради которого требовалось не спать по ночам и плавать на веслах по реке, делая вид, что это доставляет тебе удовольствие.

– Ты же не поняла самого главного! – возмутилась обиженная Ада.

Потом они еще немного посидели в молчании, глядя, как меркнет свет, как растворяются в темноте все конкретные детали и даже очертания крупных деревьев на склонах холмов. Наконец Руби встала и сказала:

– Ну, пора мне и своей ночной работой заняться. – Такова была ее обычная манера говорить «спокойной ночи». Но перед уходом она в последний раз проверила, как там животные и заперты ли двери хозяйственных построек, а также притушила огонь в кухонной плите.

Между тем Ада так и осталась сидеть на веранде с книгой на коленях. Она смотрела куда-то вдаль – через двор в сторону амбара и дальше, дальше, на высившиеся за полем лесистые склоны, на темнеющее небо. Те цвета заката, что недавно напомнили ей Чарльстон, теперь померкли. И все вокруг постепенно погружалось в неподвижность. Однако мысли Ады отнюдь не собирались останавливаться и замирать; она вспомнила, как однажды вечером они с Монро точно так же сидели на крыльце – это было вскоре после их переезда в Блэк Коув – и удивлялись, какими странными кажутся им в темноте детали здешнего пейзажа. А ведь теперь этот пейзаж стал таким привычным. Тогда эта горная страна казалась им обоим пугающе темной и какой-то вертикальной по сравнению с относительно плоским Чарльстоном. Монро, помнится, заметил, что, как и силы природы, эта великолепная местность является просто даром иного мира, иной, более глубокой, жизни, имеющей совершенно иную форму существования, и они должны приложить все усилия, дабы приблизиться к пониманию этой жизни. И Ада тогда полностью с ним согласилась.

Но теперь, глядя на этот пейзаж, Ада думала, что никакой это не дар потустороннего мира, а сама жизнь во всей ее полноте. Подобная точка зрения почти полностью противоречила мнению Монро, но тем не менее не исключала требования приложить все свои силы, вот только Ада вряд ли смогла бы сейчас с точностью назвать то, к чему именно ей хотелось бы свои силы приложить.

Руби между тем уже пересекла двор, но у калитки остановилась и сказала:

– Корову нужно загнать. – Затем, не прибавив больше ни слова, она двинулась по тропе наверх, к своей хижине.

Ада спустилась с крыльца, быстро прошла мимо амбара и вышла на пастбище. Солнце давно уже скрылось за вершинами гор, свет почти совсем померк. И горы в ночном мраке казались бледно-серыми и столь же нематериальными, как след дыхания на стекле. Казалось, в этих местах обитает некая великая сила – одиночество. Даже старожилы говорили о той тяжести, которая обрушивается на человека, оказавшегося в горах в это время суток; вечерние сумерки, как они считали, куда хуже, чем непроглядная тьма безлунных ночей, потому что именно в сумерки угроза темных сил ощущается с наибольшей силой. Ада с самого начала своей жизни в здешних местах чувствовала эту угрозу и не раз жаловалась Монро, а он, помнится, все пытался ее урезонить, говорил, что чувство изолированности от остального мира отнюдь не связано с этой конкретной местностью и исходит вовсе не от окружающего, как это кажется ей. В ощущении собственного одиночества вообще ничего уникального нет, считал Монро, это одна из составляющих обычной человеческой жизни. Лишь самые примитивные или самые твердолобые, возможно, никогда не испытывают чувства одиночества подобно тому, как некоторые редкие организмы проявляют полную нечувствительность к жаре или к холоду. И у Монро, как почти всегда, на это имелось некое собственное объяснение. Он сказал, что в сердце своем люди чувствуют, что давным-давно Бог не оставлял их и повсюду был с ними, а чувство одиночества появилось, когда Он стал понемногу отдаляться от порожденного им человечества – именно одиночество и заполняло вакуум, возникавший в связи с все большим отдалением от людей.

На лугу воздух был промозглым. Уже выпала роса, и Ада вымочила себе весь подол, когда добралась до коровы Уолдо, лежавшей в своем загоне среди высокой травы. Корова неловко поднялась и, с трудом передвигая лишенные гибкости задние конечности, двинулась к воротам. Следуя за ней, Ада прошла по тому кусочку пастбища, где Уолдо успела примять своим телом высокую траву. Это место показалось Аде каким-то очень теплым, у нее даже ноги сразу согрелись, и ей вдруг захотелось лечь там и отдохнуть – на нее вдруг навалилась безотчетная усталость, накопившаяся после целого месяца напряженного труда. Однако ложиться она не стала, а быстро нагнулась и как бы пошарила руками под травой и в земле, все еще теплой на ощупь, будто живое существо, вобравшее в себя и дневное тепло, и тепло коровьего тела.

Сова загукала с дерева за ручьем. Ада отсчитала ритм в пять ударений, словно изучая строку стихотворения – один длинный слог, два коротких и два длинных. Птица смерти – так порой называют люди сову, хотя Ада так и не сумела понять причину этого. Крики совы звучали так мягко и очаровательно в этой темно-серой мгле, почти как голос горлинки, но, пожалуй, более материально. Уолдо замычала у ворот, нетерпеливо, требовательно – теперь очень многое на ферме так звучало, и очень многое из этого Ада потихоньку научилась понимать, – и, вытащив из травы руки, она поднялась с земли.