В другое время эта сцена могла бы носить даже некий оттенок беспечности. Все ее компоненты предполагали развитие легенды об обретении свободы, об открывшемся пути в будущее: восход солнца и его золотистые лучи, падавшие под низким углом; узкая проезжая дорога, с одной стороны обсаженная красными кленами, а с другой – ограниченная изгородью из горбыля; высокий человек в шляпе с широкими опущенными полями, идущий по этой дороге на запад. Но после нескольких отвратительных сырых ночей, которые Инману только что довелось пережить, он чувствовал себя самым что ни на есть жалким и обделенным творением Господа. Поставив ногу в сапоге на нижнюю перекладину ограды, он немного постоял, глядя на покрытые росой поля и пытаясь приветствовать наступающий день с благодарностью в сердце. Но тут же в первых бледных лучах солнца успел заметить отвратительную, коричневую, как кусок дерьма, равнинную гадюку, неторопливо и даже как-то расслабленно скользнувшую с дороги в густые заросли алзины.

За полями тянулась непроходимая чаща. Желтые сосны, болотные сосны, красный кедр. Инман ненавидел и эти заросли. И эту плоскую равнину. И эти бесконечные красноземы. И эти гнусные городишки. Он и сражался примерно в такой же местности, занимавшей огромное пространство от предгорий до моря, и ему казалось, что именно туда, в низины, и стекает с гор все самое отвратительное и печальное. Страна разнообразных нечистот. Грязеотстойник континента. Трясина отчаяния. Он уже видеть этого не мог. На дальней опушке леса пронзительно верещали цикады, и этот пульсирующий скрежещущий звук то приближался, то отдалялся, напоминая о том, как трутся друг о друга зазубренные осколки сломанной кости. Этот звук был настолько оглушительным и всепоглощающим, что Инману стало казаться, будто у него в голове, а может, в истерзанной душе трутся, вибрируя, в такт этому скрежету обрывки его собственных мыслей. Ему не давала покоя его личная печаль, а не то трагическое ощущение мира, которое он должен был бы разделить со всеми. Рана у него на шее, похоже, снова открылась, и ее с каждым новым взвизгом цикад пронзала пульсирующая боль. Инман осторожно просунул под бинты палец, почти уверенный, что нащупает там глубокую красную щель, похожую на рыбьи жабры, однако обнаружил всего лишь покрытый грубой коркой длинный рубец.

Он подсчитал, что за эти дни сумел лишь незначительно удалиться от госпиталя. Неокрепший организм требовал замедленного темпа и частых передышек, так что за один раз ему удавалось пройти всего несколько миль, но даже и столь малая скорость передвижения давалась ему дорогой ценой. Он уже чувствовал себя до смерти уставшим, да к тому же немного заблудился, но все еще надеялся отыскать тот путь, что прямиком приведет его на запад, домой. К сожалению, эта местность, почти сплошь занятая мелкими фермерскими хозяйствами, была буквально опутана сетью бесчисленных дорог и тропинок, пересечение которых не было отмечено ни верстовыми столбами, ни какими бы то ни было указателями, так что невозможно было понять, какая из них ведет более-менее в западном направлении. Инману все время казалось, что он слишком отклоняется к югу. К тому же погода была просто отвратительная, то и дело принимался лить дождь, и эти внезапные ливни случались как днем, так и ночью и сопровождались громом и молниями. Маленькие обшитые тесом фермерские домики словно жались друг к другу среди сплошных кукурузных полей, и ничто, кроме оград из горбыля, не отделяло одно хозяйство от другого. На каждой ферме имелось две-три злобных собаки, которые при малейшем подозрительном звуке готовы были мгновенно сорваться с места и, беззвучно стелясь над землей, вылететь из тени придорожных деревьев и вцепиться Инману в ноги острыми, как лезвие косы, клыками. В первую ночь Инману удалось ударами ног отбить несколько подобных атак, но какая-то пятнистая сука все же ухитрилась прокусить ему икру, и там от ее зубов остались глубокие дырки, как от пробойника на кожаном ремне. После этого нападения он решил подыскать себе какое-нибудь орудие защиты, но в придорожной канаве нашел всего лишь крепкую ветку рожкового дерева. С ее помощью, не прилагая особых усилий, он вполне успешно отбил нападение еще одного свирепого пса, стремившегося во что бы то ни стало в него вцепиться, и довольно сильно избил эту разъяренную тварь, нанося короткие направленные вниз удары, какими обычно утрамбовывают землю вокруг вкопанного столба. И потом – и в ту ночь, и в последующие – он много раз отбивал атаки собак, орудуя своей дубинкой и посылая их обратно во тьму израненными, но по-прежнему не издающими ни звука. Эти собаки и угроза неожиданного появления отряда местной обороны да еще, пожалуй, мрачная дождливая погода заставляли его нервничать каждый раз, когда он снова пускался в путь.

А минувшая ночь и вовсе оказалась самой неудачной из всех. Облака вдруг расступились, и над головой открылось чистое темное небо, которое то и дело пересекал след падающей звезды. Траектории звезд пересекались, но, как казалось Инману, целью этих крошечных снарядов, летевших откуда-то сверху, был именно он. А чуть позднее из темноты с ревом вынырнула огромная шаровая молния и, двигаясь довольно медленно, подплыла к Инману, собираясь приземлиться прямо ему на голову, а потом вдруг просто исчезла – словно кто-то загасил ее, как гасят пламя свечи, смочив слюной два пальца, большой и указательный. За этой шаровой молнией тянулась свита из какой-то ночной птицы с обгоревшими или обломанными крыльями и летучей мыши со свиным рылом, которые чуть не угодили Инману в голову и заставили его не только присесть, но и сделать, пригнувшись, три полных шага. Затем прямо перед носом у него распахнула свои крылья крупная ночная бабочка, и рисунок у нее на крыльях настолько напоминал чьи-то огромные распахнутые глаза, что ему показалось, будто это лицо какого-то странного существа из мира сновидений, вынырнувшего из мрака ему навстречу, чтобы сообщить о чем-то важном. Невольно вскрикнув, Инман с силой ударил перед собой дубинкой, но, разумеется, ни по кому не попал. А чуть позже, услышав мерный стук копыт идущих рысью лошадей, он взобрался на дерево, затаился и увидел, как мимо проехал отряд ополченцев из местной обороны, явно выискивающий дезертиров вроде него, чтобы, должным образом наказав, вновь вернуть их на фронт. Когда они проехали, Инман слез с дерева и снова пошел по дороге, но теперь уже каждый пень казался ему неким враждебным существом, подкрадывающимся к нему в темноте, и один раз он даже прицелился из пистолета в густой куст мирта, который показался ему похожим на толстяка в большой шляпе. Пересекая среди ночи какой-то почти пересохший ручей, он, сунув палец в мокрую глину на берегу, нарисовал у себя на груди прямо на сюртуке две концентрические окружности с точкой в центре и пошел дальше, отметив таким образом некую мишень для небесного воинства – ночной путник, дезертир, солдат, покинувший свой окоп. Это путешествие, думал Инман, и станет осью всей моей дальнейшей жизни.

Когда эта долгая ночь наконец завершилась, самым большим желанием Инмана было перебраться через ограду, пройти через старое поле и оказаться в зарослях стелющихся сосен. Устроить там себе гнездо и уснуть. Однако, поскольку теперь он находился на открытой местности, нужно было идти дальше. Инман снял ногу с перекладины ограды и приказал себе продолжить путь.

Солнце поднималось все выше, начинало припекать, и вокруг Инмана, казалось, собрались все насекомые мира, находя страшно привлекательным запах тех жидкостей, которые выделяло его тело. Полосатые москиты, жужжа, лезли в уши и кусали в спину даже сквозь рубашку. Клещи падали с кустов и высоких трав, росших вдоль дороги, и толстели буквально на глазах, присосавшись ко лбу и к шее вдоль линии роста волос или к талии чуть выше брючного ремня. Комаров больше интересовала влага, которую выделяли глаза. А один слепень некоторое время буквально преследовал Инмана, больно кусая в шею. Слепень был здоровенный, с верхнюю фалангу большого пальца, и Инману страшно хотелось прикончить этот черный жужжащий и жалящий комок, но ничего не получалось, как он ни извивался, как ни хлопал себя по шее, когда проклятый слепень в очередной раз к ней пристраивался, желая урвать кусочек плоти и выпить капельку крови. Звук этих звонких шлепков далеко разносился по застывшей в полном безветрии долине и, вполне возможно, мог навести на мысли о неком музыканте-любителе, экспериментирующем с новым способом перкуссии, или о сорвавшемся с привязи психе, пребывающем не в ладах с самим собой и самого себя наказывающим.

Инман остановился, помочился на землю, и, не успел он застегнуть штаны, на мокрое пятно тут же слетелись яркие лазурные бабочки; в солнечном свете их крылья отливали синим металлическим блеском. Казалось, они слишком прекрасны, чтобы пить мочу, хотя здесь это, по всей видимости, было как раз в природе вещей.

В полдень Инман вышел к какому-то селению у скрещения дорог и, остановившись на окраине, стал изучать обстановку. Там имелся магазин, окруженный немногочисленными жилыми домами, и жалкого вида кузница, возле которой под навесом кузнец, налегая на педаль точильного колеса, острил лезвие косы. Инман сразу заметил, что он делает это неправильно – направляет точило от режущего края лезвия, а не к нему, да и держит лезвие под прямым углом к точилу, а не под острым. Больше никого из людей видно не было, и Инман решил рискнуть: зайти в оштукатуренное здание магазина и купить еды. Револьвер он засунул поглубже в скатку одеяла – здесь имело смысл выглядеть безобидным и не привлекать к себе внимания.

Оказалось, что на веранде магазина сидят двое мужчин, однако они едва взглянули на Инмана, когда он поднялся по ступенькам крыльца. Один – без шляпы, с прилипшими к одной стороне черепа волосами, так что казалось, будто он только что встал с постели и даже пальцами свою шевелюру не пригладил, – был полностью поглощен весьма важным занятием: чистил ногти о боек своей винтовки. Видимо, для выполнения этой задачи он задействовал абсолютно все свои умственные способности и от напряжения даже язык высунул, серый, как гусиная лапа. Второй мужчина изучал какую-то газету. На нем еще сохранились кое-какие остатки военной формы, но козырек фуражки был оторван, и на макушке возвышалась только тулья, похожая на серую феску, сдвинутую набекрень. Инман предположил, что этот тип работает под вожака. Рядом с ним к стене была прислонена хорошая винтовка Уитворта – изысканный артефакт с бронзовым ложем и множеством мелких колесиков и винтиков, благодаря которым можно при выстреле учесть сопротивление ветра и угол прицеливания. Шестиугольное отверстие ствола была заткнуто пробкой из кленового дерева, чтобы не попадала земля и мусор. Инману уже доводилось видеть несколько «уитвортов». Их особенно любили снайперы. Эти ружья привозили из Англии, как и дорогие редкие бумажные гильзы для них. Имея 45‐й калибр, они были не то чтобы очень мощными, зато били пугающе точно и на расстояние около мили. Если ты сам был в состоянии разглядеть цель и обладал хотя бы относительным умением стрелять из «уитворта», то всегда мог эту цель поразить. Интересно, подумал Инман, откуда у подобного типа такая отличная винтовка?

Он прошел мимо этих двоих в магазин, но они по-прежнему в его сторону даже не посмотрели. Внутри у очага двое стариков развлекались какой-то весьма странной забавой: один положил руку с растопыренными пальцами на круглое днище деревянной перевернутой бочки, а второй наносил стремительные удары острием карманного ножа, умело попадая первому между пальцами. Инман с минуту понаблюдал за ними, но так и не смог понять, каковы правила этой игры, как ведется счет и что должно произойти, чтобы одного из игроков объявили победителем.

Ассортимент в магазине был жалкий. Инман купил пять фунтов кукурузной муки, кусок сыра, какое-то сухое печенье и большой маринованный огурец и снова вышел на крыльцо. Те двое уже ушли, но, видно, совсем недавно, потому что их кресла-качалки еще покачивались. Инман спустился на дорогу и двинулся дальше на запад, закусывая на ходу. Путь ему пересекли две черные собаки, стремившиеся как можно скорее добежать из одного пятна тени до другого.

Когда Инман вышел на окраину, из-за кузницы вдруг вынырнули те двое, что сидели на веранде магазина, и преградили ему путь. Кузнец тоже перестал крутить точильное колесо и повернулся в их сторону.

– Ты куда это собрался, сукин сын? – спросил тот, что был в фуражке с оторванным козырьком.

Инман не ответил. Он быстро доел маринованный огурец, а остатки сыра и печенья сунул в заплечный мешок. Тот, что чистил ногти бойком винтовки, зашел с одной стороны, а кузнец в тяжелом кожаном фартуке с косой в руках – с другой. Итак, Инман был окружен, хотя особо крепкими эти ребята не выглядели, даже кузнец, который, впрочем, и во всех прочих отношениях для своей работы явно не годился. Больше всего эта троица походила на обыкновенных бездельников, да еще, возможно, и пьяниц, излишне самоуверенных и явно считавших, что, поскольку численное превосходство на их стороне, этого чужака они запросто одолеют всего лишь с помощью косы.

Инман уже начал нащупывать в скатке свой револьвер, когда все трое одновременно на него набросились. И сразу принялись молотить его кулаками и собственными лбами, так что он попросту не успел ни вытащить пистолет, ни хотя бы скинуть вещевой мешок.

Сражаться ему пришлось, постоянно пятясь назад, ибо он меньше всего хотел, чтобы эти негодяи его окружили и повалили на землю. Он отступал, пока не оказался прижат спиной к боковой стене магазина.

Кузнец, чуть отступив, тут же занес у него над головой лезвие косы, словно собираясь рубить дрова. Он явно рассчитывал располосовать Инмана сверху донизу, от ключицы до паха, но удар нанес чрезвычайно неуклюже, явно не учтя изогнутую форму своего оружия, и промахнулся чуть ли не на фут. В итоге острый конец лезвия глубоко воткнулся в землю.

Инман моментально выхватил у него косу и принялся орудовать ею именно так, как это и полагалось – совершая длинные режущие замахи близко к поверхности земли и постепенно приближаясь к ступням своих врагов. Он косил умело и без остановки, заставляя их постоянно пятиться, чтобы коса не отрезала им ноги по щиколотку. Для него держать косу в руках было занятием совершенно естественным, хотя работа ею в данных условиях все же весьма отличались от привычной заготовки кормов для скотины на сочном лугу. Сейчас Инман наносил косой особенно мощные и размашистые удары, рассчитывая всерьез поранить противника. Но и при столь неблагоприятных обстоятельствах он чувствовал, что все элементы этой косьбы – умение правильно держать косу и правильно, то есть широко, расставлять ноги, крепко упираясь ими в землю, а также умение соблюдать минимальный угол наклона лезвия по отношению к земле и так далее, – отлично вписываются в старинный рисунок хорошо знакомой ему работы, и это поразительным образом его вдохновляет, дает почувствовать, что он все еще что-то может.

Нападавшие продолжали пятиться, пытаясь спастись от страшного оружия, оказавшегося в руках Инмана, но вскоре им удалось перегруппироваться, и они снова на него бросились. Инман замахнулся, намереваясь ударить кузнеца по лодыжкам, но лезвие косы неожиданно сломалось, чиркнув по камню, вылезшему из фундамента, и вызвав целый сноп белых искр, и теперь в руках у Инмана оказалась всего лишь жалкая дубинка, длинная и плохо сбалансированная, да еще и с неким подобием крюка на нижнем конце.

Однако он продолжал сражаться, и в итоге ему удалось всех троих поставить на колени прямо в грязную лужу посреди улицы, и теперь они выглядели как истые католики-паписты во время молитвы. Но Инман до тех пор размахивал обломком косы, пока они все не легли на землю ничком, тихие и покорные.

Инман зашвырнул сломанную косу в заросли сорной травы на той стороне дороги, и тут же кузнец перевернулся на спину, с трудом встал и, вытащив из-под своего кожаного фартука мелкокалиберный револьвер, дрожащими руками навел его на Инмана.

Прошипев: «Вот еще дерьмо!» – Инман выбил револьвер и направил его так, что дуло уперлось кузнецу в щеку под глазом, а потом стал потихоньку давить на спусковой крючок, – нет, он никого не хотел убивать и делал это исключительно от расстройства, что его постигла неудача в сражении с этими подонками, – но то ли капсюли отсырели, то ли в самом механизме были неполадки, но револьвер четыре раза подряд дал осечку. В итоге Инман сдался и просто хорошенько врезал этому типу по башке рукоятью его же револьвера, потом зашвырнул никуда не годное оружие на крышу дома и пошел прочь.

Выйдя из города, он сразу свернул в лес и пошел напрямик, без дороги, чтобы избежать преследования. Единственное, что он мог в тот день, это стараться идти в западном направлении, без конца огибая стволы сосен и пробираясь сквозь заросли кустарника; время от времени, впрочем, он останавливался и прислушивался: нет ли погони. Порой ему казалось, что издали доносятся чьи-то голоса, но слышны они были так слабо, что вполне могли оказаться всего лишь плодом его воображения – так бывает, например, когда спишь на берегу реки, и тогда тебе всю ночь кажется, что кажется, будто ты подслушиваешь чей-то разговор, приглушенный настолько, что слов не разобрать. Впрочем, лая собак Инман так и не услышал и решил, что, даже если голоса и принадлежали той троице, он все равно в относительной безопасности, особенно если учесть, что уже скоро ночь. Направление Инман определял по солнцу, колесо которого катилось у него над головой, а лучи проникали сквозь ветви сосен до самой земли.

Продолжая упорно следовать за солнцем, которое уже склонялось к западному краю земли, Инман на ходу обдумывал то заклинание, которому его научил Свимер. Это заклинание, обладающее особой силой, называлось «Разрушить жизнь», и его слова словно сами собой всплывали в памяти Инмана. Свимер утверждал, что это заклятье действует, только если его произносить на языке чероки, не на английском, и считал, что оно, вполне возможно, окажется для Инмана совершенно бесполезным. Но Инман был уверен, что у каждого слова есть свой тайный смысл и предназначение, а потому шел и повторял про себя заклинание, направляя его против всего мира в целом, против всех своих врагов. Он повторял его снова и снова – так некоторые люди, которыми владеет страх или надежда, способны без конца повторять одну и ту же молитву, пока она не окажется буквально выжжена у них в мозгу, и лишь тогда они смогут спокойно работать или даже просто продолжать разговор, чувствуя, что молитва продолжает звучать в их сознании. Смысл тех слов, которые удалось припомнить Инману, был примерно таков:

«Послушай. Путь твой протянется до самого царства Ночи. И будешь ты одинок, как пес во время гона. И понесешь собачье дерьмо в собственных ладонях, держа его перед собой. И будешь выть, как пес, в полном одиночестве следуя к границам ночной страны. И весь перепачкаешься собачьим дерьмом. И оно прилипнет к тебе. И вывалятся из тебя твои черные кишки, и повиснут вдоль твоего тела, и будут при ходьбе хлестать тебя по ногам. И будешь ты ни жив ни мертв. И душа твоя станет ущербной и станет синеватой, цвета отчаяния. И живая сущность твоя тоже поблекнет, усохнет и больше уж не возродится. Да, путь твой лежит в царство Ночи. Это твой путь. И другого пути у тебя нет».

Инман прошел еще несколько миль в прежнем направлении, но в голове у него по-прежнему крутились слова заклинания и, похоже, возвращались они к нему именно, чтобы побольней его ударить. И через некоторое время он понял, что заключенная в них мудрость родственна одной из проповедей Монро, как всегда битком набитой цитатами из произведений всяких мудрецов. Но в качестве основы там был взят не отрывок из Библии, а весьма сложные для восприятия строки из произведения Эмерсона, и в них Инман находил определенное сходство со словами заклятия, хотя в целом более уместными казались ему именно те слова, которым научил его Свимер. Особенно хорошо Инман запомнил один кусочек проповеди, который Монро тогда повторил четыре раза подряд, перемежая драматическими паузами: «То, что показывает присутствие Господа в моей душе, укрепляет меня. А то, что показывает Его отсутствие во мне, превращает меня в жалкую бородавку, в отвратительный прыщ, делая ненужным мое дальнейшее существование. Уже и длинные тени преждевременного забвения наползают на меня, и вскоре я, став совсем уж ничтожным, исчезну навсегда». Инман считал эту проповедь Монро самой лучшей из всех, какие ему когда-либо доводилось слышать. А произнес ее Монро в тот самый день, когда Инман впервые увидел Аду.

* * *

Инман тогда и пришел-то в церковь исключительно с целью увидеть дочь проповедника. Вот уже несколько недель, успевших миновать с того дня, как в селение Холодная Гора прибыли Монро и Ада, Инман без конца слушал разговоры о них, но еще ни разу их не видел. Долгое время новый священник и его дочь считались в этой горной стране зелеными новичками и служили предметом шуток и веселья для многих фермеров, чьи хозяйства располагались вдоль речной дороги. Для этих людей было почти что театром сидеть у себя на веранде и смотреть, как Ада и Монро проезжают мимо них в своем кабриолете или как Ада в своих городских туалетах совершает «ботанические» прогулки вдоль большой дороги. Да и внешность Ады вызывала не меньше дискуссий, чем новый спектакль в опере на Док-стрит. Все соглашались, что девушка довольно красива, но ее изысканные чарльстонские одежды и прически частенько служили предметом насмешек. Если ее замечали со стеблем цветущего пентастемона, цветами которого она всегда восхищалась, или склонившейся над дурманом и гладящей его остроконечные листья, то чуть ли не в глаза называли тронутой – неужели она не знает, что такое пентастемон? А может, она настолько полоумная, что и дурман ест? Сплетники утверждали, что эта девица повсюду ходит с блокнотом и карандашом, а то, бывает, уставится на что-нибудь – на птицу или на куст, на закат или на гору, – а потом как начнет черкать карандашом по бумаге, словно боится позабыть что-то очень для нее важное, если тут же это не отметит.

Так что однажды воскресным утром Инман тщательно оделся – выбрав новый черный сюртук, белую рубашку, черный галстук и черную шляпу – и отправился в церковь, чтобы увидеть Аду. Погода была промозглая, ежевичная зима, и уже три дня подряд без перерыва лил противный холодный дождь, однако где-то среди ночи дождь прекратился, но утреннее солнце так и не сумело прожечь себе проход в низких плотных тучах, и узкая полоска неба, видимая между вершинами двух гор, была темной и невыразительной. Дороги превратились в месиво, чавкающее под ногами, и в итоге Инман немного припоздал, устроившись на задней скамье. Прихожане уже начали петь какой-то псалом. А кто-то растопил очаг, положив туда сыроватые лиственничные поленья, и из-под верхней плиты очага валил дым, поднимаясь к потолку, расползаясь вдоль декоративных карнизов и повисая там, словно серая имитация настоящих туч.

Инману ничего не оставалось, как попытаться определить по затылку, какая же из девушек Ада, и на это ему потребовалось всего лишь несколько мгновений, поскольку только у нее густые темные волосы были уложены в сложную прическу в полном соответствии с последней модой, совершенно не известной в этих диких горах. Волосы ее были приподняты на затылке хитроумно скручены тяжелым узлом, так что с обеих сторон белой шеи продолговатые мышцы были слегка напряжены, помогая шее поддерживать горделиво посаженную головку, и между этими мышцами образовалась как бы затененная впадинка, окруженная завитками волос, слишком легкими и короткими, чтобы их можно было забрать в прическу. Псалом оказался длинным, и все это время Инман не мог оторвать глаз от нежной ямки на шее Ады. Даже потом, но еще до того, как он увидел ее лицо, больше всего ему хотелось коснуться кончиками пальцев этого прелестного и загадочного места.

Монро начал проповедь с комментариев только что пропетого псалма, слова которого, как казалось Инману, были исполнены страстного стремления к тем временам, когда все человечество погрузится в океан любви. Однако же Монро заявил, что подобным образом истолковывать слова псалма неправильно, равно как и нельзя обманом убеждать себя, что в один прекрасный день все сущее на земле тебя полюбит. А ведь на самом деле, говорил он, этот псалом требует, чтобы это ты полюбил все сущее на земле. Исполнить подобное требование было куда труднее, и, судя по реакции прихожан, суровые и скорбные слова Монро даже несколько шокировали людей.

Остальная часть проповеди была посвящена той теме, которую Монро всегда поднимал по воскресеньям и по средам с тех пор, как прибыл в деревню. Он говорил о том, что считал главной загадкой творения: почему человек рожден смертным? Ведь с первого взгляда это не имеет никакого смысла. И вот неделю за неделей Монро пытался рассмотреть этот вопрос с самых различных сторон. Что по этому поводу говорится в Библии? Как мудрецы в разных странах мира и в самые различные времена старались найти этому объяснения и причины? Какие апокалипсические метафоры на сей счет предлагает сама природа? Монро рассматривал каждый из известных ему способов решения этой проблемы, пытаясь обрести точку опоры и завоевать доверие конгрегации, но, увы, безуспешно. Прихожане недовольно ворчали, поскольку им уже через несколько недель стало ясно, что нового проповедника смерть волнует куда больше, чем их. А многие, в отличие от Монро, и вовсе считали, что никакой трагедии в смерти нет, и воспринимали ее скорее как нечто положительное. Думая о смерти, они надеялись наконец-то отдохнуть. И кое-кто считал, что Монро и думать, и излагать свои мысли стал бы более гладко и правильно, если бы поступал так, как прежний, ныне покойный, проповедник: обвинял бы грешников и увлекательно пересказывал библейские легенды. Например, о том, как младенец Моисей был найден в камышах. Или о мальчике Давиде, ловко пулявшем камнями из пращи по великанам.

Однако Монро подобные советы отклонял, а одному из стариков сказал даже, что цель его миссии совершенно иная. Это его высказывание стало известно всей общине и было воспринято весьма негативно: получалось, что уже одним лишь словом «миссия» он ставит остальных членов своей конгрегации в положение дикарей, погруженных во мрак невежества. А ведь они, во всяком случае очень многие из них, вкладывали вполне реальные деньги в то, чтобы отправлять миссионеров к истинным дикарям, то есть к таким людям, которые, обладая темной кожей различных оттенков, проживают в куда более удаленных местах, да и языческие представления среди них распространены куда сильнее. В общем, из-за подобных высказываний среди местных жителей все сильней разгорался огонек недоверия к Монро.

Желая хоть немного этот огонек притушить, он и начал ту воскресную проповедь вопросом, объясняющим, что у каждого мужчины и женщины на земле есть своя миссия. Это слово, сказал он, означает всего лишь выполнение некой трудовой задачи. И одна из таких задач заключается в попытке понять, почему человек рождается смертным. И он, Монро, намерен и впредь трудиться над решением этой задачи с тем же упорством, какое всадник прилагает, чтобы укротить коня, или земледелец – чтобы очистить поле от камней. И он действительно продолжал это делать. Какое-то время. Но тем утром Инман в течение всей проповеди любовался шеей Ады, слушая, как Монро в четвертый раз повторяет пассаж Эмерсона насчет бородавок, прыщей и бессмысленности дальнейшего существования.

Когда же служба закончилась, мужчины и женщины, покинув церковь через разные двери, устремились к своим грязным полусонным лошадям, запряженным в повозки и телеги, колеса которых по оси утонули в раскисшей земле. Хозяйские голоса разбудили сонных лошадей, а одна каштановая кобыла встряхнулась с таким звуком, словно выбивала грязный ковер. Над церковным двором повисли запахи земли, мокрой листвы, мокрой одежды и мокрой конской шерсти. Мужчины, выстроившись в ряд, поочередно пожимали руку Монро, а потом еще какое-то время кружили по церковному двору, общаясь друг с другом и высказывая предположения, то ли дождь совсем перестал, то ли просто взял передышку. Но кое-кто из стариков все же высказал тихим голосом свое недовольство странной проповедью Монро и тем, как мало в ней цитат из Писания, хотя в целом стариков явно восхищало и упрямство нового проповедника, и его нежелание идти на поводу у паствы.

Неженатые мужчины, как обычно, собрались в кружок и стояли посреди двора в забрызганных грязью штанах и облепленных землей сапогах. Разговор их, правда, носил характер скорее субботнего вечера, а не воскресного утра, и каждый периодически косил глазом в ту сторону, где стояла Ада, выглядевшая одновременно и прекрасной чужестранкой, и страшно растерянной юной девушкой. Все прочие представительницы женского пола надели теплые шерстяные платья, подходящие для такой промозглой погоды, но Ада для похода в церковь облачилась в нарядное льняное платье цвета слоновой кости, ворот, манжеты и подол которого были отделаны кружевами. Выбирая подобный наряд, она, похоже, ориентировалась скорее по календарю, чем по погоде.

И теперь стояла и зябла, обхватив себя руками. Женщины постарше подходили к ней и что-то говорили, затем следовала неловкая пауза, и женщины уходили прочь. Инман обратил внимание, что каждый раз, как кто-то к ней приближался, Ада делала маленький шажок назад, пока в итоге не наткнулась на могильный камень времен Революции[16].

– А если б я подошел и представился, сказала бы она, чтобы я немедленно шел прочь? – спросил человек по фамилии Диллард, который пришел в церковь в точности по той же причине, что и Инман.

– Понятия не имею, – сказал Инман.

– Сам-то ты никогда и не сообразишь, с чего начать и как за ней ухаживать, – сказал, обращаясь к Диларду, Хоб Марс, – так что лучше предоставь это мне.

Марс был невысокого роста и очень широк в груди. Из жилетного кармашка у него торчали пухлые часы, от которых к поясу брюк стекала серебряная цепочка.

– А ты думаешь, у тебя умения больше? – сказал Диллард.

– Я не думаю, а знаю, – усмехнулся Марс.

Затем подал голос еще один человек – из тех неприметных, обладающих хрупким сложением и неправильными чертами лица людей, что всегда сливаются с толпой.

– Ставлю сотню долларов против полпирога с имбирем, что она уже выбрала себе в мужья кого-нибудь из Чарльстона.

– Ну, об этих-то женихах можно уже забыть, – сказал Хоб. – Хотя, наверно, раньше их много было.

И тут он вдруг уставился на Инмана, внимательно изучая его строгий наряд.

– Ты выглядишь прямо как эти судейские! По-моему, если уж человек решил за кем-то ухаживать, ему немного цвета не повредит.

Инману было совершенно ясно, что они так и будут без конца жевать эту тему, пока кто-нибудь один не наберется смелости и не подойдет к Аде, а в итоге сделается для всех посмешищем. Или, что тоже вполне возможно, двое соперников будут долго оскорблять друг друга, пока им не придется отойти по дороге подальше в сторонку и там подраться. Так что Инман поспешил откланяться и, коснувшись полей шляпы, вежливо попрощался: «Пока, ребята», а потом пошел прочь.

Но направился он прямиком к Салли Свонгер и сказал ей:

– Предлагаю расчистить вам акр целины, если вы меня представите.

На Салли был чепчик с такой широкой оборкой спереди, что ей пришлось сперва отступить назад и слегка наклонить голову набок, чтобы из-под этого козырька как следует разглядеть, кто к ней обращается. Она улыбнулась Инману, задумчиво потеребила брошь на воротничке под самым горлом и сказала:

– Заметь, я даже не спрашиваю, кому.

– Ну что ж, самое время спросить, – сказал Инман, глядя туда, где в одиночестве спиной к людям стояла Ада и, чуть наклонившись, с явным восхищением изучала надпись на каком-то надгробии. Подол платья у нее совершенно вымок в высокой кладбищенской траве, а шлейф был перепачкан землей.

Миссис Свонгер двумя пальцами взяла Инмана за рукав сюртука и, точно коня в поводу, повела через весь двор к Аде. Как только она выпустила его рукав, он снял шляпу, пригладил волосы, подправляя их там, где они особенно сильно были прижаты шляпой, затем еще раз их пригладил, убирая назад с висков, а потом с силой провел ладонью по лицу ото лба до подбородка, чтобы собрать лицо и успокоиться. Только после этого миссис Свонгер выразительно кашлянула, и Ада обернулась.

– Мисс Монро, – сказала ей Салли Свонгер, сияя всем лицом, – вот это мистер Инман. Он выразил огромное желание с вами познакомиться. С его родителями вы уже знакомы. Да и сама эта часовня построена представителями его семейства, – прибавила она почтительно и отошла в сторонку.

Ада посмотрела Инману прямо в лицо, и только тут – увы, слишком поздно – он понял, что так и не придумал, с чего же начать разговор. Он не успел еще ни одной фразы сформулировать, когда Ада нетерпеливо спросила:

– Да?

Отчего-то ее нетерпение показалось Инману забавным. Пытаясь скрыть улыбку, он чуть отвернулся и посмотрел на излучину реки, огибавшей холм. Мокрые листья на деревьях и рододендронах, росших по берегу реки, блестели после дождя, поникнув под тяжестью пропитавшей их влаги. Вода в реке казалась тяжелой и темной – особенно там, где водовороты, поверхность которых была похожа на расплавленное стекло, скрывали омуты и невидимые скалы. Инман, держа перед собой шляпу тульей вниз, заглянул в нее, поскольку сказать ему по-прежнему было нечего; казалось, он надеялся, как бы исходя из предшествующего опыта, что из шляпы что-нибудь неожиданно появится.

Ада еще несколько мгновений выжидающе на него смотрела, потом тоже заглянула в шляпу, и он даже испугался, чувствуя, что выражение лица у него, должно быть, как у собаки, караулящей сурка у входа в его нору.

Он посмотрел на Аду, а она, повернув руки ладонями вверх, вопросительно подняла брови и сказала:

– По-моему, вы теперь спокойно могли бы снова надеть шляпу и все-таки вымолвить хоть слово.

– Дело в том, что вы стали объектом живейших обсуждений, – сказал Инман.

– А что, это такое выдающееся событие – если кто-то подошел ко мне, желая просто поговорить?

– Нет.

– Или, может, я бросила здешнему обществу некий вызов? Возможно, это мнение вон тех олухов, что собрались там в кружок?

– Вовсе нет.

– Ну, тогда объясните сами.

– С вами заговорить – это все равно что схватить колючий шарик каштана. Примерно так, по-моему.

Ада улыбнулась и кивнула. Она и не подозревала, что он так хорошо все понял. Потом она сказала:

– Объясните мне вот что: недавно одна женщина сказала об установившейся дурной погоде, что она «самая убийственная для овец». Я все думала над этим и никак не могла выбросить ее слова из головы. Она имела в виду погоду, подходящую для забоя овец? Или настолько плохую, чтобы она способна погубить овец без какого бы то ни было вмешательства человека? Ну, скажем, они могут утонуть или заболеть пневмонией?

– Скорее первое, – сказал Инман.

– Ах, вот как! Спасибо. Вы мне очень помогли.

Ада повернулась и пошла к отцу. Инман видел, как ласково она коснулась руки Монро и что-то ему сказала, а потом они уселись в свой кабриолет и покатили прочь, постепенно скрываясь меж зелеными изгородями из густых кустов цветущей ежевики.

* * *

Через некоторое время, когда день уже клонился к вечеру, Инман, сам того не заметив, вынырнул из неприятных густых зарослей чахлого сосняка на берег разлившейся реки и побрел вдоль нее. Солнце стояло лишь чуть выше низкого горизонта, видневшегося за противоположным берегом; в воздухе висела дымка, и в ней, казалось, тонуло все вокруг, светясь мутным желтым светом. Выше по течению реки явно были сильные ливни, и вода шла не просто вровень с берегами, но даже немного их затопила, да и сама река казалась какой-то слишком широкой, а ее течение слишком мощным, чтобы переплыть на противоположную сторону, будь Инман даже очень хорошим пловцом. И он, надеясь отыскать неохраняемый мостик или хоть какую-нибудь переправу, шел по узкой тропинке, извивавшейся между мрачным сосновым лесом и сердитой рекой.

Это была на редкость неприятная местность, практически плоская, но с глубокими свежими провалами в красной глинистой почве. И сосны там росли какие-то кривоватые. Когда-то на этом месте был вполне приличный лес, но хорошие деревья давным-давно вырубили, а единственным свидетельством того, что здесь росли и лиственные породы с плотной твердой древесиной, были здоровенные пни шириной с обеденный стол. Все заполонили густые заросли ядовитого плюща, уходившие в глубь леса, сколько мог видеть глаз. Плющ взбирался по стволам сосен, расползался по ветвям, свежие и опавшие иглы запутывались в переплетенных побегах плюща, смягчая или полностью преобразовывая очертания стволов и ветвей, создавая новые, утяжеленные формы, и деревья в итоге словно нависали над землей, подобные жутким серо-зеленым чудовищам, поднявшимся откуда-то из земных глубин.

Этот лес и впрямь выглядел каким-то болезненно-опасным и напоминал Инману то крошечное отвратительное растение, которое во время сражений на побережье ему показал один человек. Это странное волосатое растение предпочитало болотистые места и по-настоящему умело есть мясо. Они скармливали ему маленькие жирные кусочки, подавая их на щепке. Можно было, конечно, и кончик пальца поднести к тому месту, которое у этой твари выполняло функции рта, и она тут же цапнула бы тебя. Инману казалось, что и эти плоские стелющиеся леса всего в шаге от подобных умений, а то и от более сложных.

Больше всего Инману хотелось поскорее из этих мест выбраться, но путь преграждала широкая река с мутной коричневой водой цвета дерьма и более всего похожей на черную патоку в первой стадии загустения. Инман надеялся, что никогда не привыкнет к тому, чтобы считать рекой это печальное подобие водной артерии. Оно никак не вписывалось в его представления о реке. Там, откуда он был родом, слово «река» означало скалы, поросшие мхом, шипение белой воды, бешеного потока, созданного волшебством гравитации. Ни одна река в его родных краях не была шире того расстояния, на которое способна была улететь брошенная палка, и в любой из них можно было легко разглядеть дно, стоило только наклониться.

А эта широченная сточная канава казалась просто грязным пятном на фоне здешнего унылого пейзажа. Если не считать комков желтой глины, собиравшихся в плавучие пенистые кучки чуть выше выброшенных на берег и застрявших там стволов деревьев, река всюду казалась одинаково мутной и непрозрачной, похожей на лист жести, выкрашенный коричневой краской. И пахло от нее, как от помойки.

Инман все же решился идти дальше, продолжая про себя критиковать буквально каждую черту этой местности. Как ему вообще могло прийти в голову, что он сможет считать это своей страной, что эти места стоят того, чтобы за них сражаться? Так мог думать только полный невежда. Он легко мог бы прямо сейчас назвать то, ради чего действительно был бы готов сражаться: это право независимого существования где-нибудь у западной развилки Пиджин-Ривер, на склоне Холодной горы рядом с ручьем Камышовый Кот.

Он думал о родине, о ее роскошных строевых лесах, о том, какой там прозрачный воздух в течение всего года, о лириодендронах, которые еще называют тюльпанными деревьями, с такими гигантскими стволами, что они кажутся локомотивами, поставленными на попа. Он думал, как вернется домой и построит себе хижину на Холодной горе так высоко, что ни одна живая душа не услышит его печальных стонов, кроме козодоев, пролетающих по осени высоко-высоко на фоне облаков. Он мечтал о жизни в такой тишине, что и уши, пожалуй, не понадобятся. А если еще и Ада с ним поедет, то есть надежда, хотя и очень-очень далекая, почти невидимая, что со временем его отчаяние сможет до такой степени уменьшиться, так истончиться, что будет казаться почти полностью исчезнувшим.

Но хотя Инман искренне полагал, что если очень долго и упорно думать о чем-то, то оно в итоге может стать реальностью, ту последнюю свою мысль он даже ни разу толком сформулировать не сумел, как ни старался. Да и все прочие его надежды были не ярче тонкой свечки, которую кто-то зажег для него на далекой вершине горы, чтобы он попытался, ориентируясь лишь на слабый свет этой свечи, найти туда дорогу.

Шел он долго; вскоре начала спускаться ночь, меж облаками выглянул узкий месяц, и в его свете он увидел, что вышел на дорогу, как бы уходившую прямо в реку. У самой кромки воды был кем-то вбит прочный столб с вывеской: «Перевоз. 5 долларов. Кричите громче».

От столба над рекой тянулась толстая веревка, исчезавшая в воде, а ближе к противоположному берегу вновь выныривавшая и прикрепленная там к другому столбу. Инман разглядел причал и какой-то домик на сваях, построенный выше критической отметки подъема воды. В домике светилось окошко, а из трубы шел дым.

Инман громко крикнул, и через минуту на крыльце появился человек, помахал в ответ рукой, и снова вернулся в дом. Впрочем, вскоре он опять появился – уже откуда-то из-за дома, – волоча на лине каноэ-долбленку. Лодочник спустил каноэ на воду, сел в него и начал с силой грести, поднимаясь вверх по течению вдоль самого берега, где вода текла значительно медленнее. Но и там течение все же было очень сильное, и лодочник буквально зарывался веслом в воду, сильно сгибаясь при этом, а потом вроде бы совсем перестал грести и исчез из виду. Но потом оказалось, что за это время он успел развернуть лодку и теперь сидит прямо и, легко работая веслом и экономя силы, правит к восточному берегу, позволяя течению нести его. Ему, казалось, достаточно было всего лишь коснуться лопастью весла поверхности воды, чтобы лодка повернула в нужном направлении. Было видно, что долбленка старая, выбеленная солнцем настолько, что ее грубые рубленые борта сверкали, как оловянная посуда, на фоне темной воды, когда месяцу удавалось прорваться сквозь тучи.

Когда каноэ причалило к тому берегу, где стоял Инман, он увидел, что управляет им никакой не перевозчик, а молодая девушка со щеками-яблоками, темноволосая и довольно смуглая, что предполагало у нее наличие индейской крови, примешавшейся поколения два назад. Она была в домотканом платье – видимо, желтом, как в полутьме решил Инман, – ее черные волосы свободно падали на плечи, а руки были крупные, сильные, мускулы так и бугрились под кожей при каждом взмахе веслом. Она уверенно приближалась к берегу и что-то насвистывала. Затем, шагнув босиком в грязную воду, взялась за привязанную к носу каноэ веревку и вытянула его на берег. Инман сразу же вытащил из кармана пятидолларовую банкноту и протянул девушке, однако она деньги не взяла. Посмотрев на банкноту с каким-то отвращением, она сказала:

– За пять долларов я бы даже умирающему от жажды чашку этой грязной речной воды не подала, не говоря уж о том, чтобы за пять долларов на тот берег шлепать, да еще и тебя тащить.

– А вон там написано, что перевоз стоит пятерку.

– И где ты тут перевоз увидел?

– Так он здесь есть или нет?

– Перевоз – это когда мой папаша на месте. У него большая плоскодонка имеется, на такой целую команду перевезти можно вместе с тележкой. Он всех в плоскодонку погрузит и через реку ее на веревке тянет. Но когда река вот так вздувается, какой уж тут перевоз. Отец на охоту ушел, ждет, пока вода спадет. А пока его нет, я за перевоз отвечаю – пусть те, кому уж больно на ту сторону надо, денежки платят, потому что воловью-то кожу я купила, а теперь хочу из нее седло себе заказать. А когда у меня будет седло, я на лошадь начну копить, а когда куплю лошадь, то оседлаю ее, повернусь к этой реке спиной, и только меня и видели.

– Как называется эта река? – спросил Инман.

– Как? Да могучая Кейп-Фейр-Ривер – и никак иначе! – усмехнулась девушка.

– Ну, и сколько же ты с меня запросишь за перевоз?

– Пятьдесят долларов бумажными деньгами.

– А за двадцать?

– Поехали.

Садясь в лодку, Инман заметил, как футах в тридцати от берега на поверхности воды вспухают большие грязные пузыри и лопаются, сверкая брызгами в лунном свете. Девушка направила лодку против течения, и та двигалась не быстро, примерно со скоростью идущего человека. Ночь была безветренная, спокойная; Инман не слышал ничего, кроме бормотания воды и гудения каких-то жуков в соснах на берегу.

– Ты эти пузыри видишь? – спросил он.

– Ага.

– И откуда они берутся?

– Кто их знает? Они откуда-то со дна реки поднимаются.

Поверхность воды вдруг вспучилась огромным мощным пузырем, и послышался то ли стон, то ли вздох, словно там утонула крупная корова. Инман и девушка даже вскочили, глядя, как за тем большим всплывают и постепенно исчезают пузыри поменьше, а потом месяц снова скрылся за облаком, и пузыри во мраке стали практически не видны.

– Это и крупный сом вполне мог быть, – сказала девушка. – Копался себе на дне, пищу искал. Сомы ведь все подряд жрут. Такой диеты, как у них, даже гриф-индейка не выдержит. Я один раз такого здоровенного видела – прямо как боров. Его мертвым на отмель выбросило. А усы у него были длиной с крупную гадюку.

Да, как раз такие твари и должны водиться в этой реке, подумал Инман. Чудовищных размеров с дряблой, как жир, плотью. Какой невероятный контраст по сравнению с теми чудесными мелкими форелями, что водятся в верхних притоках Пиджин-Ривер, берущих начало на вершине Холодной горы! Эти форели редко бывают длиннее кисти руки, а чешуя у них блестящая и твердая, как серебряная стружка.

Инман сперва перетащил на нос свои заплечные мешки, а потом и сам там устроился. Девушка у него за спиной, с силой отталкиваясь веслом, гребла мощно и уверенно, четко держа курс и ложась точно в хвост предыдущего гребка. Ровный плеск весла заглушал даже неумолчное жужжание насекомых.

Затем она опять оттолкнулась веслом и вывела лодку на достаточное расстояние от берега, после чего развернулась, перестала грести и, воткнув весло в воду вертикально, как руль, ловко сменила курс и, пользуясь течением, направила лодку на стремнину. Поскольку луну опять скрыли тучи, речной берег тоже почти перестал быть виден, и они плыли практически вслепую по странному, черному, как внутренности коровы, миру. И вдруг в окутывавшей их со всех сторон тишине на восточном берегу реки раздались чьи-то голоса, отчетливо слышимые над водой. Это мог быть кто угодно. Инман сомневался, чтобы у тех людей, с которыми он сцепился возле магазина, имелось достаточно оснований, чтобы так долго его преследовать.

Но на всякий случай он все же повернулся и шепотом предупредил девушку: «Нам бы лучше ничем себя не обнаруживать», и, как назло, в эту минуту месяц вынырнул из-за облака и засиял в расчистившемся окошке чистого неба. В его ярких голубоватых лучах выбеленный солнцем борт лодки вспыхнул на темной воде словно маяк.

И сразу же послышался такой звук, как если бы кто-то резко и сильно провел ногтями по грубой рубчатой ткани штанов, затем сильный удар и треск выстрела.

Стреляют из «уитворта», подумал Инман.

В борту каноэ ближе к корме почти у ватерлинии образовалось отверстие, в которое так и хлынула коричневая речная вода – струя была как из-под хвоста писающей коровы, и это не могло не вызывать тревоги. Инман разглядел возле той дороги у причала группу мужчин; их было с полдюжины. Они хищно кружили в лунном свете, время от времени стреляя по лодке из револьверов, но этим выстрелам не хватало сил, чтобы преодолеть такое расстояние. А хозяин «уитворта», держа винтовку дулом вверх, уже заталкивал в нее шомполом новый заряд. Единственное объяснение их поведению, какое сумел представить себе Инман, это то, что они решили скоротать вечерок за чем-то вроде «охоты на енота» и немного развлечься; а иначе им бы давно уже следовало вернуться в город.

Девушка-перевозчица моментально разобралась в ситуации и все свои силы бросила на то, чтобы ускорить движение каноэ, направляя его навстречу волнам, чтобы борта поскорее намокли и стали более темными. Инман оторвал от рукава рубашки манжет и пытался заткнуть отверстие, пробитое пулей, но тут в борт впилась вторая пуля, вырвав примерно на уровне ватерлинии кусок дерева размером с ладонь. Река, словно обрадовавшись, ринулась в эту дыру, хотя дно лодки из без того было уже изрядно затоплено.

– Ничего не поделаешь, придется прыгать в воду, – сказала девушка.

Сперва Инман решил, что она хочет попробовать добраться до берега вплавь, и очень сомневался, сумеет ли он проплыть так далеко, будучи не речным, а горным жителем. Но оказалось, что девушка просто предлагает прыгнуть в воду и держаться за каноэ, используя его как прикрытие. Инман завернул свои мешки в промасленную ткань, крепко их перевязал и специально оставил длинные концы на тот случай, чтобы за них ухватиться, если каноэ окончательно пойдет ко дну. Затем они с девушкой дружно прыгнули в воду и позволили реке нести их, то приподнимая над поверхностью, то крутя в водоворотах.

Хотя с берега и казалось, что поверхность реки гладкая как зеркало, движется очень медленно, вряд ли быстрее тины в заиленном затоне, но на самом деле переполненная водой река мчалась со скоростью воды в мельничном лотке. Долбленка, отчасти наполненная водой, низко осела, и теперь над поверхностью торчал лишь ее лопатообразный нос. Инман, хлебнув воды во время прыжка с лодки, теперь без конца отплевывался, пытаясь избавиться от вкуса этой вонючей мерзости, но практически ничего не мог из себя исторгнуть, кроме какой-то белой пены. Более отвратительной воды он в жизни своей не пробовал.

Месяц по-прежнему то выныривал из облаков, то исчезал, и, когда стрелявшему из «уитворта» хватало света, выстрелы неизменно настигали каноэ или же ударяли рядом и, пуская блины по воде, скользили дальше. Инман и девушка пытались, отталкиваясь ногами, развернуть долбленку в сторону западного берега, но лодка, став тяжелой, похоже, обрела не только достойный вес, но и собственный разум и подчиняться их желаниям вовсе не собиралась. Они сдались, и лодка потащила их дальше. Теперь над поверхностью воды виднелись только их лица. Оставалось держаться за лодку и ждать, когда они достигнут излучины реки, что могло сулить некоторые перемены к лучшему.

Оказавшись в реке, Инман понял, что она, пожалуй, даже еще шире, чем выглядела с берега. Местность по обоим берегам была одинаково отвратительной и в неясном лунном свете выглядела поистине зловеще. Ему оставалось лишь надеяться, что это приключение не оставит ни прискорбной отметины на его теле, ни катастрофического сдвига в его душе, настолько пугающим выглядел тот мир, что сейчас его окружал.

Даже здесь, посреди реки, Инман слышал неумолчное жужжание насекомых в ядовитом плюще, ему казалось, что от него самого в данный момент осталась лишь маленькая человеческая голова, едва видневшаяся над грязной поверхностью реки. И эта беззащитная маленькая голова плыла посреди огромного пустого пространства, со всех сторон окруженного темными зарослями ядовитых растений, и перед ней в любую минуту могла возникнуть белая усатая пасть чудовищного сома, поднявшегося со дна реки, чтобы всосать в себя всего Инмана целиком. И тогда вся его жизнь вскоре превратилась бы в отвратительный помет рыбы-великана, упавший на дно этой реки-помойки.

Инман плыл и думал, как хорошо было бы любить мир таким, какой он есть; он всегда испытывал прекрасное чувство завершенности, когда ему все-таки удавалось полюбить этот мир, а вот вызвать к жизни чувство, полностью противоположное любви, было легче легкого. Ненависть и отвращение не требовали особых усилий – достаточно было посмотреть вокруг. Но это же слабость, убеждал он себя, когда настраиваешься на то, чтобы все вокруг непременно сложилось самым благоприятным образом. Хотя в мире действительно имелись такие места – и они были ему известны, – где подобное являлось самым обычным делом. Например, Холодная гора и ручей Камышовый Кот. И вот сейчас основным препятствием на пути к достижению этой заветной цели были какие-то сто ярдов грязной речной воды.

Через некоторое время небо вновь заволокли тучи, так что мимо причала им удалось проплыть почти в темноте. Инман так отчетливо слышал голоса людей, стоявших на причале, как если бы он сам был среди них. Один из них, по всей видимости хозяин «уитворта», сказал: «Был бы сейчас день, так я бы ему уши-то разом отстрелил!»

Несколько долгих минут луна не выглядывала, а когда появилась вновь, Инман осмелился, чуть приподнявшись, выглянуть из-за долбленки. На приличном расстоянии от них у причала виднелись маленькие фигурки преследователей; они махали руками, подпрыгивали на месте от бессильной ярости и неуклонно уменьшались. Интересно, подумал он – теперь он мог думать о многих посторонних вещах, – вот было бы здорово, если бы и многие другие неприятности в жизни могли точно так же по моему желанию начать уменьшаться и уменьшались бы до тех пор, пока совсем не исчезли. Главным свидетельством реальности их существования в настоящий момент был раздававшийся время от времени всплеск пущенной им вслед пули, за которым после короткой паузы следовало эхо выстрела из длинного ружья. Это как молния и гром, думал Инман, развлекаясь тем, что подсчитывал секунды между шлепком пули по воде и слабым эхом выстрела. Он, впрочем, так и не смог вспомнить, как по этим звукам следует определять расстояние. Как не знал и того, годится ли в данном случае подобный принцип подсчета.

Река в конечном итоге принесла их в излучину, так что причал теперь был совсем не виден. Они перебрались на другую сторону каноэ, развернули его и с помощью ног, действуя дружно и вполне эффективно, сумели довольно быстро подогнать лодку к берегу и выбраться на сушу. Одна сторона каноэ была разнесена вдребезги и ремонту не подлежала, так что они оставили лодку качаться в мелкой воде и пешком двинулись вверх по течению.

Когда они добрались до дома, Инман уплатил девушке гораздо больше, чем обещал, в качестве компенсации за старую долбленку, зато она дала ему множество полезных советов насчет того, какие дороги ведут отсюда на запад.

– Несколькими милями выше по течению эта река раздваивается на Хо и Дип. Дип – это ее левый рукав, и тебе лучше некоторое время следовать вдоль нее, потому что она течет в основном с западных гор.

Инман спустился вниз по течению большой реки, добрался до развилки и сделал привал в густом кустарнике, стараясь все время оставаться незаметным. Он так и не решился разжечь костер и сварить себе кукурузную кашу и решил удовольствоваться зеленым яблоком-падалицей, подобранным на дороге, сыром и сухим печеньем, теперь имевшим сильный запах речной воды. Затем он сгреб в кучу сухие ветки и опавшую листву, создав достаточную прокладку, чтобы уберечься от пропитавшей землю влаги, вытянулся на этой куче и проспал целых три часа. Он проснулся, потому что саднили те синяки и царапины, которые он получил во время драки за кузней. К тому же на руках у него вздулись волдыри, вызванные соком ядовитого плюща, избежать прикосновений которого он не смог, пробираясь через те гнусные лесные заросли. Коснувшись шеи, он увидел на пальцах свежую кровь – значит, рана его вновь открылась и начала подтекать; наверняка ей повредила и схватка с теми тремя бездельниками, и слишком затянувшееся вынужденное купание в грязной реке. Инман собрал свои пожитки и двинулся дальше.