Ада сидела на крыльце дома, отныне ей принадлежавшего, и писала письмо, пристроив на коленях раскладной столик. Обмакнув кончик пера в чернила, она написала:

«И вот что ты должен знать: несмотря на столь долгое твое отсутствие, я смотрю в будущее со светлой уверенностью, ибо ничто уже не омрачит того счастливого чувства, что нас соединило. Я никогда не скрою от тебя ни одной своей мысли, пусть тебя не тревожат подобные опасения. Знай, что я считаю нашим общим долгом, нашей святой обязанностью друг перед другом непременно сохранить в отношениях полную открытость, искренность и беспристрастность. Пусть навсегда будет запрещена тема закрытой и выпущенной на волю души».

Она подула на листок, чтобы поскорее высохли чернила, и внимательно, критически перечитала написанное. Почерку своему Ада не доверяла – сколько бы она ни старалась, ей никак не удавалось сделать его плавным, красивым. Вместо аккуратных округлых букв рука упорно выводила угловатые и неуклюжие, стоявшие плотными рядами, как руны. Но куда меньше почерка ей нравилось содержание собственного письма, его общая интонация. Она скомкала листок и зашвырнула комок в заросли вечнозеленого самшита.

А вслух сказала: «Вот именно! Одни общие слова, которые не имеют никакого отношения к реальности».

По ту сторону двора перед ней был обширный запущенный огород – заросшие травой грядки с бобами, кабачками и помидорами; огородный сезон был в самом разгаре, однако помидорчики на кустах едва ли были размером с ее большой палец. Ботву почти на всех овощах до черешков объели неведомые жучки и червячки. Сорняки, плотными рядами стоявшие в междурядьях, были куда выше помидорных кустов. Ада даже названий этих могучих трав не знала, впрочем, бороться с ними у нее все равно не было ни сил, ни желания. За почти погибшим огородом простиралось старое кукурузное поле, заросшее теперь высоченными, по плечо, кустами сумака и фитолакки. Дальше, за полем и пастбищем, виднелись горы, силуэты которых едва проступали в утреннем тумане, который, впрочем, солнце начинало быстро выжигать. Но пока что бледные очертания горных вершин больше походили на призраки гор, чем на настоящие горы.

Ада сидела и ждала, когда горы станут хорошо видны – ей казалось, что тогда ей станет легче, ибо перед ней наконец предстанет нечто такое, что всегда выглядит именно так, как нужно, а иначе ей никак не отвязаться от мучительных размышлений о том, что все вокруг в пределах видимости отмечено горестным запустением. После похорон отца Ада едва ли хоть раз предприняла попытку заняться хозяйством, хотя корову, которую Монро назвал мужским именем Уолдо[7], все же доила и кормила коня Ральфа. Но больше не делала практически ничего, потому что попросту не знала, как это делать. Курам, например, она предоставила полную свободу, а заодно и возможность самим заботиться о собственном прокорме, и куры вскоре стали тощими, пугливыми и чуть что бросались врассыпную. Наседки покинули курятник и гнездились на деревьях, а яйца несли где попало. Аду раздражала их неспособность усидеть на одном месте или хотя бы поближе к гнезду, потому что в поисках яиц она была вынуждена обшаривать во дворе буквально каждую щель. А в последнее время ей стало казаться, будто у куриных яиц появился какой-то странный привкус – должно быть, из-за того, что теперь несушки питались не кухонными отходами, а всякими сомнительными жучками.

Но особо тяжким испытанием стало для Ады приготовление еды. Она теперь постоянно была голодна, потому что питалась весьма скудно – молоком, яичницей, листьями салата и крошечными помидорчиками с неухоженных кустов, которые дико разрослись за счет боковых побегов, «деток», которые еще в самом начале полагается удалять. Даже сливочное масло ей сбить не удалось – пахта, которую она пыталась сбивать, никогда не достигала нужной плотности и больше всего была похожа на густую простоквашу. Аде страшно хотелось куриного бульона, клецок и пирога с персиками, вот только она понятия не имела, как все это приготовить.

Бросив последний взгляд на далекие горы, бледные силуэты которых все еще тонули в утренней дымке, Ада встала и направилась на поиски яиц. Она проверила заросли сорной травы у изгороди и вдоль дорожки, а под грушей, росшей в боковом дворе, даже раздвинула траву руками; затем принялась с грохотом копаться в мусоре, скопившемся у заднего крыльца; затем зашла в сарай и провела рукой по пыльным полкам с огородным инструментом, но и там ничего не нашла.

Вспомнив, что рыжая несушка в последнее время часто слонялась возле больших кустов самшита, некогда для красоты посаженных по обе стороны крыльца и давно превратившихся в заросли – именно туда только что полетело недописанное письмо, – Ада опустилась на колени и попыталась раздвинуть густые ветки, чтобы посмотреть, нет ли там, внутри, яиц, но видно было плохо. Тогда она, поплотнее обернув юбки вокруг ног, на четвереньках поползла в гущу зарослей. Колючие ветки царапали ей лицо, шею, руки, но она упорно продвигалась вперед, то и дело касаясь руками земли, пересохшей, покрытой каким-то мусором, куриными перьями, сухим куриным пометом и прошлогодними листьями. Внутри было пустое пространство – как бы маленькая комнатка, стенами которой служили густые ветки.

В этой комнатке Ада уселась на землю и принялась искать вокруг себя и в сплетении ветвей куриные яйца, но нашла лишь разбитую скорлупу, в одной из половинок которой, как в чашке с зазубренными краями, виднелся высохший желток, со временем приобретший цвет ржавчины. Втиснувшись между двумя ветвями, Ада поудобней оперлась спиной о ствол. В воздухе стоял сильный запах пыли, смешивавшийся с острой вонью куриного помета. Свет был сумеречный, напоминавший о детстве, об «игре в пещеру» под столом, с которого свисали длинные края скатерти, или устроенной с помощью половиков, накинутых на веревки для сушки белья. Но лучше всего играть в пещеру было в тех туннелях, которые Ада и ее кузина Люси прокладывали в стогах сена на дядиной ферме. В таких пещерках они – особенно если шел дождь – могли хоть целый день провести в тепле и уюте. Забравшись в свое сухое логово, они, точно лисы, шептали друг другу на ухо разные секреты.

Вспомнить детство было приятно, но у Ады вдруг перехватило дыхание, когда она поняла, что и сейчас тоже, как маленькая, прячется здесь, в кустах, ото всех, так что никто, проходя от калитки к крыльцу, никогда и не догадается, что она тут, рядом. А если ей вздумает нанести визит вежливости кто-то из прихожанок местной церкви, дабы удостовериться, все ли у нее в порядке, она тем более из своего убежища не выйдет – так и будет сидеть в кустах не шевелясь, пока местные дамы будут окликать ее по имени и стучаться в дверь, пока она не услышит, как щелкнула щеколда на закрывшейся за ними калитке. Она и потом еще немного подождет на всякий случай. Впрочем, никаких гостей Ада больше не ждала. Соседи практически перестали ее навещать, заметив, что к их визитам она относится с полнейшим равнодушием.

Ада с некоторым разочарованием смотрела на бледные кружева облаков в небе, просвечивавшие сквозь ветки, и думала: жаль, что дождь так и не пошел; в дождь под монотонный стук капель в этом убежище у нее возникло бы ощущение особой защищенности, а если бы какая-нибудь случайная капля все же пробралась бы сквозь зеленые ветки и выбила в пыли крошечный кратер, то это лишь подчеркнуло бы уют ее игрушечной комнатки, где она, Ада, осталась бы сухой, даже если бы снаружи лил проливной дождь. Вот бы навсегда остаться в этом чудесном убежище, думала она, потому что, когда ее посещали тревожные мысли о том, до чего она докатилась, ей оставалось только удивляться, как можно было воспитать человека настолько непрактичным, абсолютно несоответствующим запросам реальной жизни.

Она выросла в Чарльстоне и по настоянию Монро получила образование, значительно превышавшее тот уровень, который считался разумным для представительниц женского пола. Для Монро она была не просто любимой дочерью, но и интересной, вполне развитой компаньонкой, живой и внимательной. Обо всем она имела свое мнение – об искусстве, политике и литературе – и всегда готова была с ним спорить, умело аргументируя собственную позицию. Но какими реальными талантами она могла бы похвастаться? Какими дарованиями? Хорошим знанием французского и латыни? Начатками греческого? Умением вышивать? Еще Ада неплохо, хотя и не блестяще, играла на рояле. Могла нарисовать пейзаж или натюрморт, причем довольно точно, и в карандаше, и акварелью. Ну и, разумеется, она была весьма начитанна.

Вот и все ее достоинства, которые стоило отметить. Однако ни одно из них, по всей видимости, не имело никакого конкретного применения в той непростой ситуации, которая сейчас в ее жизни сложилась, когда она вдруг стала владелицей почти трехсот акров холмистой земли и весьма просторного дома с амбарами и прочими хозяйственными постройками, но не имела ни малейшего представления, что ей со всем этим делать. Игра на фортепьяно доставляла ей удовольствие, но отнюдь не спасала от удручающих выводов, к которым она недавно пришла, убедившись, что не способна прополоть ни одной грядки молодых бобов, не вырвав при этом вместе с сорняками добрую половину бобовых побегов.

Особое раздражение и злость на себя вызывали у нее мысли о том, сколько знаний и умений требуется, как оказалось, для приготовления пищи, и о том, что в ее нынешнем положении эти знания пригодились бы куда больше, чем понимание принципов перспективы. Всю жизнь отец старался оградить Аду от тягот домашних забот. Сколько она себя помнила, Монро всегда нанимал умелых помощников и в дом, и на ферму; иногда это были получившие свободу чернокожие, иногда безземельные белые, иногда рабы, но все они обладали добрым спокойным нравом и хорошо относились к своему нанимателю. Если это были рабы, то плату за их труд отец передавал их непосредственному владельцу. Большую часть тех шести лет, что Монро миссионерствовал в этих горах, управляющим у него служил один и тот же белый человек, которому помогала его жена, наполовину чероки, полностью снимавшая с Ады все заботы о доме. Той оставалось разве что составить меню на неделю. Имея массу свободного времени, Ада, естественно, использовала его по своему вкусу – много читала, занималась рукоделием, рисованием и музыкой.

Но теперь управляющий и его жена покинули дом. Он и раньше весьма прохладно относился к идее сецессии, то есть выхода южных штатов из союза, и в первые годы войны считал, что ему здорово повезло, ибо он слишком стар, чтобы идти на фронт добровольцем. Но в ту весну, когда в армии Виргинии обнаружилась отчаянная нехватка личного состава, он стал опасаться, что и его могут призвать на военную службу, и буквально через несколько дней после смерти Монро исчез вместе с женой, никому ничего не сказав; говорили, что он направился через горы к границам территории, занятой федералами. С тех пор Ада осталась в доме одна и с хозяйством была вынуждена справляться самостоятельно.

Вот тогда-то она впервые и поняла, как плохо подготовлена к жизни, а точнее – к выживанию. Их ферму Монро воспринимал скорее как некую идею, а не средство существования, и никогда не проявлял особого интереса ни к самим трудоемким сельскохозяйственным работам, ни к сельскому хозяйству как способу заработать капитал. Он придерживался того мнения, что если можно позволить себе попросту купить зерно для прокорма скота и приготовления пищи, то излишнее беспокойство ни к чему. Незачем, например, выращивать больше кукурузы, чем они могут съесть в виде молочных початков. А если он в состоянии приобрести и бекон, и грудинку, к чему обременять себя сложным процессом выращивания свиней? Ада однажды слышала разговор отца с одним из наемных работников. Монро велел ему купить дюжину овец и отправить их на ближнее пастбище вместе с молочными коровами. Работник возражал, утверждая, что коровы и овцы плохо пасутся вместе, а потом спросил: «А зачем вам вообще эти овцы? Для шерсти? На мясо?»

И Монро ответил так: «ради создания атмосферы».

Но до чего же трудно оказалось жить всего лишь за счет созданной атмосферы! Эти заросли самшита казались Аде сейчас единственным местом, в котором она чувствовала себя защищенной. А потому решила ни за что не вылезать отсюда, пока не назовет как минимум три убедительные причины, чтобы покинуть это место. Впрочем, уже через несколько минут она поняла, что придется, видимо, обойтись одной-единственной причиной, которую ей все же удалось придумать: не очень-то ей хотелось так и умереть с голоду здесь, в этих зарослях.

И как раз когда Ада уже собралась вылезать, сквозь спутанные ветви внутрь ее убежища с шумом ворвалась рыжая несушка, волоча по пыли полураскрытые крылья. Курица вскочила на ветку рядом с головой Ады и возбужденно закудахтала. Сразу же следом за ней в убежище нырнул крупный черно-золотистый петух, всегда немного пугавший Аду чрезмерно жестоким, как ей казалось, обращением с курами. Он был явно настроен незамедлительно покрыть несушку, однако его смутило неожиданное присутствие Ады, и он, озадаченно склонив голову набок, уставился на нее одним сверкающим глазом. Затем он сделал шаг назад и принялся яростно скрести землю когтями. Аде была хорошо видна грязь, застрявшая в желтых чешуйках кожи у него на ногах; а его янтарные шпоры казались ей какими-то уж очень длинными, по крайней мере с палец длиной. Гладкий золотистый шлем из перьев, укрывавший голову и шею петуха, распушился, раздулся, и перья выглядели странно лоснящимися, словно их смазали макассаровым маслом. Петух встряхнулся, и перья на шее обрели привычную форму. Черная часть его оперения имела сине-зеленый отлив, как нефтяные пятна на поверхности воды. И он то и дело открывал и закрывал свой крепкий желтый клюв.

И Ада вдруг подумала: «если бы этот петух весил фунтов сто пятьдесят, он бы наверняка прикончил меня на месте».

Она осторожно сменила позу, встала на колени и, яростно махая руками, закричала петуху: «Кыш! Кыш!» – но как только она это сделала, петух ринулся в атаку, целя ей в лицо. Перевернувшись в воздухе, он выставил вперед свои острые шпоры, а его громко хлопавшие крылья словно остались где-то позади. Пытаясь защититься и отогнать разъяренную птицу, Ада выбросила вперед поднятую руку и тут же получила режущий удар шпорой по запястью. Впрочем, и ее выпад оказался удачным: петух грохнулся на землю, но мгновенно вскочил и снова ринулся на нее, яростно хлопая крыльями. В итоге Аде пришлось ретироваться. Скребясь по земле, как краб, она поспешила выбраться из зарослей, а проклятый петух, разогнавшись, с силой ударил ее сзади, и одна из его шпор застряла в складках юбки. Ада, с треском ломая ветки, выскочила из кустов и бросилась бежать, и тут оказалось, что петух, как бы подвешенный к ее юбке, болтается на уровне ее колен, клюет ее в лодыжку и продолжает рвать ей юбку шпорой свободной ноги, гневно хлопая крыльями. Ада обеими руками отбивалась от рассвирепевшей птицы, и в итоге все-таки отодрала петуха от юбки, быстро взбежала на крыльцо и скрылась в доме.

Там, рухнув в кресло, она принялась обследовать полученные ранения. Все запястье было покрыто коркой подсохшей крови. Ада стерла кровь и с облегчением увидела, что там всего лишь неглубокая ранка. Юбка была вся перепачкана пылью и куриным пометом, а в трех местах еще и сильно порвана. Приподняв ее, Ада осмотрела свои лодыжки, покрытые россыпью царапин и поклевок; к счастью, все повреждения оказались поверхностными и даже почти не кровоточили. На лице и шее также имелись царапины, полученные, когда она поспешно выбиралась из зарослей, и некоторые довольно сильно саднили. Затем Ада ощупала голову, но никаких повреждений не обнаружила, хотя всклокоченные волосы были чудовищно спутаны и перепачканы пылью. «Вот до чего я дошла! – сокрушенно думала она. – Я теперь живу в каком-то совершенно новом мире, где всего лишь попытка найти и собрать куриные яйца приводит к таким вот плачевным результатам!»

Она встала с кресла и потащилась по лестнице в свою комнату. Там она разделась, подошла к мраморному умывальнику, налила в раковину воды из кувшина и принялась смывать с себя грязь и кровь с помощью куска лавандового мыла и мягкой салфетки. Затем несколько раз прочесала волосы пальцами, стараясь вытряхнуть из них застрявший мусор, потом тщательно расчесала их гребнем, но укладывать не стала, и они свободно рассыпались у нее по плечам и спине. Ада давно уже перестала причесываться в соответствии с современной модой – например, собирая волосы над ушами в два больших «пончика», из которых вдоль щек свисают два локона, похожие на уши гончей, или гладко зачесывая волосы назад, а затем высоко поднимая на затылке в «конский хвост». Для подобных ухищрений у Ады больше не было необходимости, да и терпения, честно говоря, не хватало. Она теперь могла запросто хоть неделю, а то и дней десять ходить с распущенными волосами, точно бесноватая, которую видела на чьем-то экслибрисе, и это теперь тоже никакого значения не имело, потому что на ферме неделями не бывало ни одной живой души.

Ада подошла к комоду и хотела достать оттуда чистую нижнюю юбку, но ни одной юбки там не обнаружила, поскольку стиркой белья она тоже давно уже не занималась. Выудив со дна корзины с грязным бельем юбку, показавшуюся ей чище прочих, она решила, что со временем – что теоретически вполне возможно – нестиранное белье само по себе несколько проветрилось и стало свежее того, которое она только что с себя сняла. Затем она надела относительно чистое платье и задумалась, как бы ей скоротать время до того часа, когда пора будет ложиться спать. Господи, когда же все-таки ее жизнь настолько переменилась, что ей больше уже и в голову не приходит, как провести день с удовольствием или пользой, и думает она только о том, как бы поскорее этот день завершить?

Аду почти совсем покинуло желание чем бы то ни было заниматься. После смерти Монро ее единственным за несколько месяцев деянием, сколько-нибудь достойным внимания, была разборка отцовских вещей – одежды, записей, документов. Однако это стало для нее настоящим испытанием: ее преследовали странные, пугающие чувства, связанные с комнатой отца. В течение нескольких дней после его похорон она не могла себя заставить даже войти туда, хотя часто стояла в дверях и смотрела внутрь – так человека порой тянет постоять на краю утеса и заглянуть в пропасть. На умывальнике у него по-прежнему стоял кувшин с водой, потом вода постепенно испарилась. А когда Ада, наконец собравшись с силами, заставила себя войти в комнату Монро, то просто села на кровать и горько заплакала. Но потом все же, обливаясь слезами, принялась укладывать для дальнейшего хранения его отлично сшитые белые рубашки, черные сюртуки и брюки. Затем разобрала по темам бумаги Монро, его проповеди, записи по ботанике и дневники; все это разложила по коробкам и наклеила соответствующие ярлыки. И каждое из этих действий вызывало у нее новую порцию слез и сожалений, которые влекли за собой череду пустых, исполненных бездействия дней. Потом такие дни пошли один за другим, и в итоге Ада пришла в свое нынешнее состояние, когда на вопрос, заданный самой себе: «А что ты сделала за сегодняшний день?» – она отвечала: «Ничего».

Взяв с прикроватного столика книгу, Ада прошла в верхнюю гостиную и устроилась в мягком кресле, которое вытащила сюда из спальни Монро и поставила у окна так, чтобы свет падал прямо на раскрытую книгу. В этом кресле она и провела большую часть трех минувших месяцев, насквозь пропитанных влагой; сидела и читала, завернувшись в плед, хоть как-то спасавший от промозглого воздуха, царившего в доме даже в июле. Книги, которые она тем летом брала у отца в кабинете, отличались разнообразием и случайностью выбора; это были небольшие современные романы, случайно оказавшиеся у него на полках. Вообще-то по большей части это была всякая ерунда вроде «Шпаги и мантии» Лоуренса[8]. Такой книги ей хватало на день, а еще через день она уже не помнила, о чем в этой книге говорилось. Если же она выбирала книги более достойные с художественной точки зрения, то жестокий конец их приговоренных судьбой героинь каждый раз лишь усугублял ее и без того мрачное настроение. На какое-то время ей даже страшно стало брать с полки очередную книгу, поскольку чаще всего ее содержание было целиком построено на тех ошибках, которые совершили в своей жизни героини, несчастные темноволосые женщины, в итоге получавшие, естественно, заслуженное наказание – их ссылали, они становились изгоями в своем обществе, от них отворачивались даже близкие люди. Так Ада проследовала прямиком от «Мельницы на Флоссе»[9] до тонких и тревожных историй Готорна[10] примерно на ту же тему. Монро, по всей видимости, так Готорна и не дочитал – после третьей главы страницы остались неразрезанными. Ада догадывалась, что он, видимо, счел творчество Готорна излишне мрачным, но ей оно казалось сейчас чем-то вроде учебного пособия по тому миру, в котором ей отныне предстояло жить. И неважно, хороши или дурны были выбираемые ею книги, – зато все их герои, как представлялось Аде, жили куда более наполненной жизнью, чем она сама.

Сперва ее привлекал не столько сам процесс чтения, сколько уютное кресло и хорошее освещение, но через пару месяцев она начала ценить и тот вид, что открывался из окна и давал некий отдых от того напряжения, с которым Ада читала все эти мрачноватые истории. Стоило ей оторвать взгляд от страницы, и он словно взмывал над полями, над окутанными туманом холмами и летел прямо к синей вершине громадной Холодной горы. Перспектива, открывавшаяся из ее любимого читального кресла, давала ей также возможность постигать окружающую действительность по переменам в ее формах и оттенках, более-менее соответствующим переменам в ее собственном настроении. Так, в течение лета настроение туманного пейзажа за окном было чаще всего тусклым и хмурым. Влажный воздух, вливавшийся в комнату, был пропитан запахами гниения и безудержного роста растений, и Аде казалось, что она улавливает в нем почти такое же мерцание частичек материи, как если смотреть в микроскоп или подзорную трубу. Насыщенность воздуха влагой действовала на восприятие как плохая, некачественная оптика – искажая, расширяя или уменьшая расстояния или мгновенно изменяя ощущение массы. Через свое любимое окно Ада получала сведения обо всех разновидностях видимой влажности – о легкой дымке и густых низинных туманах, о влажных клочьях облаков, лохмотьями повисших на плечах Холодной горы, о сером дожде, струи которого целыми днями порой падают почти отвесно, сливаясь в сплошные потоки, так что кажется, будто с неба свешиваются старые серые веревки.

Полюбить эту окутанную облаками горбатую землю Аде оказалось куда сложнее, чем привычный спокойный гул Чарльстона, который слышишь во время вечерней прогулки вдоль предмостных укреплений Крепости и любуешься видом далекого форта Самтер или большими белыми особняками, возле которых шелестят на морском ветру карликовые пальмы. Да, установление взаимоотношений с этим горным краем было не только сложной, но и весьма тонкой задачей. По сравнению с Чарльстоном этот непривычный, как бы скошенный пейзаж у нее за окном разговаривал с ней довольно резким и отнюдь не приглушенным тоном. А горные долины, холмы, склоны и вершины казались замкнутыми и негостеприимными – отличное место, чтобы от кого-то скрываться.

В тот день в руках у Ады была очередная книга из библиотеки отца; история о приключениях на границе, написанная Симсом[11], уроженцем Чарльстона и другом Монро; Ада много раз с ним встречалась, когда он по разным поводам приезжал в город со своих плантаций на реке Эдисто. О книгах Симса она вспомнила, потому что недавно получила письмо из Чарльстона от одной своей приятельницы, которая мимоходом упомянула, что у Симса большое горе – умерла жена, а его самого сумели спасти от приступов безумия лишь с помощью опиатов. Ада несколько дней не могла выбросить из головы эту печальную новость.

Она принялась за книгу, но при всей увлекательности описываемых событий никак не могла забыть о том, что голодна. Поскольку поиски яиц не увенчались успехом, позавтракать ей так и не удалось, хотя уже близился полдень. Прочитав всего несколько страниц, Ада сунула книгу в карман и пошла вниз, на кухню, намереваясь пошарить в кладовой – вдруг найдется хоть что-то, из чего можно приготовить еду? Потом она почти два часа возилась, пытаясь растопить плиту и замесить тесто из белой муки, чтобы испечь хлеб; дрожжей у нее не было, и она всыпала в тесто соду для выпечки – ничего более подходящего у нее не нашлось. Когда же она наконец вынула из духовки свое изделие, оно больше походило на крайне неудачный корж или просто на большую неровную лепешку; корочка сильно потрескалась и подгорела, а внутри все было липким, мокрым и на вкус, как сырая мука. Ада погрызла кусочек, потом сдалась и выбросила свою стряпню во двор – пусть куры клюют. На обед она съела только тарелку салата из маленьких помидорчиков и огурцов, порезанных, посоленных и сбрызнутых уксусом. Удовольствия от такой еды она почти не получила, и от голода это ее тоже не спасло. С тем же успехом она могла бы просто подышать воздухом.

Оставив грязную тарелку и вилку на столе, Ада взяла шаль, комком валявшуюся на диване, встряхнула ее и накинула на плечи. Потом вышла на крыльцо и немного постояла там, глядя вокруг. Небо было безоблачным, хотя и затянутым легкой дымкой, отчего его голубизна казалась как бы выцветшей. Ада заметила, как тот черно-золотистый петух бродит возле амбара, скребет землю и что-то склевывает, а потом со свирепым видом топчется вокруг этого места. Постояв, она спустилась с крыльца, вышла за ворота и побрела по дороге, которой в последнее время пользовались так редко, что земля между колеями заросла травой, высокими астрами и лисохвостом. Зеленая изгородь вдоль дороги была покрыта крошечными желтыми и оранжевыми цветочками, и Ада коснулась одного – ей нравилось смотреть, как эти цветочки лопаются, разбрасывая вокруг свои семена.

– Недотрога, – вслух произнесла Ада название растения, радуясь, что хоть чему-то может дать имя, вполне возможно, ею же самой и придуманное.

Она прошла по дороге примерно милю, а потом, выйдя из лощины Блэк Коув, свернула на тропу, ведущую к реке, и походя нарвала целый букет полевых цветов, срывая все, что привлекало ее внимание: полынь, дудник, череду, черноголовку. У реки она снова свернула и двинулась вверх по течению знакомой тропой – здесь она всегда ходила в церковь. Дорога, тянувшаяся по берегу реки, служила как бы главной артерией здешней общины, а потому была сильно разбита колесами повозок, колеи стали из-за дождей чрезмерно глубоки, а самые низкие участки под копытами лошадей, коров и свиней и вовсе превратились в черные топкие болотца. В таких местах люди протоптали чуть в стороне от дороги тропинки, чтобы не утонуть в жидкой грязи, где глубина порой была выше краев мужских сапог. Росшие вдоль дороги деревья низко склонили ветви, покрытые густой листвой в преддверии конца лета. Деревья, казалось, просто устали расти и зеленеть и поникли, но отнюдь не от засухи, потому что лето выдалось на редкость дождливым, да и черные воды реки, по берегу которой тянулась дорога, были глубоки и спокойны.

Через пятнадцать минут Ада добралась до маленькой часовни, где когда-то читал свои проповеди Монро. По сравнению с красивыми каменными церквями Чарльстона эта часовня архитектурно выглядела чрезвычайно строгой, если не сказать бедной, ее очертания были почти столь же просты, как у ловушки для птиц, зато ее пропорции – высота двускатной крыши, соотношение длины, ширины и высоты самого здания, расположение шпиля – были определенно элегантны. Монро очень любил эту часовню, восхищался ее строгой геометрией и изящной простотой, которые столь хорошо отвечали его собственным простым желаниям, свойственным ему в последние годы жизни. Часто во время прогулки, когда они с Адой подходили к часовне со стороны реки, Монро говорил: «Вот именно так и выглядит истинное слово Божие!»

Поднявшись на горку, Ада прошла на кладбище, находившееся за церковью, и немного постояла у могилы Монро. Черный могильный холм еще не успел покрыться плотным травяным покровом. И надгробия там по-прежнему никакого не было, поскольку Ада отвергла все варианты в местном стиле – предлагались либо плоский речной камень, либо дубовая доска с неглубоко прорезанными именем и датами рождения и смерти. Вместо этого она заказала в местной управе резное гранитное надгробие, но изготовление его продвигалось медленно. Ада положила в изголовье принесенный букет цветов и убрала предыдущий, теперь увядший и раскисший от влаги.

* * *

День смерти Монро пришелся на май. Где-то после полудня Ада собралась на прогулку, прихватив с собой акварельные краски и бумагу и намереваясь запечатлеть только что распустившиеся цветы рододендрона близ нижнего ручья. Выйдя из дома, она ненадолго остановилась, чтобы побеседовать с Монро, который сидел под грушевым деревом в полосатом шезлонге и читал книжку. Он выглядел усталым и признался, что у него вряд ли хватит жизненных сил, чтобы дочитать до конца хотя бы эту страницу, так что он, пожалуй, лучше поспит. Однако он попросил Аду непременно разбудить его, когда она вернется, потому что не хотел дремать тут до самого вечера, ведь вечерами всегда такой влажный воздух. А еще, прибавил он, ему в его возрасте уже, пожалуй, трудновато самостоятельно выбираться из низкого шезлонга без посторонней помощи.

Ада отсутствовала не больше часа. Еще входя с поля во двор, она обратила внимание, что Монро спокойно полулежит в своем шезлонге и даже рот у него слегка приоткрыт. Наверное, храпит, решила она, так что за ужином можно будет сколько угодно над ним подшучивать, раз уж он позволил себе лежать у всех на виду в такой недостойной позе, да еще и храпеть. Она подошла ближе и хотела уже его разбудить, но тут увидела, что глаза у него открыты, а книга валяется на траве. Одним прыжком преодолев оставшееся расстояние, Ада коснулась рукой отцовского плеча, желая слегка его встряхнуть, и сразу же поняла, что он мертв. Ее рука ощутила лишь холод безжизненного тела.

Ада бросилась за помощью – то бегом, то шагом, но все время срезая путь и стараясь держаться той тропы, что пересекала холм и спускалась к реке и к дороге, идущей вдоль берега и ведущей прямиком к ферме Свонгеров, их ближайших соседей и членов той же, что и она с отцом, конгрегации. Ада знала этих людей с первых дней своей жизни в горах. Она примчалась к ним, задыхающаяся, в слезах, и Эско Свонгер тут же запряг в повозку лошадей, и они с Адой кружным путем, по дороге, поехали к дому Монро. Они были еще в пути, когда с запада вдруг налетел ветер, принесший сильный дождь, и до их низины они добрались уже в сгущающихся сумерках, а Монро в своем шезлонге под грушей промок насквозь, и к лицу его прилипли лепестки цветущего кизила. Листок с акварелью, брошенный Адой там же под грушей, являл собой своеобразное абстрактное смешение розовых и зеленых пятен.

Ночевала она тогда у Свонгеров и долго лежала без сна, но с сухими глазами, думая о том, что лучше бы ей было уйти раньше Монро, хоть и понимала где-то в глубине души, что у природы свои предпочтения насчет очередности: сперва положено умирать родителям, а потом уж детям. Однако понимание этого жесткого распорядка не приносило облегчения, ибо следование ему означало, что и «счастливчики» все равно чувствуют себя осиротевшими.

Через два дня Ада похоронила Монро на вершине холма над Литтл-Ист-Форк, притоком Пиджин-Ривер. Утро было солнечное, яркое, и со стороны Холодной горы веял несильный ветерок, однако казалось, что весь мир пробирает дрожь от этого ветра. Как ни странно, влажность в тот день была минимальной, и все краски и очертания предметов казались неестественно четкими и какими-то хрупкими. Сорок человек, одетых в черное, почти до отказа заполнили маленькую часовню. До начала проповеди гроб со снятой крышкой покоился перед кафедрой проповедника на козлах для пилки дров. После смерти лицо Монро словно провалилось внутрь под воздействием силы тяжести и общей вялости кожи, особенно щеки и глаза, а нос, казалось, стал длиннее, чем при жизни, и заострился. Одно веко у него так и осталось слегка приподнятым, и в щелочке виднелся белок глаза.

Ада, прикрывая рот ладонью, наклонилась к человеку, сидевшему от нее через проход, и что-то тихо ему сказала. Он встал, позвенел мелочью в карманах, извлек оттуда два медяка, затем подошел к Монро и накрыл ему глаза этими медяками, чтобы не была видна та щель, через которую Монро как бы подглядывал за всеми со странным, каким-то пиратским, выражением лица.

Поминальная служба носила импровизированный характер, поскольку другого священника, исповедавшего их веру, в пределах доступности не имелось, а те, что имелись, представляли различные баптистские конгрегации и сразу отклонили просьбу об участии в проводах Монро – это было их своеобразной местью за то, что Монро не верил в такого Бога, терпимость и милосердие которого строго ограничены. На самом деле, согласно проповедям Монро, Бог отнюдь не являлся ни одним из нас, ни властелином, который в силу своего темперамента был способен с легкостью разгневаться на людей, да так, что кровь людская забила бы фонтаном, пятная Его белые одежды; Он был просто выше простых смертных и взирал как на лучших, так и на худших представителей человечества устало, с жалостью и умилением.

Так что на похоронах пришлось обойтись теми скупыми словами, которые все же сумели произнести сами прихожане. Один за другим они, шаркая ногами, поднимались на кафедру и стояли, уткнувшись подбородком в грудь, чтобы не смотреть открыто на других членов конгрегации, особенно на Аду, сидевшую на передней скамье с женской стороны. Ее траурное платье, выкрашенное в черный цвет всего лишь накануне, имело слегка зеленоватый оттенок, точно перья на голове у селезня, и еще пахло краской. Лицо Ады, скованное холодным горем, было бело, как обнажившееся сухожилие.

Люди, смущаясь, не слишком складно говорили о Монро, о его «великих знаниях» и прочих его замечательных качествах. Сказали и о том, что, когда он перебрался сюда из Чарльстона, над здешней общиной «словно вспыхнул яркий свет». А еще люди вспоминали бесчисленные добрые деяния Монро и его мудрые советы, которые он щедро раздавал. Одним из выступавших был Эско Свонгер, который оказался чуть более красноречив, чем прочие, но нервничал ничуть не меньше. Он первым вспомнил об Аде и сказал о том, какая ее постигла ужасная утрата и как им всем будет ее не хватать, когда она вернется домой, в Чарльстон.

А потом они стояли у могилы, глядя, как гроб на веревках опускают в яму шестеро мужчин из их конгрегации – те же, что и донесли гроб сюда от часовни. Когда гроб был благополучно опущен, один из этих шестерых прочел последнюю молитву и сказал несколько слов, особо отметив и «ревностное служение» Монро церкви и общине, и «удручающую внезапность» его смерти, когда он «словно пошатнувшись, рухнул в вечный смертный сон». Этот человек, похоже, видел в смерти проповедника некое послание всем, кто слишком легко относится к переменчивому характеру жизни, некий урок, который Господу вздумалось преподать людям.

Они еще долго стояли и смотрели, как засыпают могилу, и в какой-то момент Ада не выдержала и отвернулась, глядя вдаль, на излучину реки, и собираясь с силами, чтобы все-таки выстоять до конца. Наконец могильный холм был насыпан и утрамбован, все стали дружно расходиться, и Салли Свонгер, подойдя к Аде, крепко взяла ее за локоть и повела с холма вниз.

– Ты бы пожила у нас, пока не уладишь все дела и не сможешь вернуться в Чарльстон, – предложила Салли.

Ада остановилась, посмотрела на нее и сказала:

– А я и не собираюсь возвращаться в Чарльстон.

– О Господи! А что же ты собираешься делать? – Миссис Свонгер явно была поражена.

– Жить в Блэк Коув, – сказала Ада. – По крайней мере, какое-то время.

Миссис Свонгер так и уставилась на нее. Потом, словно одернув себя, спросила:

– И как же ты намерена со всем справляться?

– Я еще толком не знаю, – сказала Ада.

– Ну, сегодня-то я точно тебя никуда не отпущу. Нечего тебе ночевать одной в этом огромном темном доме. Пообедаешь с нами, а потом и решишь. Можешь оставаться у нас, сколько будет нужно. Пока не почувствуешь, что готова уйти.

– Буду вам очень признательна, – поблагодарила Ада.

Она прожила у Свонгеров три дня, а потом вернулась в свой пустой дом, чувствуя себя очень одинокой и безмерно страшась будущего. Страх этот через три месяца почти прошел, но Ада поняла, что отсутствие страха покоя все-таки не приносит, и ее новая жизнь представлялась ей жалким существованием одинокой старухи, остро чувствующей и свое одиночество, и все уменьшающиеся силы и возможности.

* * *

От могильного холма Ада снова спустилась на дорогу, а потом решила еще немного пройти вверх по течению реки и, срезав путь, вернуться в Блэк Коув. Во‐первых, так было гораздо короче, а во‐вторых, дорога проходила мимо почтового отделения и дома Свонгеров, где, как она надеялась, ее, возможно, даже и обедом накормят.

На дороге ей навстречу попалась какая-то старуха, гнавшая перед собой рыжую свинью и парочку индюков, слегка постегивая их ивовым прутом, когда они пытались сойти с дороги в сторону. Потом Аду нагнал какой-то понурый мужчина и быстро прошел вперед, неся перед собой на лопате горку дымящихся раскаленных углей. Проходя мимо нее, мужчина на ходу с усмешкой бросил через плечо, что вот, дескать, допустил оплошность – позволил огню в очаге погаснуть, так что пришлось пойти и занять огонька. Еще через какое-то время Ада сама нагнала какого-то странного человека крупного телосложения с тяжелым джутовым мешком, висевшим на каштановой ветке. За этим человеком с высокого дерева внимательно следили три вороны; птицы не говорили ни слова в осуждение, просто смотрели вниз. А мужчина и впрямь вел себя очень странно: время от времени он лупил по своей набитой суме отломанной ручкой мотыги так, что только пыль клубами летела. Да еще и что-то приговаривал, проклиная свою сумку так, словно она была главным препятствием в его жизни и не давала ему жить легко и просто. Ада, еще не подойдя к нему, услышала и эти глухие удары, и тяжелое дыхание мужчины, и бранные слова, и скрип его сапог, когда он старался покрепче упереться в землю, чтобы нанести удар посильнее. Проходя мимо, она лишь внимательно на него посмотрела, но потом остановилась, вернулась и спросила, что это он делает. «Бобы лущу», – ответил он и ясно дал ей понять, что, с его точки зрения, каждый маленький боб в мешке – это его враг, которого он непременно должен ненавидеть. Он с ненавистью распахивал поле, с ненавистью сажал проросшие бобы, с ненавистью смотрел, как образуются побеги, как наливаются стручки, а потом с ненавистью срывал эти стручки, проклиная каждый, и швырял их в ивовую корзину, словно ненависть и злоба навсегда прилипли к его рукам. Битье палкой было единственной частью этого длительного процесса, которая была ему по душе. Это нравилось ему даже больше, чем поедание бобов.

К тому времени, как Ада добралась до мельницы, утренняя дымка еще не успела до конца растаять под жаркими лучами солнца, однако сама Ада настолько разогрелась при ходьбе, что скинула теплую шаль, свернула ее и сунула под мышку. Мерно шлепало мельничное колесо, вращаясь, выплескивая воду в водосток и брызгаясь. Стоило Аде коснуться дверной рамы, и она почувствовала, как все здание мельницы вибрирует в такт поворотам мельничного колеса и работе различных механизмов и жерновов. Она сунула голову в приоткрытую дверь и как можно громче, чтобы быть услышанной за всеми этими скрипами и стонами, окликнула хозяина: «Мистер Пик!»

Внутри пахло сухим зерном, старым деревом, мхом из мельничного лотка и водой. И было темновато, поскольку лучи света, которым удавалось туда проникнуть через два маленьких окошка и распахнутую дверь, натыкались на плотную завесу пыли, поднимавшуюся над грудой смолотого зерна. Мельник вынырнул из-за жерновов, шагнул к Аде и принялся отряхивать руки. Ото всех этих движений в воздух поднялось еще больше пыли, и в луче падавшего из двери света Ада увидела, что волосы у мельника на голове, его брови, ресницы и даже волоски на руках выглядят словно заиндевевшими – все было покрыто толстым слоем светло-серой мучной пыли.

– За почтой пришла? – спросил мельник.

– Да, если мне что-то есть.

Он прошел в ту часть здания, где находилось почтовое отделение – крошечная пристройка с односкатной крышей, – и вернулся, с удивлением вертя в руках конверт. Ада сунула письмо в книгу Симса, лежавшую у нее в кармане, и пошла по дороге к дому Свонгеров.

Эско она обнаружила возле амбара. Согнувшись в три погибели, он пытался вставить спицу в колесо тележки с помощью кувалды и клина, вырезанного из ветки белой акации. Пока Ада брела к нему от дороги, он успел выпрямиться, положить кувалду и обеими руками опереться о передок повозки. Казалось, его руки и борта тележки сделаны из одного материала, настолько они выглядели одинаковыми и по цвету, и по твердости. Рубашка на Эско насквозь промокла от пота, и Ада, подойдя ближе, почувствовала его запах, похожий на запах мокрой глины. Сам Эско был очень высоким, худым, с маленькой головой, увенчанной пышной шапкой спутанных седых и очень сухих волос, вздымавшихся на макушке, точно хохолок на голове у синицы.

Он с явным удовольствием ухватился за возможность отложить работу и повел Аду в дом, для чего сперва нужно было пройти в калитку и пересечь двор. Колья ограды Эско использовал как вешалку для всякой всячины; к ограде он привязывал также и своих лошадей, так что заостренные концы кольев со временем непременно оказывались обломаны или разлохмачены зубами нетерпеливых животных. Двор был пустой, чисто выметенный, и там не было ни одного кустика, ни одной цветочной клумбы в качестве украшения, зато росло полдюжины больших дубов и имелся крытый колодец, являвшийся новшеством в этой стране текучей воды. Колодец был абсолютно необходим, поскольку место, которое Свонгеры выбрали под свое жилье, носило название Сухая Лощина. Их большой дом был некогда выкрашен белой краской, но теперь эта краска крупными, величиной с ладонь хлопьями слезала со стен, и вскоре, подумала Ада, этот дом будет похож на пятнистую или серую в яблоках кобылу, а еще через пару лет станет совсем серым.

Салли сидела на крыльце и нанизывала на нитки бобовые стручки; пять длинных низок уже висели и сохли, подвязанные к потолочной балке. Круглолицая Салли Свонгер и сама была кругленькая, с гладкой, блестящей, точно поверхность сальной свечи, кожей и начинавшими седеть волосами, которые красила хной, придавая им тот же оттенок, что и полоса на спине мула. Эско подтолкнул к Аде свободный стул, затем сходил в дом, принес еще один стул, для себя, уселся и принялся лущить бобы. Об обеде никто не заговаривал, и Ада, с некоторым разочарованием посмотрев в бледное небо, увидела, что несколько расплывчатое пятно, изображавшее солнце, уже клонится к западу, а значит, Свонгеры давно уже пообедали.

Некоторое время все хранили молчание, и в тишине слышалось лишь щелканье стручков в руках Эско и шипение нити, на которую Салли нанизывала стручки целиком, предназначавшиеся для высушивания, да еще из дома доносилось тиканье часов, стоявших на камине, и казалось, что там кто-то равномерно стучит костяшками пальцев по крышке картонной коробки. Эско и Салли работали слаженно и с явным удовольствием, иногда соприкасаясь руками, если одновременно совали их в корзину с бобовыми стручками. Оба отличались спокойствием и медлительностью движений и были очень нежны друг с другом, и каждый стручок в их руках выглядел как предмет, заслуживающий их любви и нежности. Бездетными они отнюдь не были, но им все же удалось сохранить в долгом браке тот дух романтики, каким часто отличаются бездетные супруги. Казалось, период ухаживания у них так до сих пор и не кончился. Ада считала их чудесной парой и не видела ничего удивительного в том, что им так хорошо друг с другом. Она всю свою жизнь прожила с вдовцом, и у нее не сложилось правильного представления о супружеской жизни и о том, какую пошлину могут потребовать за тихое семейное счастье повседневные хлопоты по хозяйству и какой урон браку они могут нанести.

Наконец молчание было нарушено, и первым делом разговор зашел, естественно, о войне и о том, каковы ее мрачные перспективы, ибо федералы подошли совсем близко, вплотную к северным отрогам гор, а в Виргинии положение и вовсе отчаянное, если верить газетным статьям и рассказам об окопных боях под Питерсбергом. Ни Эско, ни Салли этой войны не понимали и разбирались в текущих событиях весьма смутно; наверняка они знали только две вещи: войну в целом они не одобряют, а Эско уже в том возрасте, когда на ферме ему требуется кое-какая помощь. По этой и по многим другим причинам они были бы рады, если бы войне был положен конец и их мальчики вернулись домой. Ада спросила, есть ли вести от сыновей Свонгеров, ведь они оба воюют уже давно, и поняла, что вот уже много месяцев от них нет ни слова, и родители не знают даже, живы ли они.

Свонгеры с самого начала были против войны и вплоть до последнего времени сочувствовали федералам, как, впрочем, и многие другие в этих горах. Но постепенно душой Эско все сильней овладевали горькие сожаления; он был недоволен поведением обеих сторон и теперь почти одинаково опасался и федералов, и конфедератов – особенно после того, как войскам федералов удалось закрепиться в северной части гор. Он боялся, что скоро они и сюда заявятся в поисках продовольствия и заберут все, что захотят, а людей оставят ни с чем. Совсем недавно Эско побывал на заседании окружного совета и рассказывал, что по всему городу ходят слухи, что Кёрк и его «синие» уже начали рейды близ границы штата. Например, явились на рассвете и разграбили ферму – не только увели всех животных, каких сумели найти, но и обчистили кладовые, забрав все, что смогли унести с собой, а потом еще и закрома с зерном подожгли.

– А еще освободителями себя называют! – возмущался Эско. – Впрочем, и наши бандиты не лучше, а может, и хуже. Например, этот Тиг со своим отрядом ополченцев – настоящая банда мародеров! Носятся повсюду, какие-то свои законы устанавливают, а сами-то что из себя представляют? Шваль, да и только! Только и думают, как бы на фронт не попасть.

Ему рассказывали, что ополченцы из отряда местной обороны – или гвардейцы, как они сами себя называют, – застав за обедом семью Оуэнс, выгнали их всех во двор (это Оуэнсы из Айрон Дафф, пояснил Эско), и Тиг объявил, что всем, мол, известно, как Оуэнсы федералов любят и даже, похоже, состоят в тайном обществе «Красная тетива», выступающем за возврат Юга в состав Союза, а потому все их имущество подлежит конфискации. И сперва этот отряд местной обороны, эти защитнички вдребезги разнесли дом, а потом принялись рыскать по двору, тыча саблями в землю и пытаясь найти место, где могли быть зарыты ценные вещи. Они избили самого Оуэнса, а затем и его жену, надавали им обоим пощечин, удавили пару их любимых охотничьих собак, однако на Оуэнса ничто не действовало, и тогда они завели его жене руки за спину, связали их за большие пальцы, продели веревку и подвесили женщину на ветке дерева так, чтобы она едва могла касаться земли кончиками пальцев на ногах. Но муж несчастной продолжал молчать. Они опустили женщину на землю и сбросили ей на большие пальцы рук тяжелый угол изгороди, обитый железом. Не подействовало и это.

Голосили дети, женщина, валяясь на земле с придавленными углом изгороди пальцами, кричала, что ее муж действительно спрятал столовое серебро и много разных золотых вещей, которые у них сохранились, несмотря на тяготы военного времени, но где именно он все это закопал, она не знает, хотя совершенно уверена, что он успел все спрятать. Сперва она умоляла мужа во всем признаться, потом стала умолять гвардейцев сжалиться над ней, а потом, поскольку Оуэнс по-прежнему говорить отказывался, попросила убить его первым, чтобы она хотя бы могла посмотреть, как он будет умирать.

И тут не выдержал один из ополченцев, белоголовый парнишка по имени Бёрч, и сказал, что лучше бы им все это прекратить и уйти, но Тиг навел на него револьвер и заявил: «Мне твои советы на хрен не нужны. Я и сам знаю, как надо поступать с такими, как Билл Оуэнс, его жена и их отродье. Скорее уж я сам к федералам отправлюсь, чем жить в стране, где у меня не будет права разобраться с предателями так, как они того заслуживают».

– В итоге, – завершил свой рассказ Эско, – они так никого и не убили, но и серебра не нашли. Просто им надоело с Оуэнсами возиться, и они решили, что, пока не поздно, лучше оттуда убраться. Жена, правда, от Билла Оуэнса сразу после этого ушла. Забрала детей и в город перебралась. Теперь живет у своего брата и рассказывает эту историю каждому, кто готов слушать.

Некоторое время Эско сидел молча, чуть наклонившись вперед, положив руки на колени и бессильно свесив кисти рук. Казалось, он то ли внимательно изучает пол на веранде, то ли определяет степень изношенности собственных сапог. Ада по опыту знала: если бы они сейчас сидели во дворе, Эско наверняка смачно сплюнул бы на землю точно между ступнями, а потом с явным восхищением любовался бы собственным плевком.

– Нынешняя война – это какая-то совсем другая война, – снова заговорил он. – Ведь пот каждого трудяги имеет свою цену. А богатые владельцы хлопковых плантаций каждый день крадут то, что другие заработали тяжким трудом, но, может, все-таки наступит тот день, когда они пожалеют, что сами свой проклятый хлопок не собирали. Мне-то самому сейчас одного нужно: чтоб мои ребята домой вернулись и снова могли мотыжить землю в нашей лощине, а я буду на веранде посиживать и каждые полчаса, как часы пробьют, кричать им: «Славно работаете!»

Салли одобрительно хмыкнула, кивнула, и на этом тема войны была закрыта.

Обсуждение других вопросов Ада слушала с интересом. Например, перечисление издавна известных признаков того, что зима будет холодная. Об этом, с точки зрения Эско и Салли, свидетельствовало и то, что серые белки, верещащие в ветвях гикори, лихорадочно спешат натаскать в кладовые как можно больше орехов; и то, что слой воска на кожице диких яблок какой-то особенно толстый; и то, что на спинках гусениц появились широкие черные полосы, а тысячелистник, если его растереть пальцами, пахнет в точности как свежевыпавший снег. Да и боярышник в этом году дал небывалый урожай, его красные гроздья так и горят повсюду, яркие, как кровь.

– Есть и другие признаки, – сказал Эско и вздохнул. – Нехорошие признаки.

Он всегда по всей округе собирал всевозможные сплетни, слухи и предсказания. Говорили, например, что на ферме близ Каталучи у мула, а мулы, как известно, бесплодны, родился детеныш, а в Балзаме свинья произвела на свет поросенка с человеческими руками. А в Коув Крик кто-то утверждал, что зарезал овцу и не обнаружил среди ее внутренностей сердца. Охотники с Биг Лорел клялись, что слышали, как сова кричала человеческим голосом, вот только они так и не пришли к согласию насчет того, что же она хотела сказать, зато дружно подтверждали, что как раз в это время на небе светили разом две луны. А еще в последние три года зимой в здешних лесах появляется какое-то невероятное количество голодных кровожадных волков – видимо, в связи с тем, что урожаи зерна третий год бедноваты. Все это, безусловно, говорило о том, что грядут тяжелые времена. Эско считал – хотя здешних мест тяготы войны почти не коснулись, – что война все равно вскоре может потребовать уплаты дани, когда федералы прорвут оборону, хлынут сюда и разорят их всех.

Возникла пауза. Помолчав, Салли спросила у Ады:

– Ты уже прикинула, что будешь делать дальше?

– Нет, – сказала Ада.

– Значит, домой ты пока вернуться не готова?

– Домой? – переспросила Ада и смутилась, потому что все лето ее не покидало ощущение, что никакого дома у нее нет.

– В Чарльстон, – уточнила Салли.

– Нет. Туда пока не готова.

– А какие-нибудь известия оттуда получала?

– Пока нет. Хотя, может, в том письме, которое я только что забрала у мистера Пика, есть что-то о состоянии папиных дел – по-моему, это письмо от его солиситора.

– Так доставай его поскорей да читай, что там написано, – сказал Эско.

– Никак не могу заставить себя это сделать, – призналась Ада. – Честно говоря, единственное, что я оттуда смогу узнать, это есть ли у меня деньги на прожитье или они все кончились. Оно уж точно никак мне не подскажет, где я окажусь через год и как мне с собой тогда поступить. А ведь именно это меня больше всего и беспокоит.

Эско с удовольствием потер руки и сказал с усмешкой:

– Ну, раз так, то я, наверное, единственный человек в округе, который может тебе помочь. Мне говорили, что есть верный способ узнать свое будущее: нужно взять зеркало, встать спиной к колодцу и посмотреть, что отразится в зеркале у тебя за плечом; это колодезная вода тебе твою судьбу предскажет.

Ада и сама не заметила, как оказалась возле заросшего мхом колодца. Да еще и позу приняла такую, которая вряд ли подошла бы девушке, желающей сохранить собственное достоинство, и попросту была чрезвычайно неудобной: ей пришлось встать спиной к колодцу и так прогнуться, что бедра оказались бесстыдно выставлены вперед, а ноги непристойно расставлены для большей устойчивости. Перед собой, чуть выше уровня лица, Ада держала маленькое карманное зеркальце, наклонив его под таким углом, чтобы в нем отражалась поверхность воды в колодце.

Она пошла на этот эксперимент и из чистого любопытства, из интереса к местным обычаям, и из желания хоть немного взбодриться, разогнать собственные мрачные мысли. Настроение у нее давно уже было болезненно подавленным, и все ее разрозненные, какие-то встрепанные мысли были устремлены в прошлое, так что она обрадовалась даже такой почти шуточной возможности заглянуть в будущее и оказать противодействие охватившей ее меланхолии, хотя, честно говоря, ни на какие результаты особенно не рассчитывала и была почти уверена, что увидит в зеркале лишь блеск воды в старом колодце.

Переступив с ноги на ногу и попрочнее утверждаясь на утоптанной земле фермерского двора, Ада посмотрела в зеркало и увидела белесое небо у себя над головой, затянутое жемчужной дымкой, насквозь просвеченной неярким солнцем и как бы заключенное в зеленую рамку из темной листвы дубов; эта рамка как бы повторяла контуры деревянной рамки зеркала, в которое вглядывалась Ада, внимательно изучая отражавшуюся в нем колодезную воду и надеясь узнать, что же ее ждет в ближайшем будущем. Яркий кружок воды в конце черного туннеля колодца выглядел, как еще одно зеркало, и в нем тоже отражалось сияние небес, по краям заслоненное листьями папоротников, проросших сквозь каменную кладку.

Ада попыталась сфокусировать внимание на самом зеркальце, но то далекое отражение в колодце светящегося неба упорно удерживало ее взгляд и даже, пожалуй, немного ее слепило, сбивало с толку своей двойственной природой и этими двойными подвижными зелеными рамками. Целый калейдоскоп образов промелькнул у нее перед глазами; образы эти сталкивались, сливались, налетали друг на друга, и в итоге у Ады так закружилась голова, что она даже испугалась; ей показалось, что сейчас она рухнет навзничь прямо в колодец, рухнет головой вперед в воду и утонет, а небо будет по-прежнему сиять высоко над нею, и ее последним видением в темноте холодных колодезных стен станет просто яркий кружок в вышине размером с полную луну.

Голова кружилась все сильнее, и Ада, заведя за спину руку, попыталась опереться о каменную кладку колодца. И тут буквально на мгновение все вдруг успокоилось, а в зеркале действительно возникло некое изображение, похожее на плохо выполненный дагерротип с нечетко различимыми деталями, низкой контрастностью и высокой зернистостью. Перед Адой появилось нечто вроде светящегося колеса, обрамленного темной листвой – возможно, это была дорога, увиденная как бы сквозь коридор из деревьев, или некая тропа, полого спускавшаяся в долину, – и в центре этой светящейся окружности возник движущийся силуэт мужчины, вот только не было понятно, идет ли этот человек по направлению к Аде или, напротив, уходит от нее. Впрочем, куда бы он ни шел, что-то в его повадке указывало на твердую решимость достичь цели. «А мне-то что делать? – подумала Ада. – Идти за ним или ждать, когда он сам ко мне придет?»

И тут голова у нее закружилась так сильно, что она, не устояв на ногах, шлепнулась на землю. Несколько мгновений она не могла прийти в себя – все так и мелькало у нее перед глазами, в ушах стоял звон, а в голове звучали строки псалма, посвященного тем, кто в пути, – и ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Вдруг окружающий мир перестал вращаться и замер. Ада с тревогой огляделась – не видел ли кто, что она упала? – но Салли и Эско были заняты работой и ничего вокруг не замечали. Ада встала, привела себя в порядок и поднялась на веранду.

– Видела что-нибудь? – спросил Эско.

– Не совсем.

Салли быстро на нее глянула, продолжая нанизывать бобовые стручки, помолчала, подумала и заметила:

– А глаза-то у тебя прям побелели! Может, нехорошо тебе?

Ада вроде бы и услышала вопрос Салли, но никак не могла сосредоточиться на смысле произносимых ею слов. Перед глазами у нее по-прежнему стояла та темная фигура, а в ушах звучали бравые звуки псалма: «Отправляясь в странствие по нижнему миру, не буду знать ни тяжкого труда, ни болезней, ни опасностей, ибо прекрасна та страна, куда ныне лежит мой путь…» Ада была уверена, что тот мужчина из ее видения очень для нее важен, однако ей никак не удавалось пристроить к его темному силуэту хоть какое-нибудь знакомое лицо.

– Так ты видела что-нибудь в колодце или нет? – спросила Салли.

– Я не уверена, – сказала Ада.

– Ты глянь, она же вот-вот в обморок упадет, – это Салли сказала уже Эско, и тот сразу попытался приободрить Аду:

– Да ерунда все это! Мало ли что люди болтают. Я сколько раз в колодец смотрел, а ни разу ничего не видел.

– Да-да, – сказала Ада. – Там, собственно, ничего особенного и не было.

Однако память об увиденном не отпускала ее. Лес. Дорога, идущая сквозь него. Поляна. Человек, куда-то движущийся по той дороге. И четкое ощущение необходимости последовать за этим человеком. Или – что тоже возможно – ждать, пока он сам придет.

Часы пробили четыре; звук был таким плоским и требовательным, словно кузнец отбивал молотом на наковальне острие пики.

Ада встала, собираясь уходить, но Салли заставила ее снова сесть и, приложив к ее щеке тыльную сторону ладони, заботливо спросила:

– Жара-то у тебя, случаем, нет? Да нет, вроде ты не горячая. Ты хоть ела сегодня?

– Что-то ела, – сказала Ада.

– Видно, не очень-то много, – заметила Салли. – Идем-ка со мной. Я тебе кое-что с собой дам.

И Ада последовала за ней в дом. Там пахло травами и перцем, нанизанным на нитки и рядами свисавшим с балки вдоль всей продолговатой центральной комнаты, служившей гостиной; этот перец впоследствии должен был значительно улучшить вкус всевозможных разносолов, соусов, маринадов и чатни, готовить которые Салли была мастерица. Очаг, каминная полка, дверные рамы, зеркала были украшены красными лентами, а стойка и перила ведущей наверх лестницы были покрашены в красную и белую полоску, как шест брадобрея.

На кухне Салли вытащила из буфета горшочек черносмородинового варенья. Горлышко было залеплено пчелиным воском. Подавая горшочек Аде, она сказала: «Это очень вкусно, особенно когда от ужина печенье остается». Ада поблагодарила, но упоминать о своих неудачах с выпечкой не стала. Прощаясь на крыльце с Эско и Салли, она попросила их непременно заглянуть к ней, если будут проезжать в своей повозке мимо Блэк Коув. Потом она неторопливо двинулась к дому, неся в руках шаль и горшочек с вареньем.

От фермы Свонгеров Аде нужно было пройти по дороге шагов пятьсот, а потом свернуть на старую тропу, круто уходившую от реки вверх, пересекавшую гребень соседнего холма и ведущую прямиком в Блэк Коув. Сперва тропа привела ее на бывшую вырубку, теперь уже заросшую молодыми дубками, гикори и тополями, затем ближе к перевалу лес вокруг тропы остался нетронутым, и деревья в нем росли просто огромные – много старых елей, тсуг, а также темных бальзаминов. Земля была завалена упавшими стволами в разной стадии гниения. Ада, не останавливаясь, продолжала подъем и вскоре обнаружила, что ритм ее ходьбы совпадает с ритмом молитвы о странствующих, мелодия которой все еще тихонько звучала у нее в ушах. Вдохновляющие слова псалма укрепили ее душу, хоть порой и было страшновато смотреть вперед – все ей казалось, что на тропе может возникнуть та темная мужская фигура, станет отчетливо видимой и двинется ей навстречу.

На вершине холма Ада немного отдохнула, присев на край выступившей из земли скальной породы; отсюда хорошо была видна вся речная долина – и сама река, и дорога, и справа от дороги белым пятнышком на зеленом фоне их часовня.

Повернувшись в другую сторону, Ада посмотрела туда, где за грядами постепенно повышавшихся холмов виднелась Холодная гора, бледно-серая и казавшаяся какой-то очень далекой. Затем она снова глянула в сторону Блэк Коув и убедилась, что на таком расстоянии их дом и поля отнюдь не выглядят неухоженными. Наоборот, они выглядели очень свежими и красивыми. И вокруг них все было ее – ее лес, ее горы, ее холмы, ее реки и ручьи. Впрочем, Ада понимала, что растения здесь растут почти с той же скоростью, что и в джунглях, а потому очень скоро и эти поля, и двор возле дома скроются под шкурой из сорных трав, кустарников и молодых деревьев, и в итоге даже сам дом исчезнет в этих густых зарослях подобно тому, как в сказке колючий кустарник поглотил замок Спящей Красавицы. Все это, конечно, будет нуждаться в ее помощи, если, конечно, она решит здесь остаться. Вот только вряд ли в нынешних условиях ей удастся найти пристойного наемного работника – ведь почти все работоспособные мужчины ушли воевать.

Ада сидела, прикидывая на глаз границы своих земель и как бы мысленно проводя вдоль них линию. Но когда ее взгляд вернулся в исходную точку, обведенный этой вымышленной границей кусок земли показался ей вдруг весьма значительным, этакой изрядной долей земного шара. И хотя для нее по-прежнему оставалось загадкой, как все это оказалось в ее собственности, она с легкостью могла бы перечислить все шаги, сделанные ею на этом пути.

* * *

Они с отцом поселились в этих горах шесть лет назад, надеясь, что это несколько замедлит развитие туберкулеза, медленно пожиравшего легкие Монро. К этому времени у него уже началось кровохарканье, и за день с полдюжины носовых платков оказывались перепачканы кровью. Доктор, лечивший его в Чарльстоне и искренне веровавший в целительные свойства холодного горного воздуха и физических упражнений, порекомендовал Монро известный высокогорный курорт, славившийся отличной кухней и горячими минеральными источниками. Но у Монро не вызвала ни малейшего восторга перспектива поселиться в этом райском местечке среди людей весьма обеспеченных или просто очень богатых, которые занимаются только тем, что обсасывают тему своих бесчисленных недугов. Так что вместо курорта он подыскал церквушку в горах, соответствовавшую его миссионерским представлениям, узнал, что там не хватает священника, и совершенно справедливо рассудил, что полезная религиозная и просветительская деятельность окажет на его организм куда большее терапевтическое воздействие, чем вонючая сернистая вода целебных горячих источников.

Они с Адой сразу же отправились в путь, на поезде добрались до Спартанберга, конечной станции железной дороги, только еще строившейся в северной части их штата. Этот городок, с трудом примостившийся на щеке горы, выглядел суровым и неприветливым. Они прожили там несколько дней, – в жалком строении, носившем гордое название «гостиница», – а потом Монро сумел договориться с погонщиками мулов, которые должны были переправить ящики с их имуществом через Блю-Ридж в городок Холодная Гора. За это время Монро успел купить и повозку, и лошадь, и с покупкой ему, как всегда, повезло. Он случайно наткнулся на человека, как раз наносившего последний слой черного лака на новенький, замечательно отделанный кабриолет. У того же человека нашелся и сильный мерин, серый в яблоках, отлично подходивший к коляске. Естественно, Монро тут же, не торгуясь, купил кабриолет и коня и отсчитал наличные прямо в покрытые желтоватыми мозолями ладони мастера. Так в один миг Монро стал владельцем замечательного экипажа, вполне подходившего уважаемому сельскому проповеднику.

Таким образом прекрасно экипированные отец с дочерью двинулись в путь. Основной их багаж должен был последовать за ними. Сперва они добрались до Бреварда, маленького городка, где даже гостиницы не было, а имелась всего лишь жалкая ночлежка, так что, когда даже толком не рассвело, они снова пустились в путь, и наступающий рассвет обещал, что весеннее утро будет поистине чудесным. Когда они проезжали по городу, Монро сказал, что, если верить обещаниям здешних жителей, к ужину они должны уже добраться до Холодной Горы.

Мерин, похоже, был рад поездке. Ступая на редкость аккуратно, он с такой легкостью тащил повозку и так быстро бежал, что дух порой захватывало, а блестящие спицы двух высоких колес начинали жужжать от набранной скорости.

И в течение всего того ясного утра они все поднимались и поднимались вверх. По обе стороны проезжей дороги стеной стояли кусты и высокие сорные травы, а сама она, извиваясь этакой зеленой змеей, то спускалась в узкую долину, то вновь ползла в гору. Синее небо тоже как-то сильно обузилось, превратившись в неширокую полоску над темными склонами. Им то и дело приходилось заново пересекать Френч-Брод, один из верхних притоков большой реки Френч-Крик, а однажды они проехали так близко от водопада, что лица им осыпало холодной водяной пылью.

Ада никогда раньше не бывала в горах, разве что в европейских скалистых Альпах, и чувствовала себя несколько неуверенно, не зная, как ей относиться к здешней странной растительной топографии, когда в каждой трещинке или углублении прятался росток какого-нибудь дерева, название которого совершенно не знакомо ей, жительнице песчаной «нижней» страны, где растительность была относительно скудной. А здесь раскидистые кроны дубов, каштанов и лириодендронов, сплетаясь, создавали сплошной листвяной полог, не пропускающий солнечный свет. Ближе к земле плотными рядами стояли азалии и рододендроны, создавая подлесок, плотный, как каменная стена.

Удивление вызывали у Ады и жалкие проезжие дороги, по которым здесь явно ездили нечасто. Какими убогими выглядели они со своими глубокими, пробитыми колесами телег колеями по сравнению с настоящими – широкими, с песчаными обочинами и пунктами по взиманию пошлины – дорогами «нижней» страны! Здешние дороги казались просто тропами, протоптанными скотом. К тому же та дорога, по которой они ехали, с каждым поворотом становилась все уже, и в итоге Ада преисполнилась уверенности, что еще немного, и она совсем исчезнет, и тогда им придется блуждать в этом диком краю, лишенном нормальных путей и вообще людского присутствия, столь же, вероятно, первозданном, как тот, что возник, когда Господь впервые произнес слова «да произрастит земля зелень».

А Монро, напротив, пребывал в отличном расположении духа, особенно если учесть, что еще недавно он стоял на пороге смерти и харкал кровью. Он с такой жадностью смотрел по сторонам, словно суд уже вынес ему смертный приговор, и теперь ему хочется запомнить каждую складку местности, каждый оттенок зелени. Периодически, повергая в изумление коня, он начинал громко декламировать что-нибудь из Вордсворта. А когда они, пройдя очередной поворот, остановились и им открылась туманная перспектива оставшейся позади плоской долины, Монро прокричал:

Позже, когда к полудню небо затянули клубящиеся облака, подгоняемые восточным ветром, Монро и Ада остановились в небольшой роще среди черных бальзамических пихт; отсюда дорога выводила их прямиком к Обозному ущелью, а дальше пугающе обрывалась возле ревущего водопада, образованного притоком Пиджин-Ривер. И прямо перед ними теперь оказалась громада Холодной горы, вздымавшейся ввысь более чем на шесть тысяч футов. Вершину горы скрывали темные облака и белые полосы тумана. А между выходом из ущелья и горой простиралась огромная неведомая территория, дикая, изломанная, словно вся сплошь состоявшая из крутых откосов и узких ущелий. Казалось, здесь они оторваны от всего остального мира, и Монро, естественно, вновь обратившись к стихам своего любимого поэта, продекламировал:

Ада рассмеялась, поцеловала отца в щеку и подумала: «А ведь я бы и в Либерию за своим стариком последовала, если бы он меня об этом попросил».

А Монро, полюбовавшись клубящимися облаками, решил поднять сложенный верх коляски, который был сделан из вощеной парусины, выкрашенной в черный цвет и вставленной в угловатую раму на петлях. Распрямляясь, он стал похож на крыло летучей мыши, а новая парусина так и затрещала, когда Монро ее расправил.

Затем они снова продолжили путь, Монро чуть тронул вожжами усталого потного мерина, и тот пошел вперед, радуясь предстоящему спуску, преодолевать который было, конечно же, гораздо легче, чем подъем. Вскоре, впрочем, спуск стал настолько крутым, что Монро пришлось нажать на тормоза, чтобы удерживать кабриолет от скатывания на задние ноги лошади.

Пошел дождь, а затем опустилась такая непроницаемая тьма, в которой не было ни лунного луча, ни проблеска света в окне какого-нибудь гостеприимного дома. Городок Холодная Гора был где-то впереди, но они не знали, далеко ли до него, и продолжали ехать куда-то в черноту, полагаясь на лошадиное чутье, которое, конечно же, не позволило бы им свалиться вниз головой с какого-нибудь предательского скалистого уступа. Пока что им не встретилось ни одной даже самой одинокой хижины, и это явно указывало на то, что до селения еще довольно далеко. Видимо, расстояния между населенными пунктами измеряли в данной местности весьма приблизительно.

Дождь падал косо, так что и поднятый верх коляски от него почти не спасал. У Ады и Монро даже лица были мокры, а мерин и вовсе шел, опустив голову. Они преодолевали один поворот дороги за другим, но никаких верстовых столбов не замечали, и на каждой развилке Монро приходилось просто угадывать, какую из дорог следует выбрать.

Было уже далеко за полночь, когда они добрались до темной часовни, высившейся на холме над дорогой и рекой. Они вошли туда, спасаясь от дождя, да там и переночевали, вытянувшись на молельных скамьях прямо в промокшей насквозь одежде.

Утро встретило их туманом, но таким легким и светлым, что стало ясно: под лучами солнца он скоро исчезнет. Монро с трудом поднялся, вышел наружу, и Ада услышала, как он сперва засмеялся, а потом воскликнул: «Еще раз благодарю Тебя за те силы, что во мне еще сохранились!»

Ада тоже встала и подошла к отцу. Он стоял, повернувшись лицом ко входу в часовню, и с улыбкой указал дочери на надпись над дверью. Ада повернулась и прочла: «Ассамблея[14] города Холодная Гора».

– Значит, мы все-таки добрались до дома, несмотря ни на что, – сказал Монро, и Ада восприняла его слова с изрядной долей скептицизма. Все их друзья в Чарльстоне были единодушны в том мнении, что окрестности Холодной горы – это самая что ни на есть глушь, прибежище грубых неразвитых язычников, дикое захолустье, где творятся самые различные нарушения закона, права и моральных устоев; склоны гор там покрыты мрачными непроходимыми лесами, там все время идут дожди, а тамошние жители – и мужчины, и женщины, и дети – худые, изможденные и жестокие, склонны к различным актам насилия и совершенно лишены способности себя сдерживать. Нижнее белье там носят только представители джентри, уверяли Аду и Монро бесчисленные советчики-доброхоты, а женщины на каждой станции кормят грудью своих младенцев, не имея, похоже, ни малейшего представления о том, что в цивилизованном обществе давно пользуются услугами кормилиц. По своему образу жизни эти горные жители стоят в лучшем случае всего лишь на одну ступеньку выше кочевых племен дикарей.

В первые недели после прибытия, когда они с Монро еще только знакомились с прихожанами и потенциальными членами своей конгрегации, Ада находила этих людей и впрямь довольно странными, хотя и не в том смысле, как ей пытались внушить жители Чарльстона. Выяснилось, например, что они очень обидчивые и легковозбудимые, но одновременно и весьма сдержанные, даже замкнутые, так что зачастую совершенно невозможно понять, что у них на уме. Довольно часто они держались так, словно их чем-то оскорбили, вот только Ада и Монро никак не могли понять, что именно сделали не так. Большинство воспринимало свое жилище как некое подобие крепости, и навстречу незваным гостям на крыльцо всегда выходили только мужчины. В дом священника и его дочь иногда приглашали, а иногда нет. Но когда им предлагали пройти в дом, то, с точки зрения Ады, это было даже хуже, чем когда приходилось нелепо торчать в полном недоумении посреди двора. Ее подобные «приглашения в гости» просто пугали.

В домах у них было темно даже в самые солнечные дни. Те, у кого на окнах имелись ставни, держали их закрытыми. Те, у кого имелись занавески, их задергивали. И пахло в этих домах тоже странно, хотя ничего особенно плохого в этом запахе не было – там пахло едой, животными и потом людей, которые много работают. Ружья обычно стояли по углам или висели на вбитых штырях над очагом или над дверью. Монро чаще всего начинал разговор первым и произносил весьма пространную речь – рассказывал о себе, о своем видении церковной миссии, о важности теологической науки и требовал непременного присутствия прихожан на молебствиях и церковных службах. Пока он все это говорил, мужчины молча его слушали, сидя на жестких стульях с прямой спинкой и глядя на пламя в очаге. Многие в доме ходили босиком и, ничуть не стесняясь, выставляли прямо перед собой свои здоровенные растоптанные ступни. Единственное, что Аде по их поведению было совершенно ясно: они предпочли бы, чтобы Монро оставил их в покое. Они сидели как каменные, уставившись в огонь и не произнося ни слова, и ни разу ни у кого на лице ни один мускул не дрогнул, что бы там Монро ни говорил. А если он, задав кому-то прямой вопрос, все же настаивал на ответе, то отвечающий сперва долго его вопрос обдумывал, а потом иногда отвечал, хотя и предельно кратко и зачастую неясно, но куда чаще просто одаривал Монро острым взглядом, словно в этом взгляде и заключалось все то, что он мог и хотел новому проповеднику сообщить. А некоторые люди попросту прятались в глубине дома, и Аде было хорошо слышно, как они там ходят, чем-то гремят, но выходить к ним ни за что не желают. Она предполагала, что это, видимо, женщины, дети и старики, которым кажется, что мир за пределами их убежища настолько ужасен, что с легкостью их испортит, запачкает, а потому следует избегать любого соприкосновения с чужаками, а чужаками они считали всех, кроме родни и близких знакомых.

После таких визитов Ада и Монро всегда сразу спешили уйти, а на обратном пути, когда они уже катили по дороге в своем кабриолете, Монро начинал говорить о всеобщем невежестве и о том, какую стратегию думает применить для победы над ним. Ада же, глядя на быстро вращающиеся колеса повозки, пыталась понять, почему они так поспешно отступили, и испытывала смутную зависть к этим людям, которые, похоже, абсолютно равнодушны ко всем тем знаниям, которыми они с Монро обладают, и давно уже сделали свои собственные, совершенно иные, выводы относительно правильности жизни, да и вообще живут, полностью полагаясь на имеющиеся у них знания и опыт.

Но самую большую оплеуху Монро как миссионер получил тем летом в доме Салли и Эско. Некий Майс, член конгрегации, сообщил Монро, что Свонгеры упорствуют в своем невежестве, что Эско едва умеет читать, мало чем интересуется и за все это время ничуть не продвинулся в понимании истории, знает разве что о самых первых деяниях Господа, описанных в книге Бытия, да и то, похоже, не пошел дальше Его слов «да будет свет». Салли еще менее образованна, и оба они считают, что Библия – это что-то вроде книги волшебных сказок, и используют ее, как цыгане, в качестве пособия для гадания: нарочно бросают на пол, а потом тычут пальцем в открывшуюся страницу и пытаются разгадать значение той строки, на которую палец случайно попал. Это они называют предсказаниями и утверждают, что их наставляет сам Господь. И если Господь скажет им: «Идите», они пойдут. А если скажет: «Подождите», они останутся на месте. А если Он велит им: «Убейте», так Эско сразу достанет топор и пойдет искать молодую жертвенную курочку. Однако, несмотря на все свое невежество, Свонгеры процветают, ведь их ферма расположена в низине, а там земля такая черная и жирная, что сладкий картофель на ней вырастает длиной с локоть, а трудов‐то всего – мотыгой землю взрыхлить да сорняки выполоть. По словам Майса, Свонгеры могли бы стать весьма ценными членами конгрегации, если, конечно, Монро удастся призвать их к порядку.

После таких рассказов Монро, естественно, тут же отправился к Свонгерам, прихватив с собой Аду. Их пригласили в гостиную, усадили, однако Ада сразу заметила, что настроение у Эско все больше портится, тогда как Монро с энтузиазмом пытается втянуть его в дискуссию об истинной вере. Однако Эско в дискуссию вступать не спешил и ни от себя, ни от своих верований не отрекся. Впрочем, Монро не нашел в этих верованиях ничего особенно предосудительного, кроме, пожалуй, преклонения перед миром животных, деревьев и скал, а также – перед неожиданными погодными явлениями. Эско, как им обоим показалось, был носителем неких старинных кельтских верований – во всяком случае, сам Монро пришел именно к такому выводу, – да и некоторые представления Свонгеров о современном мире, хотя говорил Эско немного, явно имели гэльский оттенок.

Ухватившись за редкую возможность немедленно обратить заблудшего в истинную веру, Монро попытался объяснить Эско ее высокие цели, и когда они добрались до Святой Троицы, Эско вдруг вскочил и резко переспросил:

– Значит, три в одном? Наподобие индюшачьей лапы?

И Монро, окончательно убедившись, что Эско толком не имеет понятия даже об основах христианства, принялся излагать ему историю Христа с момента непорочного зачатия до кровавого распятия. Он включил в свой рассказ все знаменитые подробности и старался излагать мысли как можно проще, одновременно призывая на помощь все свое красноречие. Когда он наконец замолк и устало откинулся на спинку стула, ожидая ответной реакции, Эско спросил:

– И ты говоришь, что все это имело место некоторое время назад? Довольно давно?

– Да, две тысячи лет, если это, по-твоему, «довольно давно», – подтвердил Монро.

– Пожалуй, и впрямь довольно давно, – согласился Эско. Затем, внимательно осмотрев свои тяжело свисавшие натруженные руки, принялся разминать пальцы и кисти, критически на них поглядывая и словно прикидывая, подойдет ли ему какой-то новый инструмент. Все это время он, похоже, обдумывал сказанное Монро, а потом спросил: – Значит, этот парень сошел на землю исключительно ради нашего спасения?

– Да, – сказал Монро.

– Чтобы спасти нас от дурных нравов и тому подобного?

– Да.

– И с ним поступили именно так, как ты говоришь? Вонзали гвозди, пыряли ножом и все такое?

– Да, именно так, – подтвердил Монро.

– Но ты говоришь, что эта история стала известна всему миру сколько-то там сотен лет назад? – сказал Эско.

– Ну, в общем, да.

– То есть довольно давно?

– Да, очень давно.

Эско улыбнулся, словно разгадав трудную загадку, встал, хлопнул Монро по плечу и сказал:

– Ну, в таком случае, нам остается только надеяться, что это не так.

Вернувшись домой, Монро весь вечер строил планы, каким образом ему все-таки наставить Эско на путь истинный и спасти от пережитков язычества. Ему и в голову не приходило, что над ним попросту подшутили, сделав его предметом насмешек, а его крестовый поход против невежества был обречен с самого начала. Он даже не предполагал, что Эско вместо того, чтобы захлопнуть у него перед носом дверь или выплеснуть ему в лицо серую от грязи воду, в которой мыли ноги, или попросту ткнуть в него дулом своего дробовика, как, собственно, и поступал кое-кто оскорбленный подобным визитом проповедника, решит, обладая нежной доброй душой, попросту доставить себе удовольствие и шутки ради продемонстрировать толику того невежества, которое Монро явился искоренять.

Эско никому не сказал о случившемся ни слова. Да его, пожалуй, не очень-то и интересовало, понял ли Монро, в чем тут дело, а дело было в том, что Эско и его жена были глубоко верующими баптистами. Собственно, распространению этой анекдотической истории поспособствовал сам Монро, начав выяснять имена тех, кто столь же глубоко, как и «язычник» Эско, погружен во мрак невежества. Он неизменно удивлялся тому, что люди со смехом воспринимают историю о его попытке просветить Эско, а некоторые даже специально ищут с ним встречи – в магазине или на дороге – и просят еще раз рассказать об этом, надеясь, должно быть, что Монро повторит заключительные слова «закоренелого язычника». Люди ведь вообще любят по нескольку раз слушать удачную шутку или анекдот. И если Монро теперь старался поскорее закрыть эту тему, то его собеседники сами, как бы друг для друга, повторяли высказывание Эско, иначе у них, по всей видимости, возникало ощущение незавершенности всей истории. Это продолжалось до тех пор, пока Салли, сжалившись, не рассказала Монро, как и почему его сделали объектом насмешек.

После этого в течение нескольких дней Монро пребывал в исключительно дурном расположении духа, оскорбленный и самим издевательским розыгрышем, и общей реакцией жителей селения. Он даже стал сомневаться, что ему удастся занять в этом странном обществе достойное место, однако Ада решительно заявила: «А по-моему, раз уж нам дали урок здешнего этикета, то нам и следует вести себя соответственно».

И после этого все понемногу начало вставать на свои места. Ада и Монро сходили к Свонгерам и извинились, а вскоре и вовсе с ними подружились, стали регулярно обедать и ужинать вместе, а через некоторое время – возможно, в связи с желанием Эско как-то исправить свою несколько хулиганскую выходку – супруги Свонгер перестали быть баптистами и присоединились к конгрегации Монро.

В течение первого года Монро сохранял свой дом в Чарльстоне, а в Холодной Горе они с Адой поселились в маленьком домике священника, где даже в июле и августе было сыро и так сильно пахло плесенью, что щипало в носу. Затем, когда они оба почувствовали, что перемена климата явно благотворно сказывается на состоянии Монро, да и община вроде бы вполне к нему притерпелась и, пожалуй, вполне готова в один прекрасный день полностью его принять, он принял решение остаться – пусть пока и на неопределенное время. Он продал дом в Чарльстоне и купил ферму у семейства Блэк, которое неожиданно собралось перебраться в Техас. Монро очень нравилась эта живописная ферма и простор ее плоских полей, раскинувшихся во всю ширину горной долины. Более двадцати акров земли, принадлежавших Блэкам, были расчищены, обнесены изгородью и превращены в плодородные поля и пастбища. Но и окрестности фермы тоже были очень красивы, и Монро просто приходил в восторг от покрытых лесом высоких холмов, над которыми высились горные вершины, от скалистых уступов и ущелий, которые сменяли друг друга вплоть до склонов самой Холодной горы. Ему нравился вкус родниковой воды, такой холодной, что даже летом от нее ломило зубы, а во рту оставался чистый нейтральный вкус той скальной породы, сквозь которую родник пробился на поверхность земли.

Но особым предметом гордости Монро стал построенный им самим дом – этот дом служил как бы воплощением его веры в будущее, в то, что здесь он сумеет прожить еще по крайней мере несколько лет. Монро сам делал чертежи дома, сам руководил его возведением, и дом действительно получился очень удачный. Он был выстроен в соответствии со здешними требованиями и стандартами, обшит снаружи тесом, внутри – темными рифлеными панелями, вдоль фасада раскинулась глубокая веранда; сзади к дому была пристроена просторная кухня, в гостиной был сложен большой камин, а в спальнях наверху – дровяные печи, что в горах считалось большой редкостью. В бревенчатой лесной хижине Блэков, стоявшей на несколько сотен метров выше по склону, поселились нанятые Монро помощники по хозяйству.

Когда Монро покупал эту ферму, она не только полностью оправдывала свое существование, но и приносила неплохой доход, однако хозяйство он вскоре запустил, позволяя полям и лугам подолгу простаивать без дела, ведь в его планы никогда не входили занятия сельским хозяйством и полная самоокупаемость фермы. Да ему это и не требовалось – он предполагал, что на его счет будут широким потоком поступать средства от сделанных им еще в Чарльстоне инвестиций в выращивание риса, индиго и хлопка.

* * *

Но теперь, насколько сумела понять Ада, деньги, по всей видимости, больше поступать не будут. Отвлекшись на время от созерцания своих владений с вершины холма, она вытащила из кармана, точнее из лежавшей в кармане книги, полученное сегодня письмо и внимательно его прочитала. Вскоре после похорон она написала другу Монро, солиситору из Чарльстона, сообщила ему о смерти отца и попросила выяснить, каково ее нынешнее финансовое положение. Сегодняшнее письмо и было давно ожидаемым, но явно отложенным ответом на то ее послание. Солиситор весьма изящно и осторожно затронул в нем тему войны, ибо фронт теперь находился в непосредственной близости от Чарльстона, затем тему эмбарго и прочих тягот военного времени и объяснил, что в связи со всем этим доходы Ады уменьшились практически до нуля и вряд ли процесс пойдет в обратную сторону, пока не закончится война. Если же война успехом для южан не увенчается, то Ада, скорее всего, может больше не ждать никаких денежных поступлений. Письмо заканчивалось предложением солиситора выступить в качестве управляющего всеми владениями Монро, поскольку вряд ли Аде, что вполне понятно, хватит сил и умений справиться с этим самостоятельно. Было также деликатно высказано предположение, что любые попытки разобраться в настоящем положении дел явно находятся вне пределов ее компетенции.

Ада встала, сунула письмо в карман и двинулась по тропе к Блэк Коув. Она отлично понимала, что и настоящее уже достаточно угрожающе, однако никто не знает, какие еще ужасные вещи могут на них обрушиться в ближайшем будущем, и просто не представляла, как ей набраться мужества, чтобы жить дальше и не терять надежду. Вынырнув из густой тени лесных деревьев на вершине холма, она увидела, что небо совершенно очистилось, а та дымка либо сгорела в лучах солнца, либо ее унесло ветром. И Холодная гора вдруг оказалась как-то совсем рядом, казалось, протяни руку – и дотронешься. День близился к концу, и солнце висело над горизонтом довольно низко, еще часа два – и оно нырнет за горы, и тогда начнется долгий час высокогорных сумерек. Красная белка на высокой ветке гикори что-то прострекотала, завидев проходившую мимо Аду, и обсыпала ее обломками ореховой скорлупы.

Добравшись до старой каменной стены, которой была отмечена граница верхнего пастбища, Ада снова остановилась, чтобы полюбоваться открывавшимся оттуда чудесным видом. Это был один из самых любимых ее уголков. Лишайники и мох так густо покрывали каменную кладку изгороди, что она казалась древней, хотя на самом деле таковой не была. Эту изгородь начал строить всего лишь кто-то из старшего поколения Блэков, надеясь, видимо, таким образом очистить поле от камней, но сдался, сложив всего футов двадцать стены, а дальше продолжил строить ограду уже из обыкновенного горбыля. Каменный отрезок ограды протянулся с севера на юг, и в этот солнечный день его западная сторона успела сильно нагреться на послеполуденном солнце. Рядом со стеной росла яблоня нежнейшего сорта «голден», и в высокой траве уже валялось несколько созревших и подгнивших плодов, на запах которых так и слетались пчелы, жужжа в теплых лучах вечернего солнца. Никакого сногсшибательно широкого вида со стены не открывалось – с нее был виден всего лишь уголок леса, заросли черной смородины и два больших каштана, но Аде казалось, что это самое мирное место на свете. Она устроилась на траве у основания стены, свернула шаль в некое подобие подушки, вытащила из кармана книгу и начала читать главу, называвшуюся «Как ловить черных дроздов[15], и как летают черные дрозды». Она продолжала читать, забыв обо всем на свете, увлеченная этой историей о борьбе и беззаконии, пока под жужжание пчел в ласковых лучах закатного солнца ее не сморил сон.

Ада проспала довольно долго, и сон ей приснился странный, но хорошо запомнившийся. В этом сне она оказалась на каком-то железнодорожном вокзале вместе с целой толпой других пассажиров, ожидающих поезда. В центре вокзального помещения находилась какая-то стеклянная витрина, внутрь которой был помещен человеческий скелет, очень похожий на тот экспонат, который она однажды видела в той секции музея, что посвящена анатомии человека. Пока Ада сидела и ждала поезда, витрина постепенно стала наливаться голубоватым светом, который все усиливался, словно кто-то подкручивал фитиль в потайном фонаре, и вскоре Ада с ужасом заметила, что кости скелета начинают обрастать плотью, и поняла, что у нее на глазах восстанавливается тело отца.

Некоторые пассажиры в ужасе шарахались от стеклянной витрины, но Ада, хотя ей тоже было страшно, подошла ближе и, приложив к стеклу ладони, стала ждать. Однако самим собой Монро так и не стал; он выглядел как бы наполовину ожившим трупом, сквозь тонкую, как пергамент, кожу которого просвечивали кости. Движения у него были замедленными, но какими-то лихорадочными, как у человека, который тонет и уже почти лишился сил, но все еще продолжает бороться, даже скрывшись под водой. Потом Монро, прижимая губы к стеклу, начал что-то рассказывать Аде. Он говорил с такой искренностью и настойчивостью, словно пытался донести до нее нечто чрезвычайно важное, может быть, самое важное из того, что ему самому известно, но Ада, даже прижимаясь ухом к стеклу, расслышать ничего не смогла. До нее доносился лишь какой-то невнятный шепот, потом вдруг засвистел ветер, налетевший яростным порывом, как перед грозой, и стеклянный ящик опустел. Пришел кондуктор, пригласил пассажиров занять места, и Аде стало совершенно ясно, что поезд идет в Чарльстон, возвращается в прошлое, и если она на нем поедет, то окажется в своем детстве, вернувшись по оси времени лет на двадцать назад. А пассажиры садились в вагоны, и были очень веселы, и махали руками, высунувшись из окон, и улыбались, а откуда-то даже доносились обрывки песен. Но Ада в этот поезд так и не села, а осталась стоять в одиночестве на перроне, глядя, как поезд уносится прочь.

Проснувшись, она увидела над собой ночное небо. Ржаво‐красный маяк Марса уже начинал склоняться к западу, за верхушки лесных деревьев, и она догадалась, что сейчас, должно быть, далеко за полночь, потому что каждый день отмечала у себя в дневнике, когда – обычно ранним вечером – Марс становится виден. Высоко в небе светил месяц. Ночь была сухая, прохладная. Ада развернула шаль и закуталась в нее. Ей, конечно, никогда еще не доводилось ночевать в лесу, да еще и в полном одиночестве, но оказалось, что это вовсе не так страшно, хоть ей и приснился тревожный сон. Лес и поля были залиты нежно-голубым лунным светом. Холодная гора казалась всего лишь неясным темным мазком на чуть менее темном фоне небес. Вокруг стояла тишина, лишь порой откуда-то издали доносился крик перепела. В общем, спешить в дом было совершенно ни к чему.

Ада сковырнула восковую крышечку с горшка с черносмородиновым вареньем и прямо пальцами подцепила несколько ягод и отправила в рот. В варенье было добавлено мало сахара, и вкус у ягод был свежий и острый. Ада еще долго сидела, понемногу подъедая варенье и следя за движением по небу луны, пока горшочек не опустел. Она думала об отце – о том, каким он явился ей во сне, – и о той неясной темной фигуре мужчины, которую увидела в отразившейся в зеркале колодезной воде. Ада всем сердцем любила Монро, но понимала, что он оказывает на нее какое-то очень странное и сильное воздействие, являясь ей во снах. Она не хотела, чтобы он прямо сейчас за ней пришел, потому что тогда – слишком скоро! – ей пришлось бы за ним последовать.

Ада просидела под стеной, пока не начал заниматься рассвет. Первые его серые проблески постепенно становились все ярче, а затем, когда свет окреп, начали вырисовываться силуэты гор, в могучих телах которых ночная тьма как бы еще немного задержалась. Туман, льнувший к горным вершинам, поднялся, постепенно утрачивая форму тех утесов, которые только что обнимал, а затем и вовсе растворился в утреннем тепле. Редкие деревья на пастбище и трава под ними все еще были окутаны пеленой росы. Когда Ада встала и собралась идти в дом, под теми двумя большими каштанами все еще отчетливо чувствовался запах ночи.

Захватив у себя в комнате переносной столик, Ада уселась в свое любимое читальное кресло. В коридоре, ведущем в верхнюю гостиную, все еще царил полумрак, однако полоса золотистого утреннего света уже достигла окна и падала прямо на крошечный столик, уютно устроившийся у нее на коленях. Тесный переплет оконной рамы дробил эту полосу солнечного света на квадраты, и воздух в них дрожал от пляшущих золотистых пылинок. Ада положила на один из этих квадратов света лист бумаги и быстро написала тому солиситору из Чарльстона ответное письмо, в котором поблагодарила за информацию и предложение помочь, однако же от помощи по управлению фермой отказалась на том основании, что, как ей кажется, в данный момент у нее и самой вполне достанет для этого знаний и умений (хотя на самом деле ни того, ни другого у нее не имелось).

В часы ночного бодрствования она снова и снова возвращалась к мысли о том, каков возможный выход из сложившегося положения. Вариантов было несколько. Если она попытается все здесь продать и вернуться в Чарльстон, то денег, которые она надеется выручить за ферму в такие плохие, сложные времена, вряд ли хватит надолго, да и покупателей едва ли много найдется. Так что в определенный момент ей все же придется обратиться к друзьям Монро и под каким-либо предлогом, плохо скрывающим ее паразитические устремления, попросить устроить ее домашней учительницей к детям, или еще она могла бы давать уроки музыки – в общем, что-нибудь в этом роде.

Либо это, либо замужество. Хотя ей представлялась ужасной и оскорбительной даже мысль о том, чтобы вернуться в Чарльстон этакой отчаявшейся старой девой, охотящейся на мужчин. Она легко могла себе представить, как это будет выглядеть. Сперва она потратит значительную часть вырученных денег на пристойный гардероб, затем вступит в соответствующие переговоры с кем-либо из стареющих и ни на что не годных представителей высших слоев чарльстонского общества – но все же на несколько ступеней ниже самой вершины, – поскольку все мужчины примерно ее возраста сейчас ушли на войну. Она заранее могла предвидеть, как в итоге будет вынуждена уверять кого-то в своей любви, но это будет означать всего лишь, что этот «кто-то» случайно подвернулся ей в момент острой необходимости. Даже при теперешнем своем крайне сложном и несвободном положении Ада не могла заставить себя всерьез размышлять о подобном браке.

Если бы она теперь вернулась в Чарльстон на таких унизительных условиях, ей вряд ли стоило бы ожидать сочувствия со стороны тамошнего общества, зато на нее так и посыпались бы язвительные замечания, ибо в глазах большинства она уже весьма неразумно потратила лучшие – мимолетные! – годы своей молодости, когда у нее не было отбоя от женихов, хотя всем известно, что любая девушка достигает наивысшего уровня своего развития, лишь выйдя замуж. Все мужчины с почтением преклоняют колена перед будущей невестой, все общество с чрезвычайным вниманием следит за тем, как взаимоотношения той или иной молодой пары развиваются в сторону брака; кажется, все важнейшие моральные силы вселенной сфокусированы именно в этом направлении. Кстати, в свое время друзья и знакомые Монро находили весьма странной и загадочной столь малую заинтересованность Ады в таком увлекательном процессе, как поиск мужа.

А она тогда и впрямь не прилагала ни малейших усилий, чтобы помочь им разрешить эту загадку. В замкнутом мирке дамских гостиных, где вслед за торжественным обедом следовала острая дискуссия на тему потенциальных женихов и невест и их соответствия друг другу по самым различным параметрам, Ада упорно твердила, что ей до смерти надоели ухажеры, что все они кажутся ей людьми крайне ограниченными, интересующимися только бумажной работой, охотой и лошадьми, что ей, видимо, вскоре придется повесить на ворота дома вывеску «Джентльменам вход воспрещен». Она рассчитывала, что подобное заявление вызовет нравоучительный отклик либо со стороны кого-то из старших дам, либо от одной из кандидаток, страстно мечтающих присоединиться к числу тех, кто считает наивысшим достижением замужней женщины ее разумное подчинение воле мужа. Брак – это для женщины конечная цель, могла сказать, например, одна из уважаемых дам, и Ада ответила бы: да, в этом отношении наши мнения совпадают, если, конечно, не заострять свое внимание на значении слова «конец», которое в данном контексте означает также и конец жизни. Ей всегда доставляло удовольствие то молчание, которое обычно воцарялось после ее слов, когда присутствующие тщетно пытались определить истинный посыл в столь сложно сформулированной фразе.

В результате поведение Ады привело к тому, что среди их знакомых распространилось мнение, что Монро сформировал из дочери некого монстра, существо, не очень-то приспособленное к обществу нормальных мужчин и женщин. А потому весьма малое удивление, зато весьма большое возмущение вызвало поведение девятнадцатилетней Ады, когда она в ответ на сразу два сделанных ей предложения руки и сердца отставила претендентов буквально с порога, позднее соизволив объяснить свой отказ тем, что, на ее взгляд, у них обоих не хватало ни широты взглядов, ни умения свободно мыслить, чувствовать и жить. А затем еще и прибавила, что у обоих волосы были так сильно напомажены, что даже блестели, словно этим блеском они пытались компенсировать нехватку блестящего ума.

Для большинства подруг Ады отказ от предложения руки и сердца, сделанного любым состоятельным мужчиной, который еще и ни в чем не выглядит ущербным, воспринимался если не как нечто абсолютно неприемлемое, то, по крайней мере, считался непростительной ошибкой, так что в течение последнего года их с Монро жизни в Чарльстоне почти все подруги Ады постепенно разорвали с ней отношения, находя ее слишком жесткой и эксцентричной.

Даже сейчас мысли о возможном возвращении в Чарльстон вызывали у Ады чувство горечи, ведь тогда ей пришлось бы поступиться собственной гордостью. Да и ничто ее туда не тянуло. У нее и родственников‐то никаких близких не было, кроме кузины Люси. Не было никаких добрых тетушек или любящих бабушек-дедушек, с радостью ждущих ее возвращения. И это ощущение почти абсолютного сиротства, полного отсутствия того, что называется «большой семьей», тоже вызывало у Ады горькие мысли, особенно если учесть, что здесь, в горах, людей обычно связывали тесные семейные и клановые узы, столь прочные и разветвленные, что человек вряд ли мог пройти по берегу реки хотя бы милю, не встретив на своем пути ни одного родственника.

Но все же, хоть Ада и чувствовала себя здесь посторонней, эти места, эти синие горы словно привязали ее к себе, не давая уйти. Горы она видела отовсюду, куда ни посмотри, и они заставляли ее сделать один-единственный вывод, все же оставлявший некую надежду: только здесь она сможет быть собой довольна, поскольку по-настоящему может рассчитывать только на то, что видит вокруг. Эти горы и еще желание выяснить, сможет ли она вести здесь сколько-нибудь удовлетворительную жизнь, казалось, раскрывали перед ней и более широкую перспективу, способную подарить ей и куда более содержательное и насыщенное существование, вот только ей никак не удавалось хотя бы вчерне представить себе ее очертания или общую направленность. Легко сказать – и Монро, кстати, тоже часто это повторял, – что путь к согласию с собой лежит прежде всего через примирение с собственной природой. Ну, думала Ада, это и так ясно. А вот если человек понятия не имеет, какова эта его «собственная природа»? Ведь тогда ни на шаг нельзя будет продвинуться по этому пути, не столкнувшись с разнообразными препятствиями.

Вот она и сидела все утро у окна, охваченная душевной смутой, и пыталась понять, каким же будет ее следующий шаг, когда увидела на дороге, ведущей к дому, некую фигуру, которая явно приближалась, а когда окончательно приблизилась, то стало ясно, что это девушка, маленькая, худенькая, с цыплячьей шейкой, но довольно широкими, хотя и костлявыми бедрами. Ада вышла на крыльцо и присела там, поджидая нежданную гостью и пытаясь понять, что той могло здесь понадобиться.

Девушка поднялась на крыльцо и, не спросив разрешения, уселась в кресло-качалку рядом с Адой, зацепившись каблуками туфель за перекладину кресла и слегка покачиваясь. Вблизи она выглядела прочной, как сани-волокуша с низким центром тяжести, но руки и ноги у нее были худые, легкие, с несколько узловатыми суставами. На ней было платье с квадратным вырезом из грубой домотканой материи того пыльного синего цвета, который получается при окрашивании ткани с помощью чернильных орешков амброзии.

– Старая леди Свонгер сказала, тебе помощь нужна? – промолвила девица.

Ада ответила не сразу, продолжая ее рассматривать. Темноволосая. Жилистая – вон, руки и шея жилами как веревками перетянуты. Узкогрудая. Волосы жесткие, как лошадиный хвост. Переносица широкая. Большие темные глаза, такие темные, что зрачков почти не видно, зато белки поразительной белизны. Босая, а ноги чистые. Ногти бледные и серебристые, как рыбья чешуя.

– Миссис Свонгер права, – сказала Ада. – Мне действительно нужна помощь, да только работа здесь тяжелая – пахать, сеять, сажать, собирать урожай, деревья рубить и так далее. Эта ферма должна стать самодостаточной. И мне кажется, для такой работы только мужские руки годятся.

– Значит так, – сказала девушка, – во‐первых, есть ли у тебя лошадь? Если есть, так я могу пахать хоть целый день. Во‐вторых, старая леди Свонгер рассказала мне кое-что о твоих проблемах. И тебе следовало бы помнить, что таких мужчин, которых стоило бы нанимать в работники, сейчас почти не осталось – они или воюют, или без вести пропали. Такова жестокая правда, и против нее не попрешь даже при самых благоприятных условиях.

Девушку, как вскоре выяснилось, звали Руби, и, хотя ее внешний вид особого доверия у Ады отнюдь не вызвал, она вполне уверенно утверждала, что способна справиться на ферме с любой работой. Не менее важно для Ады было и то, что, разговаривая с Руби, она отметила, что настроение у нее быстро улучшается. А еще она почувствовала, что Руби – человек сердечный и искренне готова помочь. И хотя эта девушка ни одного дня в школе не проучилась, не могла ни слова прочесть, ни имени своего написать, Аде показалось, что есть в ней некая искра божия, столь же яркая, как те, что высекают с помощью кремня и кресала. И еще одно было для нее важно: Руби, как и она сама, с первого дня жизни росла без матери. Обе они были сиротами и это их сближало, хотя во всех прочих отношениях девушки были абсолютно разными. Но очень скоро – и это до некоторой степени поразило Аду – они уже практически договорились об условиях взаимовыгодной сделки.

Руби сказала так:

– Я никогда и ни к кому не нанималась ни в качестве работницы, ни в качестве служанки и никогда ни одного доброго слова о такой работе не слышала. Но Салли утверждала, что тебе нужна помощь, и оказалась права. А значит, нам с тобой надо обговорить кой-какие условия.

Вот сейчас-то и пойдет разговор о деньгах, подумала Ада. Монро никогда не советовался с ней по поводу найма работников, но у нее сложилось впечатление, что помощники обычно первыми условий найма не выставляли. И решила сразу предупредить Руби:

– В данный момент, а может, и еще какое-то время денег у меня практически не будет.

– Дело не в деньгах, – сказала Руби. – Я ведь уже объяснила, что вовсе не ищу, к кому бы мне в работницы наняться. Я ведь о чем толкую: если уж я стану тебе здесь помогать, то давай сразу условимся, что каждая свой ночной горшок выносит сама.

Ада рассмеялась было, но потом, спохватившись, поняла, что ничего смешного тут нет. С точки зрения Руби, это вполне конкретное условие в плане соблюдения равенства, хотя с ее, Ады, точки зрения, немного, пожалуй, и странное. Но, поразмыслив, она решила, что поскольку никто больше не становится в очередь, чтобы ей помочь, и поскольку она уже и так все лето сама выносит и помои, и ночной горшок, то это требование Руби следует считать справедливым.

Пока они обговаривали остальные пункты сделки, тот воинственный желто-черный петух опять начал прогуливаться возле крыльца, потом остановился, уставился на них, подергал головой, потряс гребнем, и Ада не выдержала:

– До чего же мне эта противная птица на нервы действует! Знаешь, он ведь меня чуть не заклевал!

– Вот уж точно не стала бы держать петуха, который хозяйку клюет, – сказала Руби.

– А как же нам его прогнать? – спросила Ада.

Руби с удивлением на нее посмотрела, встала, быстро сбежала с крыльца и одним ловким движением сунула петуха себе под левую мышку, а правой рукой открутила ему голову. Петух еще некоторое время трепыхался, а потом затих. Руби швырнула голову в заросли барбариса у ограды и как ни в чем не бывало заметила:

– Вот только мясо у него наверняка жилистое, волокнистое, так что надо будет его подольше поварить.

Когда они сели обедать, мясо петуха сварилось настолько, что буквально отваливалось от костей, а в золотистом наваристом бульоне плавали пышные аппетитные клецки.