Октябрь 1874
Они уже столько лет прожили в браке, нажили троих детей, однако Ада по-прежнему натыкалась на них, страстно сжимающих друг друга в объятиях в самых неподходящих местах – в амбаре; на сеновале, когда оттуда они сбрасывали старые гнезда ласточек, слепленные из глины и соломы; за коптильней, где они жгли костер из мокрых кукурузных початков и веток гикори. А сегодня, например, она застала их обнимающимися на картофельном поле, где они окучивали картошку. Они стояли в неловкой позе, широко расставив ноги между грядами, и обнимались, и в одной руке каждый сжимал тяпку.
Ада сперва хотела язвительно заметить: «Может, мне каждый раз нужно для начала покашлять?» – но потом заметила тяпки, ручки которых торчали из земли под таким углом, словно запускали в действие некие ее тайные механизмы, и решила оставить эту парочку в покое.
Тот парнишка из Джорджии так и не вернулся на родину. Он остался в Блэк Коув и стал настоящим мужчиной, причем далеко не самым плохим. Уж Руби об этом позаботилась. Она упорно занималась его воспитанием все те два года, когда он просто помогал им по хозяйству, и не перестала его воспитывать, когда он стал ее мужем. Иной раз пинком под зад, если было необходимо, но чаще с помощью поцелуя. То и другое оказывало примерно одинаковое воздействие. Имя этого парня было Рид. И дети у них с Руби появлялись на свет с промежутком ровно в восемнадцать месяцев, один мальчик за другим, и у всех от рождения была густая черная шевелюра и блестящие карие глаза, похожие на маленькие каштаны, вставленные в глазницы. Подрастая, они из симпатичных младенцев превращались в крепеньких сорванцов с розовыми щечками и вечной готовностью улыбнуться, и Руби без конца их воспитывала, однако же не меньше и просто играла с ними. Несмотря на некоторую разницу в возрасте, эти ребятишки выглядели ровесниками, точно щенята из одного помета, когда носились по двору и играли под кустами самшита.
И сейчас, когда день уже клонился к вечеру, все трое сидели на корточках за домом вокруг костровой ямы, полной углей, над которой жарились четыре цыпленка, и спорили, чья теперь очередь поливать жаркое соусом из уксуса и острого перца.
Ада, стоя под грушей, потихоньку наблюдала за ними, накрывая скатертью небольшой стол и почти впритык расставляя на нем восемь тарелок. Она не пропускала пикника за этим столом ни разу после окончания войны, за исключением одного лишь года, и считала это обязательной традицией, которую нужно соблюдать, прежде чем наступят осенние холода. А пропустила она его всего один раз три года назад, но тогда октябрь был сам на себя не похож: небо надолго затянули тяжелые тучи, весь месяц не переставая шли дожди, если не считать того дня, когда и вовсе выпал снег.
Ада старалась одинаково любить все времена года, не подвергая дискриминации ни серые зимние дни, ни запах гнилой листвы под ногами, ни стылую неподвижность лесов и полей. И все же именно осень она любила больше всего и не в силах была бороться с теми сентиментальными ощущениями, которые пробуждал в ней острый аромат палой листвы, свидетельствовавший о том, что год завершен, а потому носивший этакий метафорический оттенок, хотя ей было совершенно ясно, что круговорот природы продолжается и времена года будут вечно сменять друг друга, не являясь ни началом, ни концом года, ни его торжественным открытием, ни эпилогом.
Однако она была страшно рада тому, что октябрь 1874 года был как раз таким идеальным, каким он порой бывает в горах. Сухим и теплым. На небе неделями не появлялось ни облачка, а листва на деревьях меняла окраску постепенно, и тополь в итоге стал совершенно желтым, а клен – красным, и только дуб по-прежнему зеленел. В результате склоны Холодной горы, вздымавшиеся за домом, являли собой настоящее буйство красок. И палитра эта день ото дня менялась, так что, наблюдая внимательно, можно было заметить, когда природа, как бы подавив излишнюю зелень, добавляет все больше и больше теплых тонов, которые неторопливой волной стекают вниз по склонам и разливаются по долине.
Вскоре, примерно за час до того, как дневной свет начал меркнуть, из кухни появились Руби и высокая стройная девочка лет девяти. Обе несли полные корзины съестного. Картофельный салат, кукуруза, кукурузный хлеб, нежно-зеленые стручки фасоли…
Затем пришел Рид и снял цыплят с решетки над углями, а Руби с девочкой расставили на столе угощение. Из амбара вынырнул Стоброд, доивший там коров, и поставил полный доильник на землю возле стола. Дети тут же налили себе полные чашки молока, и все расселись по местам.
Позднее, когда долину уже окутали сумерки, обитатели Блэк Коув развели большой костер, а Стоброд вытащил свою скрипку и сыграл несколько вариаций собственного сочинения на тему «Бонни» Джорджа Кэмпбелла, то и дело бешено ускоряя темп и превращая его в джигу. Дети тут же принялись с воплями носиться вокруг костра. Они не танцевали, а просто с наслаждением бегали под музыку, а девочка еще и размахивала горящей веткой, словно рисуя ее светящимся янтарным концом в темнеющем воздухе загадочные летучие формы. Правда, вскоре Ада велела ей это прекратить.
– Но, мама… – обиженно запротестовала девочка, на это Ада только покачала головой, и дочка тут же чмокнула ее в щеку и послушно направилась к костру, куда, чуть пританцовывая, и бросила свою ветку.
Стоброд повторял простенький мотив «Бонни» снова и снова, пока дети совсем не раскраснелись и не вспотели от своих игр. Стоило скрипке умолкнуть, и они прямо-таки попадали на землю возле костра. Стоброд убрал скрипку от подбородка, явно намереваясь спеть псалом, а скрипка как-никак считалась дьявольским порождением, и аккомпанировать на ней псалмам было повсеместно запрещено. И все же Стоброд не смог с ней расстаться и, прижав ее к груди точно драгоценность, а смычок подцепив согнутым пальцем, он запел «Ангельское воинство», бывшее одним из его недавних сочинений. Девочка запела с ним вместе чистым, высоким и сильным голосом. «Унеси меня прочь на твоих снежных крыльях…»
Потом Стоброд скрипку все же отложил, и дети тут же потребовали историю, так что Аде пришлось вытащить из кармана передника книгу и начать читать, держа ее поближе к огню. Это была легенда о Филемоне и Бавкиде. Переворачивать страницы Аде было чуточку трудновато, потому что четыре года назад через день после зимнего солнцестояния она в результате нелепой случайности потеряла кончик правого указательного пальца. Это случилось, когда она одна в горах рубила деревья на заранее отмеченном участке, куда, как она увидела за день до этого еще с крыльца, как раз село солнце. У нее в пиле вдруг заело цепной привод, и она пыталась это исправить, когда лошадь неожиданно шагнула вперед, и Аде начисто срезало конец пальца, как срезают пасынки на кустах помидоров. Руби заботливо лечила ее палец, и, хотя на это ушла большая часть года, он зажил так аккуратно, что можно было подумать, что именно такими концы пальцев и были изначально задуманы.
Когда Ада дочитала историю до конца и бывшие влюбленные, став старыми и прожив долгие годы в любви и согласии, были превращены по воле богов в дуб и липу, вокруг стало совсем темно, и ночь обещала быть холодной. Ада отложила книгу. Месяц в небе стоял рядом с Венерой и чуть выше ее. Дети притихли, стали сонными, а утро, конечно же, должно было начаться столь же рано и столь же требовательно, как и всегда. Пора было засыпать угли, идти в дом и запирать дверь на засов.