К утру третьего дня их пребывания в индейской деревне тучи рассеялись, в ясном небе показалось яркое солнце, и снег начал таять, комками падая со склоненных ветвей. И весь день был слышен шум воды, бегущей по земле под снегом. А вечером из-за горного хребта выплыла полная луна, и светила она так ярко, что на оставшемся снегу пролегли четкие хрупкие тени стволов и ветвей. Эта жемчужная, пронизанная лунным светом ночь казалась не противоположностью дня, а неким его новым вариантом, лишь пришедшим ему на смену.

Ада и Инман некоторое время еще полежали под теплыми одеялами, переплетясь телами и тихо беседуя; огонь в очаге еле горел, дверь они оставили открытой, позволив сверкающему прямоугольнику холодного лунного света накрыть их ложе. У них возник план, и, чтобы его всесторонне обсудить, им потребовалась почти целая ночь. Лунный прямоугольник постепенно передвигался, смещаясь на пол и меняя очертания своих углов. В какой-то момент Инман все же встал, поставил дверь на место и раздул огонь в очаге. План, на обсуждение которого требовалось так много времени, на самом деле был довольно прост и отнюдь не уникален. К идентичным выводам в те времена приходили и многие другие пары влюбленных, поскольку для них существовало всего три возможных выбора, и каждый был по-своему опасен и по-своему горек.

Логика, которой они следовали, составляя свой план, была проста. Война практически проиграна и вряд ли будет продолжаться более пары месяцев. Она вполне может закончиться весной, а может и не закончиться, но ни при каких условиях не продлится даже до конца лета. Выбор же был таков: либо Инман возвращается на фронт, где не хватает бойцов и где его примут с распростертыми объятиями, но незамедлительно снова отправят в размокшие окопы под Питерсбергом, и он постарается там даже головы лишний раз не поднимать в надежде дотянуть до конца войны. Либо он продолжает вести жизнь дезертира, прячась в горах или в Блэк Коув и зная, что на него ведут охоту, словно на медведя, волка или рысь. Еще можно было пройти через горы на север и сдаться федералам, тем самым ублюдкам, которые целых четыре года в него стреляли. Они, конечно, заставят его принести клятву верности и подписаться под ней, а затем ему придется ждать, когда закончатся бои и можно будет вернуться домой.

Они пытались, конечно, найти альтернативное решение, но каждый раз убеждались, что это всего лишь иллюзия. Инман рассказал Аде, как проповедник Визи мечтал о Техасе, о диком и свободном крае, предоставляющем человеку самые различные возможности. Можно было бы раздобыть вторую лошадь, походное снаряжение и верхом отправиться на Запад. А если в Техасе не понравится, можно перебраться в Колорадо. В Вайоминг. Или на ту огромную территорию, где протекает широкая река Колумбия. Однако и там везде шла война. Если бы у них были деньги, они могли бы сесть на корабль и уплыть в какую-нибудь далекую солнечную Испанию или Италию. Но денег у них не было. Кроме того, существовала блокада. Ну и, наконец, они могли бы попытаться обрести убежище у гостеприимных жителей волшебной страны, существующей по ту сторону Сияющих скал, для чего нужно всего лишь в течение определенного времени соблюдать строгий пост, а потом просто ждать, когда откроется портал, ведущий туда, где царят вечный мир и покой.

В конце концов они были вынуждены признать, что те три исходных горьких выхода из сложившегося положения – это все, что они могут себе позволить в военное время. Первый из них Инман сразу отверг как неприемлемый. На второй наложила свое вето Ада, считая его самым опасным. Путем исключения остался лишь третий, на котором они и решили остановиться. Значит, Инман отправляется через Блу-Ридж на север и дня через три-четыре, если будет соблюдать ровный темп и держаться нехоженых троп, пересекает границу штата и, подняв руки и опустив голову, сдается в плен. Затем он присягнет их полосатому флагу, против которого раньше сражался, поймет по лицам своих врагов, что, вопреки мудрости различных религий, победитель всегда чувствует себя лучше, чем побежденный, и совершенно не важно, чье дело правое.

– Но ведь следует учитывать, – сказала Ада, – что священники и старые женщины верят, что побежденная сторона зачастую вызывает сочувствие. И это действительно так. Вызывает, хотя может вызвать и желание проявить жесткость. Тут для каждого существует свой выбор.

Под конец оба поклялись думать только о том, как Инман вернется домой и какая жизнь начнется у них буквально через несколько месяцев, если считать с сегодняшнего дня. И в том новом мире, который настанет после окончания войны, они непременно пойдут дальше и станут его частью настолько, насколько это будет совпадать с теми их планами на будущее, которые они обсуждали в течение двух предшествующих ночей.

* * *

На четвертый день на открытых местах среди индейских хижин стали появляться коричневые пятна прошлогодней листвы и черные пятна оттаявшей земли; смешанные стаи поползней и синиц тут же оккупировали эти прогалины, что-то сосредоточенно там выклевывая. В тот день Стоброд сумел даже вполне самостоятельно сесть и разговаривал более-менее осмысленно, что, по словам Руби, было редкостью и в те времена, когда он был здоров и полон сил. Его раны выглядели хорошо, были чистыми и лишенными запаха, и можно было предположить, что вскоре они начнут затягиваться. А еще Стоброд теперь мог есть и твердую пищу, хотя запасов у них осталось немного: несколько горстей кукурузной крупы и пять белок, которых Руби подстрелила, освежевала, выпотрошила, надела на палочки и поджарила над горячими углями целиком, вместе с головой. Вечером Руби, Стоброд и Инман с удовольствием их ели, обгрызая со всех сторон, точно кукурузные початки, а вот Ада несколько минут сидела, изучая свою порцию. Передние зубы белки казались ей какими-то очень желтыми и очень длинными. И вообще она не привыкла есть что-то с сохранившимися зубами. Стоброд посмотрел на нее и заметил:

– Давай-ка я эту голову напрочь отверну, если уж она так тебя смущает.

* * *

К утру пятого дня снег сошел больше чем наполовину. На краях прогалин толстым слоем лежали иглы тсуг, а кора на стволах этих деревьев была вся в черных полосах от тающего снега. Легкие облачка парили высоко в небе, принесенные ветром после двух дней солнечной погоды, и Стоброд провозгласил, что готов пуститься в путь.

– До дому нам часов шесть добираться, – сказала Руби, – самое большее семь. Учитывая скользкую каменистую тропу и необходимость время от времени останавливаться и передыхать.

Ада считала, что они пойдут все вместе, отрядом, но Инман даже слышать об этом не хотел.

– Эти леса только кажутся безлюдными, иной раз людей там даже слишком много. Вас-то обеих никто не тронет, вы можете идти, куда вам угодно. Их только мы интересуем, – и он указал большим пальцем в сторону Стоброда. – Так что не имеет смысла подвергать опасности всех сразу.

И он настоял, чтобы Руби и Ада шли вперед. А он вместе со Стобродом, которого они осторожно усадят на лошадь, пойдет следом и будет держаться неподалеку. Потом он дождется в лесу наступления темноты, а на следующее утро, если позволит погода, выйдет в путь, чтобы потом сдаться федералам. Стоброда им нужно будет спрятать дома, а если к тому времени, как он выздоровеет, война еще не кончится, пусть они переправят его через горы к Инману.

У самого Стоброда на сей счет никакого мнения не имелось, но Руби рассудила, что Инман говорит дело, так что они поступили в полном соответствии с его планом. Женщины первыми вышли в путь, а Инман стоял и смотрел, как они поднимаются вверх по склону. Но как только Ада скрылась за деревьями, ему показалось, будто у него отняли большую часть всех богатств мира. Он так долго прожил в одиночестве, и душа его была пуста, но Ада сумела наполнить его душу до краев, и он поверил, что все, чего он был лишен, отняли у него с определенной целью. Возможно, чтобы просто освободить место для чего-то лучшего.

Инман выждал немного, потом погрузил Стоброда на коня и двинулся следом за женщинами. Стоброд держался; он то ронял подбородок на грудь, то сидел, гордо подняв голову, и взгляд его был совершенно ясен. Они миновали круглое озеро, и оно оказалось совершенно замерзшим, и на льду не было ни того селезня, ни его следов, ни его костей. Наверное, селезень тогда попросту утонул и лежал теперь на глинистом дне, а может, взял да и улетел. Угадать было невозможно, но Инману хотелось думать, что селезень сперва отчаянно хлопал крыльями, пытаясь взлететь, но потом все же взмыл в небо, стряхивая кусочки льдинок, прилипшие к его тощим лапам с желтыми перепонками.

Когда они подошли к знакомой развилке, Стоброд внимательно осмотрел ствол огромного тополя и яркие отметины на нем в тех местах, где пули сорвали кору, и пробормотал:

– До чего же, черт возьми, здоровенное дерево!

Они миновали могилу Пэнгла на тенистом северном склоне; она все еще была покрыта снегом почти до верхней перекладины креста, сооруженного Адой из веток акации. Инман указал на нее Стоброду, и тот смотрел в ту сторону все время, пока они ехали мимо. А потом рассказал, как Пэнгл подползал к нему ночью в пещере, прижимался к его спине и засыпал. Этому парнишке, по словам Стоброда, ничего другого и не было нужно, кроме человеческого тепла и музыки.

– Если бы Господь вознамерился перебить всех мужчин на земле в соответствии с их грехами и недостатками, – сказал Стоброд, – то Пэнгла кара Господня настигла бы в самую последнюю очередь.

Еще несколько миль остались позади, и над головой у них нависли темные облака, а тропа стала каменистой и крутой. На одном из участков пути заросли лавра обступили тропу с обеих сторон, и его изогнувшиеся верхушки образовали подобие туннеля. Здесь было холодно, даже блестящие листья вечнозеленого галакса приобрели красно-коричневый оттенок, а листья лавра и вовсе свернулись в трубочки.

Миновав этот странный туннель, они вышли на маленькую поляну и почти сразу услышали за спиной подозрительный шум. Обернувшись, они увидели, что их со всех сторон окружают всадники, перегораживая тропу.

– Боже мой, – прошептал Стоброд.

– Вот вам человек, которого с одного раза не убьешь, – сказал Тиг. – Похоже, смерть лишь коснулась его, но пролетела мимо.

Стоброд сразу заметил, что в отряде ополченцев произошли кое-какие перемены. Из старых остались только Тиг и тот мальчишка, которого он держал при себе. Видимо, с момента расстрела Стоброда и Пэнгла пару бойцов отряд потерял, но нашел им замену. Одна из физиономий новичков показалась Стоброду знакомой, и он узнал в этом человеке одного из дезертиров, скрывавшихся вместе с ним в пещере. Он был из числа тех белых бедняков, которых в южных штатах называют «белым мусором». Кроме того, в отряде появилась пара собак, плоховато сочетавшихся друг с другом – ищейка с вислыми ушами и волкодав с жесткой, как проволока, бородкой. Собаки сидели на земле в небрежно-расслабленной позе. Затем без явных указаний с чьей-либо стороны волкодав поднялся и начал бочком подвигаться к Инману и Стоброду.

Тиг остался в седле и сидел в весьма вольной позе, слегка придерживая поводья левой рукой. Второй рукой он возился со спусковым крючком своего «спенсера», словно не был уверен, то ли ему стоит его оттянуть до упора, то ли нет.

– Спасибо тебе и тому парнишке, что указали нам путь к той пещере, – сказал Тиг. – Прекрасное место. И сухое. Мы там отлично снегопад переждали.

Волкодав повернул назад, как бы описав круг, и двигался неторопливо, как бы боком. Инман заметил, что это сука. В глаза она никому не смотрела, но круги, которые она описывала вокруг них, все сужались.

Инман огляделся, пытаясь понять, насколько эта площадка годится для сражения, и почувствовал, что снова вступает на знакомую территорию насилия. Хорошо бы еще какую-нибудь каменную стену, но тут таковой не имелось. Он изучал ополченцев и уже по выражению их глаз догадывался, какого сорта эти люди. С такими и разговаривать не имело смысла. Речами тут ничего не изменишь, только воздух будешь напрасно сотрясать. Так что особо выжидать смысла не было.

Инман наклонился к Стоброду, как бы проверяя недоуздок и повод, и шепнул:

– Держись крепче.

А потом с силой ударил коня по крупу левым кулаком, а правой рукой выхватил револьвер и сразу подстрелил бросившегося на него волкодава и одного из всадников. Никто и глазом моргнуть не успел. Собака и человек упали почти одновременно и больше почти не шевелились. Стоброд торопливо спускался по тропе с осторожностью человека, приучающего к седлу коня-трехлетку, и вскоре скрылся за деревьями.

На мгновение все застыли в полной неподвижности, а потом движений, наоборот, стало даже слишком много. Лошади вставали на дыбы и били копытами в воздухе, сильно оседая на задние ноги. Они не понимали, где искать спасения, и больше всего хотели поскорей отсюда убраться. Ищейка бегала у них под ногами и еще больше их нервировала, а потом, получив копытом по голове, с визгом упала на землю.

Всадники натягивали поводья, пытаясь удержать коней. Одна лошадь, лишившись ездока, застреленного Инманом, некоторое время растерянно озиралась, ища хозяина, а потом бросилась бежать без оглядки. Но уже прыжка через три наступила на собственный повод, волочившийся по земле, споткнулась и врезалась в остальных лошадей, которые, естественно, еще громче заржали и принялись брыкаться, так что седоки лишь с трудом удерживались в седлах.

Инман этим воспользовался и ринулся в атаку на беспорядочно сбившийся в кучу отряд. На поляне не было ни одного стоящего укрытия, лишь какие-то жалкие тощие деревца. И, разумеется, никакой стены. И никакого конкретного направления удара – только вперед. И никакой временной перспективы – только сейчас. И никакой надежды что-то еще успеть. Была лишь одна возможность – броситься прямо в гущу этой каши из людей и коней и всех перестрелять.

Еще на бегу Инман успел застрелить одного прямо в седле. Таким образом, у него осталось всего трое противников, и один из них, похоже, был готов к бегству, а может, просто лошадь у него окончательно вышла из повиновения и, брыкаясь и выделывая невероятные антраша, понеслась вверх по склону холма и скрылась в густом еловом лесу.

Двое оставшихся всадников пока держались вместе, хотя при звуке выстрела их кони снова взвились на дыбы, а потом одна из лошадей упала и, визжа, стала скрести копытами по земле, стараясь приподнять зад. Ее седок, вцепившись в собственную ногу, пытался определить, сильно ли она повреждена, поскольку именно на нее-то и рухнула лошадь, а когда его пальцы нащупали зазубренный край сломанной кости, прорвавший и кожу, и штанину, изо рта у него вырвался дикий вой, в котором слышались и животный ужас, и мольба, обращенная к Богу, и грубая брань по поводу того, до чего тяжелой оказалась проклятая лошадь. Своими оглушительными воплями он словно пытался заглушить жуткий визг раненого коня.

После этого вторая лошадь окончательно вышла из-под контроля, закрутилась на одном месте, выгнув назад шею, и, казалось, запуталась в собственных ногах. Тиг одной рукой дергал за повод, пытаясь привести коня в чувство, а второй целился в Инмана из карабина. Но тут одна его нога выскользнула из стремени, он чуть не вылетел из седла и невольно выстрелил в воздух. Лошадь снова взвилась, словно ее прижгли горячей кочергой, и еще быстрее закрутилась на одном месте.

Инман мгновенно обежал вокруг нее, ловко выхватил из рук Тига, пытавшегося обрести равновесие, его «спенсер» и швырнул его на землю. Тиг в упор посмотрел на него, свободной рукой вытащил из-за ремня длинный нож и проревел:

– Сейчас мой нож почернеет от твоей поганой крови!

Инман ждать не стал и, отведя назад курок револьвера, выстрелил. Тяжелый «лё-ма» так и подпрыгнул у него в руке, словно решил выскользнуть и сбежать. Заряд, попав Тигу прямо в грудь с близкого расстояния, буквально вскрыл ее. Он неловко сполз на землю и остался лежать неподвижной грудой плоти, а его конь, отпрыгнув на несколько шагов, остановился и замер, сверкая белками выпученных глаз и плотно прижимая к голове уши.

Инман оглянулся и посмотрел на воющего человека со сломанной ногой. Теперь тот выкрикивал проклятья в адрес Инмана и тщетно скреб пальцами по земле, пытаясь добраться до своего револьвера, отлетевшего в сторону и лежавшего в кучке грязного талого снега. Инман наклонился, поднял «спенсер» за переднюю часть ствола, размахнулся и ударил воющего противника в висок плоской стороной приклада. Тот моментально смолк, а Инман поднял его револьвер и сунул за ремень брюк.

Упавшей лошади все-таки удалось подняться. Она была серая и в мутном свете была похожа на призрак. Сделав несколько шагов, она остановилась в сторонке рядом с другими лошадьми, также лившимися седоков; все они, казалось, были настолько ошарашены, что даже убежать были не в силах. Да и не знали, куда им бежать. Качая головой, они время от времени ржали, словно надеясь получить от человека если не ласку, то хотя бы слова успокоения.

Инман поискал глазами последнего всадника, ожидая, что тот давно сбежал, но оказалось, что он все еще прячется среди могучих гикори шагах в пятидесяти от Инмана. Достаточно далеко, чтобы стрелять из револьвера. Да и цель была довольно сомнительная. В лесу под деревьями все еще лежал снег, и над ним поднимался туман, как и над мокрой шкурой лошади того беглеца, и дыхание вырывалось у нее из ноздрей двумя облачками. Эта пегая кобыла настолько сливалась с пятнами растаявшей земли, деревьями и комьями подтаявшего снега, что, казалось, тоже тает. За темными стволами гикори виднелась крутая скала со сломанной, как бы раздвоенной вершиной.

Сбежавший всадник пытался держать лошадь так, чтобы оставаться скрытым от Инмана деревьями, но это ему не слишком удавалось. Время от времени он оказывался на виду, и Инман успел разглядеть, что это всего лишь мальчишка. Шляпу свою он, видно, где-то потерял. И было видно, какие у него светлые, почти белые волосы. Похоже, в жилах у него текла немецкая или датская кровь. Или, может, ирландская, или какая-то смешанная, как в Корнуолле. Впрочем, это совершенно не имело значения. Теперь он стал настоящим американцем – белокожим светловолосым убийцей. И все же, судя по его физиономии, первое бритье было у него еще впереди, и Инман очень надеялся, что ему все же не придется в этого мальчишку стрелять.

– Эй, вылезай оттуда! – крикнул Инман, изо всех сил напрягая голос.

Ответа не последовало.

Мальчишка прятался за стволом гикори. Инману были видны круп и голова его лошади, как бы рассеченной стволом напополам. Лошадь сделала шаг вперед, но мальчишка, дернув за повод, вернул ее на место.

– Давай, давай! – крикнул Инман. – Я больше просить не буду. Все оружие, какое у тебя есть, положи на землю и можешь ехать домой.

– Нет, сэр, – ответил мальчишка, – мне и здесь прекрасно.

– Только не в моем обществе, – сказал Инман, – да и не так уж прекрасно. Вот я сейчас пристрелю твою лошадь, как ты оттуда выбираться будешь?

– Ну и пристрелите! Она не моя.

– Черт побери! – рассердился Инман. – Ты что, не понимаешь, что я не хочу тебя убивать? Этот вопрос ведь можно иначе решить, чтобы лет через двадцать, случайно встретившись в городе, мы с тобой могли бы выпить вместе, вспоминая эти времена и только головой качая от изумления.

– Ничего такого быть не может, и я свой револьвер не брошу, – сказал мальчишка. – И потом, вы ведь все равно в меня уже стреляли.

– Я не такой, как вы, и убивать не хочу, но тебя все-таки убью, прежде чем дальше вниз спускаться, чтобы не думать на каждом шагу, что ты за какой-нибудь скалой спрятался и мне в голову целишься.

– О да, уж я устрою на вас засаду! – пригрозил парнишка. – Обязательно устрою!

– Ну что ж, довольно разговоров, – сказал Инман. – Но тебе, чтобы выйти из леса, придется все-таки мимо меня пройти.

Инман поднял «спенсер», проверил количество пуль в магазине и обнаружил, что магазин пуст. Он бросил карабин и проверил, сколько пуль у него в револьвере. Осталось шесть из девяти. И зарядник пуст. Он вытащил из кармана бумажную патронную гильзу, откусил конец и высыпал порох в зарядник большого ствола, а гильзу затолкал в ствол и утрамбовал маленьким шомполом. Потом поправил бронзовый наконечник на бойке. Стоял он совершенно спокойно, не прикрываясь, и ждал. Потом крикнул:

– Тебе ведь все равно придется когда-нибудь из-за дерева выйти!

И уже в следующую минуту лошадь шагнула вперед, и мальчишка попытался проломиться сквозь лес и кружным путем вернуться на тропу. Инман бросился ему наперерез. Два человека, один верхом, а второй на собственных ногах, охотились друг на друга в лесу, используя деревья и слой листьев и снега на земле в качестве прикрытия. Они метались, пытаясь найти удобное место, чтобы выстрелить и убить, но старались не слишком приближаться друг к другу.

Кобылу их действия сбивали с толку; к тому же у нее имелись собственные потребности и желания, и первое из них – стоять плечом к плечу с остальными, не менее перепуганными, лошадьми. Закусив удила, она шарахнулась совсем не туда, куда парнишка пытался ее направить, и вылетела прямо на Инмана. Увидев его перед собой, она взвилась на дыбы, потом взбрыкнула и вскользь задела своим седоком по стволу гикори, невольно выбросив его из седла. Чувствуя, что за повод больше никто не тянет, она взревела каким-то жутким голосом, как мул, и рысью понеслась туда, где стояли остальные лошади. Они потыкались друг в друга носами, дрожа мелкой дрожью.

Мальчишка остался лежать на снегу там же, где и упал. Потом немного приподнялся и стал возиться с патронами и спусковым крючком своего револьвера.

– Положи эту штуку на землю, – велел ему Инман, оттянув назад спусковой крючок «лё-ма» и целясь прямо в мальчишку.

Его противник вскинул на него голубые глаза, пустые и похожие на тот тонкий ледок, что образуется в мороз на поверхности ведра с водой. Лицо у него казалось абсолютно белым, а полукружья под глазами даже еще белее. Он показался Инману маленьким и жалким, похожим на червяка; его светлые волосы торчали коротким ежиком, словно ему недавно обрили голову, борясь со вшами. Лицо его было лишено какого бы то ни было выражения.

Он вроде бы лежал абсолютно неподвижно, однако рука его все же успела совершить некое движение гораздо быстрее, чем это можно было заметить.

А Инман вдруг упал на землю.

Мальчишка сел прямо, посмотрел на лежавшего противника, потом на револьвер, который сжимал в руке, и в ужасе прошептал:

– О боже! – словно ему было невдомек, что из револьвера можно убить.

* * *

Ада услышала вдали выстрелы, сухие и негромкие, как если бы кто-то ломал палки, и, ничего не сказав Руби, тут же бегом бросилась назад. Шляпа слетела у нее с головы, но она все бежала, не обращая на это внимания, и шляпа осталась валяться, словно отброшенная и ставшая ненужной тень. Вскоре ей навстречу выехал Стоброд, мертвой хваткой державшийся за гриву Ральфа, хотя конь давно уже перешел на легкую трусцу.

– Это там, позади, – мотнул головой Стоброд и поехал дальше.

Когда Ада добралась до места схватки, белобрысый мальчишка уже успел собрать лошадей и уехать. Она подошла к лежавшим на земле телам, но Инмана среди них не оказалось. Потом она увидела его несколько в стороне от остальных, села рядом и положила его голову к себе на колени. Он попытался что-то ей сказать, но она сказала:

– Ш‐ш‐ш, тише, – и он умолк, то соскальзывая в забытье, то снова из него выныривая. Ему даже сумел присниться какой-то светлый сон о доме, возле которого из скалы бил холодный родник, а вокруг расстилались черные распаханные поля и росли старые раскидистые деревья. В этом сне, похоже, все четыре времени года как бы переплелись. Яблоневые ветви клонились к земле под тяжестью плодов и одновременно необъяснимым образом были покрыты цветами; у берегов ручья образовалась корочка льда, однако окра еще только цвела желтыми и красно-коричневыми цветами; кленовые листья были красными, как в октябре, а из початков кукурузы торчали шелковистые юные метелки; мягкое кресло в гостиной было придвинуто к самому огню, пылавшему в камине, а в полях желтыми фонарями светились созревшие тыквы; на горных склонах цвели лавры, берега канав были усыпаны лепестками цветов – оранжевыми дерриса, белыми кизила, пурпурными церциса. Все вокруг возникало как-то сразу. И там были огромные белые дубы, и множество ворон, а может, их духи, поющие и танцующие на верхних ветвях деревьев. А Инман все пытался что-то сказать Аде.

Сторонний наблюдатель, стоя на вершине холма и глядя вниз, увидел бы перед собой спокойный, по-зимнему застывший лес, ручей, остатки снега на лесной поляне, словно отгороженной стеной леса от остального человечества, и пару влюбленных. Мужчина полулежал, откинувшись, у женщины на коленях. Она, наклонившись и глядя ему в глаза, ласково приглаживала ему волосы, убирая упрямую прядь, падавшую ему на лоб. А он, неловко вытянув руку, крепко обхватил ее бедра, словно желая удержать возле себя. И в их прикосновениях друг к другу сквозила невероятная нежность. И ото всей этой сцены веяло таким покоем, что сторонний наблюдатель, находившийся на вершине холма, потом признавался, вспоминая увиденное, что, как ему показалось, у этих двоих, явно обладавших сильным темпераментом, впереди была еще долгая и счастливая совместная жизнь, по крайней мере несколько десятилетий.