– А они все нажимали и нажимали на спусковой крючок, даже лошади перепугались, вскочили и стали рваться с привязи, а главарь бандитов разъярился, заорал, потом сорвал с себя шляпу и с проклятьями стал этой шляпой лупить их по физиономии, а они даже не пытались ни прикрыться, ни отойти, ни хоть слово ему сказать. Один, правда, сказал, что это самый настоящий расстрел, поскольку стреляли они не холостыми и по его приказу. А потом кто-то гнусно рассмеялся, а еще один подошел к костру и помочился прямо на угли, после чего они сели на коней и уехали. Я просто не знаю, что это за места такие дикие, где людям позволяется друг с другом такое делать! – закончил свой рассказ парнишка из Джорджии, и, судя по его виду, ему явно довелось пережить сильнейший испуг. Он все еще был страшно возбужден и прямо-таки мечтал хоть кому-нибудь абсолютно честно поведать эту страшную и одновременно захватывающую историю.

– Я собственными глазами видел, как все это было, – сказал он. – Я все-все видел.

– Но если ты «все-все видел» и был так близко, почему же они тебя не убили и не арестовали как свидетеля? – спросила Ада.

Парнишка задумался и ответил не сразу. Посмотрел по сторонам, пятерней убрал со лба волосы, большим пальцем нажал на щеколду калитки, возле которой стоял на обочине дороги. Ада и Руби, стоя по другую сторону калитки, разговаривали с ним как бы через определенный барьер и при этом отчетливо чувствовали исходившие от него запахи – древесного дыма, влажной пропотевшей одежды и мокрых немытых волос.

– Ну, по крайней мере, я все слышал, – сказал он наконец. – Может, чего и не видел, зато все слышал, но мне и этого хватило. Я ведь тогда отошел немного и присел в зарослях лавра на опушке. Вроде как по нужде.

– Ну да, – сказала Ада.

– Не мог же я прямо там… Вот и пришлось уединиться.

– Ладно, мы уже все поняли, – сказала Руби. – А в итоге-то что?

– Так я же вам и пытаюсь об этом рассказать! Я оставил их там, лежащими на земле, окровавленными, мертвыми. Как они упали друг на друга под большим тополем, так и лежат. А я бегом бросился к вашему дому. Я запомнил, как тот скрипач рассказывал, где вы живете. И сперва отыскал тот камень с рисунками, возле которого мы вчера останавливались, чтобы поесть. А оттуда уже без остановки бежал, пока ваш дом не увидел.

– Долго бежал-то? – спросила Руби.

Парнишка огляделся, внимательно изучил плоские серые облака и синеватые линии горных хребтов, словно пытаясь сообразить. Но не сумел вспомнить, в какой стороне находится запад, да и небо вряд ли могло подсказать ему, сколько сейчас времени, поскольку почти все оно было серым, цвета лезвия старого топора, и почти без просветов.

– Сейчас примерно три часа, – сообщила ему Ада. – Самое меньшее – половина третьего.

– Уже три? – с легким удивлением переспросил парнишка. И уставился на утоптанную землю во дворе, сжав губы и слегка двигая обеими челюстями. Он явно считал про себя в обратном порядке. Потом крепко ухватился руками за колышки калитки, с силой выдохнул, почти не разжимая губ, но свиста не вышло.

– Значит, часов семь! Да, наверное, часов шесть или семь.

– И ты все эти шесть или семь часов бежал? – спросила Руби.

– Да, какое-то время бежал, – сказал он. – Я здорово испугался. Я сейчас уж толком не помню, но я точно бежал, пока сил хватало. А потом то бежал, то шел. Чтобы передохнуть.

– Нужно, чтобы ты отвел нас туда, – сказала Ада.

Но парнишке совсем не хотелось возвращаться на гору. Он даже заявил, что пусть лучше его прямо тут пристрелят, только туда он снова не пойдет. Он уже и так на всю жизнь насмотрелся. Все его друзья лежат в этих лесах мертвыми. И он хочет одного – поскорее попасть домой. И, честно говоря, ему лично кажется, что новости, которые он им сообщил, уже и сами по себе кое-чего стоят – еды, например, и еще одного одеяла, и пары-тройки других вещей, которые могут понадобиться человеку в пути.

– Многие так и оставили бы тех двоих лежать там, где они упали, им было бы все равно, что волки вскоре обгложут их до костей, – сказал он и поделился с Адой и Руби своими опасениями, что волки, скорее всего, уже добрались до его мертвого двоюродного брата. Ему тогда нечем было вырыть могилу, и он ничего лучше не придумал, как пристроить тело брата под маленьким водопадом на бурном ручье. Там, под нависшим выступом скалы, подмытой быстрым течением, было относительно сухое, хотя и узкое пространство, а падавшая вода как бы образовывала над ним занавес. В общем, он пристроил мертвого брата на этой границе между землей и водой, прислонил его к скале, скрестил ему ноги, и, глядя в его неподвижное лицо, сказал несколько слов насчет того, что помимо этого проклятого мира есть и другой, и там они, возможно, еще встретятся. А потом пошел прочь. Но когда оглянулся, то увидел, как ярко просвечивает солнце сквозь водяную пыль, висевшую над водопадом, и в ней возникают веселые радуги. Однако на ту гору он все же возвращаться не намерен. Нет уж, спасибо, нет у него ни малейшего желания!

– Холодная гора все равно преградит тебе путь туда, где ты хочешь оказаться, – сказала Руби. – А впрочем, поступай как знаешь. Нам ты совершенно не нужен. Я знаю, о каких местах ты говоришь, так что мы и сами сможем туда подняться вместе с лошадью и вряд ли потратим на это больше пяти часов, хотя и пойдем в точности тем же путем, каким шел ты. Ну, а накормить тебя мы, конечно, накормим. Но учти: мы кормим далеко не каждого бродягу, который здесь появляется.

Руби отперла калитку и пропустила парня во двор. Он прошел, сел на ступеньку переднего крыльца между большими кустами самшита и принялся растирать замерзшие руки, время от времени на них дыша. А Руби так и осталась возле калитки. Положив руку на голую кривую ветку дикой яблони, она стояла и смотрела на дорогу.

Ада подошла к ней и осторожно заглянула в лицо. Опыт подсказывал ей, что в моменты тяжких утрат женщины обычно плачут, обнимают друг друга, стараются всячески утешить и призывают уповать на Господа. Хотя сама Ада, пожалуй, больше уже не верила в надежность этих правил. Но ради Руби готова была к любому из них прибегнуть, лишь бы это принесло ее подруге облегчение. И все же сразу прибегать к спасительным правилам Ада не стала; она просто ласково коснулась темных волос подруги, собранных в хвост и перевязанных узкой кожаной полоской.

У Руби даже столь скупо выраженное сочувствие не только не вызвало должного отклика, но она даже головой сердито мотнула, уворачиваясь от Ады. Она не плакала, не теребила нервно кромку передника, не совершала никаких других стандартных действий, связанных с полученным известием о гибели отца. Она просто держалась рукой за ветку дикой яблони и смотрела вдаль, на дорогу. Вслух она высказалась лишь по одному поводу: где именно им похоронить Стоброда и Пэнгла? Там, на горе, или привезти их в Блэк Коув и упокоить на маленьком кладбище среди старых могил различных представителей семейства Блэков? Она перечислила все за и против каждого из этих решений, но заметила, что, поскольку Стоброд и Блэки при жизни друг друга недолюбливали, лучше и после смерти их друг с другом лишний раз не сталкивать.

– От решения этого вопроса зависит, что именно нам надо взять с собой, – деловито сказала Руби. – Заступы там и все такое.

Аду несколько смутило нежелание Руби похоронить мертвых в Блэк Коув. Это звучало как-то недостойно, словно они собрались похоронить собаку.

– Нельзя же просто подняться туда, выкопать яму, опустить их туда, закопать и вернуться домой! – сердито сказала Ада.

– А разве мы как-то иначе поступим, если приволочем их сюда? – спросила Руби. – Если бы речь шла обо мне, то я бы, пожалуй, предпочла покоиться на склоне горы, чем в любом другом из тех мест, которые ты можешь предложить.

Ада поняла, что при такой постановке вопроса возразить ей нечего, и решила пока накормить этого мальчишку, но, прежде чем уйти в дом, быстро и крепко обняла Руби – хотя бы для собственного утешения, если уж не ради самой Руби, – и вдруг поняла, что они обнялись впервые. Руби так и застыла в ее объятиях, опустив руки по швам и стоя как истукан.

На кухне Ада наполнила тарелку всем тем, что осталось от их собственного обеда – жареными яблоками, кукурузным хлебом и кашей из сушеной фасоли лима, которая после долгой готовки, загустев, приобретает цвет и консистенцию паштета. Подчинившись мимолетному капризу, Ада даже аккуратно разрезала фасолевый «паштет» на два ломтика.

Когда она, выйдя из дома, подала парню тарелку с едой, он некоторое время с подозрением изучал фасоль, и выражение его лица говорило, что эта еда, по всей видимости, лишний раз свидетельствует о том, что он попал в Очень Странное Место.

– Это фасоль, – сказала Ада.

Парнишка снова посмотрел на бурые ломтики, потом все же вилкой отковырнул кусочек, чтобы проверить, правду ли она говорит.

– Там, откуда я родом, мы фасоль вообще в таком виде не едим, – сказал он, уселся на крыльце и принялся за еду.

Пока он ел, Руби, пристроившись на одну ступеньку выше, объяснила ему, какой долгий путь его ждет, если он решит просто обогнуть Холодную гору. Ада, сидя в качалке, слушала и наблюдала за этими двумя темноволосыми людьми, столь похожими друг на друга, что их можно было принять за брата и сестру. Руби сказала парнишке, что лучше бы ему держаться высокогорья, избегая тех хоженых троп, что тянутся вдоль ручьев, а также не соваться в речные долины, где наверняка могут встретиться люди. Она описала все необходимые ориентиры, согласно которым он будет прокладывать свой маршрут – сперва подняться на холм Холодного Ручья, затем идти к Двойному Провалу и дальше к Медвежьей пропасти, пропасти Конских Костей и Каштановой, а оттуда все время вниз и на каждой развилке троп или ручьев понемногу забирать на юго-запад. Если он будет четко следовать этим указаниями, сказала Руби, то доберется до родных мест, своей жалкой плоской равнины, не более чем через две недели.

– Старайся идти в темное время суток, а днем отсыпайся, и огня старайся не зажигать, – наставляла парнишку Руби. – Все равно, даже если ты не будешь всю дорогу бежать, то к Рождеству-то точно до своей Джорджии доберешься. Говорят, сразу понимаешь, что туда попал, стоит ее границу пересечь, потому что там попросту ничего нет, кроме красной земли и отвратительных ухабистых дорог.

Затем Руби, сразу же полностью переключившись, отвернулась от парня и принялась обсуждать с Адой предстоящее им путешествие. Время, конечно, не самое подходящее, сказала Руби, ведь дни становятся все короче, приближаясь к самому короткому дню в году, так что им в любом случае – или на пути туда, или на пути обратно – придется хотя бы одну ночь провести в лесу. И Руби считала, что особого значения не имеет, когда именно они будут ночевать на горе. А сейчас, сказала она, им бы лучше уже начать собираться в путь. И они с Адой, оставив парнишку из Джорджии вытирать тарелку оставшимся куском кукурузного хлеба, прошли в дом и для начала притушили огонь в очаге, а потом стали складывать то, что необходимо для стоянки в лесу, хотя это впоследствии подлежало еще дополнительной инспекции со стороны Руби. Спальные мешки, посуда для приготовления пищи, продукты, свечи, жестянка с серными спичками и наждачная бумага, чтобы зажигать спички, пучок сухой растопки, кольцо веревки, ручной топорик, карабин с порохом, пулями и патронами, зерно для лошади, кирка и заступ. Они свалили все в два мешка из грубой конопляной дерюги, связали мешки горловинами и перекинули через спину Ральфа, как в деревне перекидывают через спину коня грубые корзины с поклажей.

Руби все посматривала на небо в поисках каких-то особых облаков, или луча света, или определенного движения воздуха – знака, способного подсказать, какая их ожидает погода, но получалось, что по всем приметам будет снег и сильно похолодает.

– У тебя есть какие-нибудь штаны? – спросила она.

– Брюки? – переспросила Ада.

– Ну да, шерстяные или полотняные, любые. Две пары.

– Да, после отца остались.

– Нам придется их надеть.

– Мужские брюки? – удивилась Ада.

– Ты можешь отправляться в чем угодно, а я не намерена позволять зимнему ветру гулять у меня под платьем. И потом, кто там, в горах, нас увидит?

Они отыскали две пары толстых шерстяных охотничьих штанов – одни черные, другие серые – и сперва надели длинные подштанники, принадлежавшие Монро, а сверху брюки, сильно подвернув штанины и так стянув в талии ремешком, что все лишнее собралось уродливыми складками. Затем они надели шерстяные рубашки и свитеры Монро, а Руби приметила еще его шляпы с широкими полями и сказала, что эти шляпы могли бы отлично защитить их лица от снега. Ада тут же вынула из шкафа две шляпы, и они нахлобучили их на себя. Если бы обстоятельства сложились более веселым образом, думала Ада, это могло бы стать чем-то вроде игры в переодевание, как то соревнование по прическам, а в результате можно было бы сравнить, кто из них в обличье мужчины выглядит более убедительно. Можно было бы даже нарисовать усы и бакенбарды ламповой сажей, вооружиться не раскуренными сигарами и притвориться, будто куришь, и строить самые дурацкие гримасы, как это обычно делают мужчины, куря сигару. Однако обеим было не до игры, они почти и не разговаривали, поскольку обеих страшило то, что им предстояло в ближайшие два-три дня.

Перед уходом они натерли свои башмаки пчелиным воском, открыли дверь в курятник и в коровник, а на пол в коровнике навалили целую копну сена. Руби, правда, опасалась, что ко времени их возращения Уолдо уже будет орать дурным голосом из-за переполненного вымени. Мальчишке из Джорджии они дали с собой какое-то количество еды и запасные одеяла, сказали, чтобы он до наступления темноты не выходил и пока поспал на сеновале, а отправлялся в путь вечером, когда станет не так опасно. Когда девушки вышли в поход, ведя в поводу нагруженного коня, их незваный гость все еще сидел на крыльце, едва заметный за кустами самшита. Он даже помахал им на прощанье, словно хозяин, провожающий заезжих гостей.

* * *

К вечеру туман в лесу сгустился, пошел снег, и в полумраке под елями Ада и Руби были похожи на две темные расплывчатые тени, словно плывущие по той местности, где преобладают различные мрачные оттенки и явно не хватает более ярких тонов. Ближние к ним деревья были пока еще очень похожи на настоящие, но те, что чуть подальше, казались уже не деревьями, а лишь намеком на них, карандашным наброском на белом листе бумаги – так, несколько небрежных линий, как бы обозначающих очертания дерева. Аде казалось, что она попала в какой-то невероятный мир, где вообще нет такого понятия, как пейзаж, и теперь скитается там, словно внутри облака, будучи не в состоянии ничего различить уже на расстоянии вытянутой руки. Все, что находилось дальше, скрывалось под белым непрозрачным саваном. Ральф из-за этого нервничал. Шел, опустив голову, качал ей вправо и влево, то испуганно прижимал уши, то, наоборот, ставил их торчком, стремясь уловить даже малейший сигнал угрозы.

Они как-то очень долго поднимались вверх по склону под густым пологом темных еловых ветвей, затем перевалили через невысокий хребет и спустились в речную долину. Знакомые Аде места давно остались позади. Под ногами был толстый мягкий слой опавших игл, и сухой снег падал сквозь верхние ветви тсуг сухой, как просеянная мука, ложась на землю странными узорами в виде арок и петель. Казалось, ложиться ему совсем не хочется.

Через некоторое время они пересекли ручей с черной водой, осторожно ступая по выступающим над поверхностью верхушкам горбатых камней. Ада посмотрела вниз по течению ручья и увидела, что вдоль берегов уже заметна тонкая корка блестящего льда, лед начинал образовываться также и вокруг скал, и вокруг упавших в воду деревьев, и в зарослях мха – возле любого препятствия, мешавшего бегу воды. На середине, впрочем, течение было по-прежнему быстрым.

На мелководье течение замедлялось, и тут же появлялся ледок. Монро бы на эту тему прочел целую лекцию, подумала Ада, и сказал бы, что и в человеческой жизни все так же, как в этом ручье, ибо такой ее задумал Господь. Все Его творения – это всего лишь прихотливая аналогия одного и того же. Любой яркий образ видимого мира – это всего лишь тень божественного, а потому земля и небо, высокое и низкое, как ни странно, зачастую совпадают по форме и значению, ибо на самом деле они конгруэнтны.

У Монро была одна книга, где можно было найти примеры подобных совпадений и соответствующие им символы. Например, роза – с ее шипами и цветами – была символом трудного и опасного пути к духовному пробуждению. Ребенок, рождающийся на свет с громким плачем и весь в крови, – это символ нашей жалкой земной жизни, столь сильно зараженной насилием. Ворона с ее черными и серыми перьями, судьбой изгоя и привычкой пировать падалью – это символ темных сил, которые только и ждут возможности завладеть душой человека.

И Ада, что было вполне естественно для дочери священника, надеялась, что этот ручей и начавший образовываться на нем ледок смогут предложить ей некое духовное оружие. Или, может, о чем-то предупредить. Но ей не хотелось думать, что какая-то книга способна научить, как именно это предупреждение следует толковать и как оно может быть использовано. Что бы ни было написано в этой книге, там все равно будет не хватать чего-то существенного, так что и сам по себе этот совет будет бесполезным, как болт для дверной петли, не имеющей стержня.

Перейдя ручей, их конь остановился, встряхнулся всей шкурой, так что даже дорожное снаряжение в мешках задребезжало, и, вытянув шею, мягко и плавно выдохнул в надежде услышать в ответ чье-то ободряющее дружеское фырканье. Ада погладила его по бархатной морде, а когда он высунул язык, схватила его за язык двумя пальцами и нежно потянула. А потом они пошли дальше.

И некоторое время шли вдоль ручья, который, как бы слегка спотыкаясь, скатывался с горы; затем свернули и стали подниматься вверх по еле заметной тропке, которая вскоре нырнула в лиственный лес, состоявший в основном из дубов, к ветвям которых еще льнули остатки пожухлой листвы. Это были старые усталые дубы, и на них красовались огромные шары хищной омелы. Снег пошел гуще, постепенно задерживаясь на земле, и тропа стала еле заметной – словно проведенная кем-то в снегу линия, тянущаяся через весь лес, которую, однако, с приходом ночи легко не заметить. На этой тропе им не встретилось даже округлых следов кабанов. Наверное, это была какая-то очень старая, заброшенная индейская тропа, соединявшая некогда несколько селений, которых больше не существовало.

Спустилась тьма, но и после этого они шли еще довольно долго, а снег все валил, и тучи были плотными, полностью скрывая прибывающую луну. Зато от снега струился легкий свет, особенно в тех местах, где его возле черных древесных стволов собралось уже довольно много.

Убежище – вот о чем думала сейчас Ада, и при виде каждого скалистого выступа, показавшегося ей уютным, она говорила: «Вон там мы с тобой могли бы переночевать». Но Руби каждый раз отвечала, что знает место получше, или же ей казалось, что она помнит некое подходящее место совсем неподалеку, и они шли дальше.

Через некоторое время они добрались до скопища больших плоских камней, и Руби бродила среди них до тех пор, пока не нашла то, что искала: три каменных плиты, упавшие таким образом, что образовалось как бы настоящее убежище, сильно напоминавшее некий дольмен с плоскими прямыми стенами и верхним камнем, сидевшим крепко и с небольшим наклоном назад и отлично защищавшим от дождя и снега; помещение внутри было вряд ли больше курятника, однако там было вполне достаточно места, чтобы свободно сидеть и даже немного двигаться. Форма этого убежища показалась Аде похожей на греческую букву «пи». Внутри на земле лежал толстый слой сухих листьев. Рядом, не более чем в двадцати ярдах, бил родник. Вокруг был нетронутый лес из дубов и каштанов; деревья здесь явно никто не рубил с Сотворения мира. Место для лагеря было и впрямь отличное, лучше не придумаешь, и Руби сказала, что, хотя она и не бывала в этих местах уже несколько лет, здесь все точно так же, как в годы ее детства, когда ей не раз приходилось ночевать в этом убежище после долгих походов по горам в поисках пищи.

Она велела Аде принести несколько охапок самых сухих веток, какие только она сумеет найти, и через полчаса у входа в убежище уже горел жаркий костерок, а в котелке закипала вода для чая. Заварив чай, они с наслаждением выпили по нескольку кружек, заедая сухим печеньем и сушеными яблоками. Колечки яблок были совсем маленькие, на один укус, но их яркий приятный вкус как бы связывал воедино все лучшее, что было с ними минувшим летом.

За едой они, как всегда, разговаривали не особенно много, но Ада все же не удержалась и заметила, что тот парнишка из Джорджии не очень-то похож на настоящего мужчину. Но Руби возразила: ей он показался не хуже других мужчин, а еще она была уверена, что он здорово выиграет, если с утра, едва проснувшись, будет чувствовать, что рядом неизменно есть кто-то готовый в любую минуту дать ему вдохновляющий пинок под зад.

Когда они поели, Руби прямо рукой вымела из убежища листья, потом собрала в горсть оставшуюся землю, просеяла ее сквозь пальцы, а то, что осталось, поднесла к огню, чтобы Ада могла рассмотреть сохранившиеся с давних времен кусочки угля от древнего кострища и осколки кремня от наконечников для стрел. Хлопья былой надежды, оказавшейся слишком слабой.

Обе не говорили ни слова, но Ада все копалась в кучке кремневых осколков и в итоге откопала почти целый наконечник стрелы, и ее успокоила мысль о том, что люди в неведомо далеком прошлом вели себя так же, как и они: находили себе убежище среди камней, готовили еду, ели и ложились спать.

Снег падал с каким-то шипением, становилось все холоднее, но камни от костра вскоре нагрелись, а когда Ада и Руби завернулись в одеяла и закопались в сухие листья, да еще и сверху этих листьев навалили, им стало тепло, как дома в постели. «Как хорошо!» – думала Ада, лежа в своей норке. Заброшенная тропа, ведущая через горы и реки. Вокруг ни души. В этом каменном убежище, таком странном, похожем на эльфийский дом, тепло и сухо. Может, кому-то другому этот приют и показался бы голым и диким, однако он настолько соответствовал нынешним потребностям Ады, что она могла бы запросто перебраться сюда жить.

От горящего костра на неровной каменной крыше убежища складывались сложные сочетания света и тени, и Аде показалось, что если наблюдать за этими рисунками достаточно долго, то костер покажет ей все что угодно. Птицу. Медведя. Змею. Лисицу. Или, может, волка. Похоже, у этого костра нет иных интересов, кроме животных.

Почему-то изображения на потолке их убежища вызвали в памяти Ады одну из сочиненных Стобродом песен, которая как-то сразу ей запомнилась своими странными словами. Да и в исполнение этой песни Стоброд вкладывал чувства такой силы, какая, по мнению Ады, могла таиться лишь в самой глубине человеческой души. А главной ее темой было поведение воображаемого главного героя, будь он одарен способностью превращаться в любого из диких животных. Например, в ящерицу, которая весной слышит пение своего возлюбленного. Или в птицу с крыльями, служащими для полета к любимой – для того, чтобы плакать и стонать над ней, пока к тебе самому не придет смерть. Или в крота, который трудится под землей, подрывая корни горы и надеясь ее обрушить.

Эта песня вызывала в душе Ады тревогу. А дикие животные казались и чудесными, и ужасными в своих желаниях. Особенно крот, маленький бессильный отшельник, слепец, которого одиночество и презрение окружающих заставляют стремиться к разрушению всего окружающего мира. Но еще более чудесным и ужасным был тот человеческий голос, что выговаривал слова песни, поскольку в нем чувствовалась затаенная мечта отбросить свою человеческую сущность и выпустить на свободу боль, порожденную утраченной любовью, любовью преданной, любовью, которая так и осталась невысказанной, а значит, была потрачена зря.

По дыханию Руби Ада догадалась, что та еще не спит, и спросила:

– Ты помнишь песню твоего отца о кроте, который копается под землей, пытаясь обрушить гору?

Руби сказала, что помнит, и Ада спросила, считает ли она, что Стоброд сам это написал. Руби сказала, что есть много песен, про которые никак нельзя сказать, что их написал кто-то конкретный. Ходит себе песня по свету от одного скрипача к другому, и каждый что-то к ней добавляет, а что-то отнимает, и со временем песня даже звучать начинает иначе, становится почти неузнаваемой как в мелодии, так и в словах. Нельзя, правда, сказать, что она стала лучше, поскольку, как это справедливо и для любых прилагаемых человеком усилий, улучшения первоначального варианта никогда не происходит. Ведь если к нему что-то было прибавлено, значит, что-то было и навсегда утрачено, и почти всегда утраченное предпочтительнее приобретенного, так что хорошо, если в следующий раз нам повезет и мы сумеем просто соблюсти некое равновесие. А любая попытка мыслить иначе есть проявление бессмысленной гордости.

Ада еще некоторое время лежала, глядя на тени, отбрасываемые костром, и слушая шуршание снега в опавшей листве, а потом незаметно соскользнула в сон и спала крепко, без сновидений, и не проснулась, даже когда Руби встала, чтобы подбросить в костер еще веток. Когда Ада открыла глаза, уже рассвело и стало видно, что снегопад несколько уменьшился, но не прекратился. На земле снегу было уже по щиколотку. Ни Руби, ни Аде вставать не хотелось – их отнюдь не привлекала перспектива грядущего дня. Некоторое время обе сидели, накинув на плечи одеяла, потом Руби снова поднялась и пошевелила угли, чтобы костер разгорелся. Она быстро поджарила кусочек грудинки, вытопив из него жир, и выложила мясо на плоский камень, а к жиру добавила немного воды и кукурузной крупы, сварила кашу, потом взяла тот поджаренный кусок грудинки, покрошила его в кашу и перемешала. В котелке поменьше Ада заварила чай, и, пока они потихоньку его прихлебывали, Руби рассказала, как она впервые попробовала настоящий чай, которым ее угостила миссис Свонгер, и он ей так понравился, что она даже Стоброду дала с собой целую горсть этого чая, завернутого в тряпочку, когда он отправился охотиться на енотов. Когда они встретились в следующий раз – то есть через несколько недель, – Руби спросила, понравился ли ему чай, и Стоброд ответил, что он ничуть не лучше обычной сушеной травы. И только потом Руби выяснила, что чаем он посыпал кусочки грудинки, как кресс-салатом, да так и ел.

* * *

Когда Ада и Руби добрались до той тройной развилки, то под большим тополем обнаружили только парнишку Пэнгла, который лежал на спине лицом к небу, весь укрытый снежным одеялом. Слой снега на нем был довольно плотным, но тоньше, чем на земле; было ясно, что снег сперва таял от последних крох тепла в его теле, а потом перестал. Руби смахнула снег, заглянула ему в лицо и увидела, что он все еще улыбается, хотя в его открытых глазах и застыло смущение. Впрочем, может, это просто смерть из его глаз смотрела? Руби приложила чуть согнутую ладонь к пухлой щеке Пэнгла, а потом коснулась кончиками пальцем его лба, словно помечая его знаком изгоя.

Ада отвернулась и стала пинать снег носком башмака. И почти сразу обнаружила разбитое на куски банджо. Затем нашла и сломанный скрипичный смычок; трость смычка была сломана, а конский волос с нее сорван. Ада принялась копать дальше в поисках самой скрипки, но так ее и не обнаружила. Не было ни скрипки, ни Стоброда.

– Где же он? – спросила Ада.

– Ни один уроженец Джорджии никогда не расскажет больше, чем полправды, – сказала Руби. – В общем, мертвого или живого, а отца они явно с собой забрали.

Девушки решили похоронить Пэнгла там же, выбрав небольшую площадку под каштаном чуть выше тропы. Копать землю было легко, и мотыга им почти не понадобилась. Мороз прихватил лишь самый верхний слой земли, а сразу под ним почва была черной, рассыпчатой, так что яма быстро углублялась. Копали они по очереди, и вскоре обеим стало жарко, они даже куртки сняли и повесили на ветки. Без курток, правда, было холодновато, но они решили, что лучше немного померзнуть, чем насквозь пропотеть. Когда заступ начал скрежетать по скальной породе, яма была уже внушительной глубины, хоть ей и не хватало еще пары футов до тех шести, которые Ада считала необходимыми для правильной могилы. Но Руби сказала, что и так вполне сойдет.

Они подошли к Пэнглу, взяли его за ноги, подволокли по снегу к вырытой могиле и мягко туда столкнули. Гроба у них, естественно, не было и не было даже лишнего одеяла, чтобы его завернуть как саваном, и Ада просто накрыла ему лицо своим платком, прежде чем они начали засыпать труп землей. Когда остался виден лишь один носок его сапога, Ада вдруг залилась слезами, хотя видела этого парнишку всего лишь раз в жизни, да и то при свете костра. Зато ей запомнились его слова о том, что игра Стоброда приносит добро.

А еще она вдруг вспомнила, как они с Руби хоронили, то есть закладывали на зиму, капустные кочаны. Но те метафорические похороны были все-таки чем-то совершенно иным. За исключением голых фактов – выкапывания ямы и засыпания ее землей, – ничего общего между этими двумя действиями не было.

Когда они уже практически полностью засыпали могилу, оказалось, что у них еще осталось много лишней земли, что Руби связывала с определенным днем месяца, растущей луной и близящимся полнолунием. Если выкопаешь могилу через неделю после того, как луна начнет убывать, сказала она, то в итоге у тебя получится яма, а не могильный холм. У них же все получилось, как надо: они навалили на могилу Пэнгла всю землю, оставшуюся у них в связи с грядущим полнолунием, и утрамбовали ее обратной стороной заступа. Затем Ада складным ножом срезала с молодого гикори кусок коры, ручным топориком срубила две ветки черной акации и связала их полосками коры так, чтобы получилось некое подобие креста. Воткнув крест в могилу, она некоторое время постояла рядом на мягкой земле, не произнося вслух ни слова, но все же кое-что сказав про себя, прощаясь с Пэнглом. Когда-то Руби рассказывала ей, что акация обладает такой жизненной силой, что порой даже столбики в ограде, сделанные из ее древесины, пускают корни там, где были вбиты в землю, и начинают расти. Надежду на это Ада и возлагала на созданную ею конструкцию в виде креста; может быть, думала она, в один прекрасный день то место, где похоронен Пэнгл, будет отмечено высокой акацией, которая каждый год и даже в новом столетии будет рассказывать легенду, подобную мифу о Персефоне. Черная кора зимой, белые цветы весной.

Руки у обеих были грязные, и Руби, попросту зачерпнув снега, растерла его между ладонями, а потом стряхнула грязную жижу, но Ада так мыть руки не стала. Она прошла через лес к ручью, опустилась у воды на колени и тщательно вымыла не только руки, но и плеснула ледяной водой в лицо. Потом тряхнула головой и немного постояла у ручья, озираясь по сторонам, и случайно обратила внимание на низкий скальный выступ на том берегу ручья, слегка нависавший над землей, образуя некое подобие пещеры. Бурая земля под ним темным пятном выделялась на фоне белого снега. И под этим скальным навесом она увидела сидевшего Стоброда. Впрочем, Аде понадобилась, наверное, целая минута, прежде чем она смогла убедиться, что это именно он, поскольку его одежда почти сливалась по цвету с той землей, в которой они только что копали могилу. Стоброд сидел абсолютно неподвижно, закрыв глаза, скрестив ноги и склонив голову набок; его руки крепко держали скрипку, лежавшую у него на коленях. Поднявшийся ветерок зашуршал оставшимися еще на ветвях дуба листьями, стряхивая с них снег и посыпая им голову Ады и воду в ручье, где он тут же и таял.

– Руби, – крикнула Ада, – Руби, иди сюда!

Некоторое время они просто стояли над Стобродом, не зная, что делать. Лицо у него было белым как снег, а тело казалось каким-то невероятно худым. Такой жалкий маленький человечек. Стоброд явно потерял много крови – она, видимо, лилась у него и из раны, и изо рта, вся рубашка у него на груди задубела от крови. Руби взяла у него из рук скрипку и сунула ее Аде – трещотки гремучей змеи тут же сухо зашуршали, – потом расстегнула на рубахе отца пуговицы, и стало видно, что кровь у Стоброда на груди черная, свернувшаяся, а сама грудь впалая, хрупкая и белая. Руби приложилась к ней ухом, испуганно отпрянула, потом снова послушала и сказала:

– А ведь он еще жив!

Она быстро стащила с отца одежду, перевернула его на живот, чтобы понять, сколько там ранений, и обнаружила три пулевых отверстия: на правой, смычковой, руке в том месте, где он держал ее перед собой, в мясистой части ляжки совсем рядом с бедренной костью и, наконец, на груди. Это было самое серьезное ранение, пуля вошла ему прямо в сосок, раздробила ребра, срезала верхнюю часть легкого и застряла в мышцах спины повыше лопатки. На спине под кожей виднелся синий желвак размером с дикое яблочко. Пока Руби двигала и переворачивала Стоброда, он ни разу в сознание не пришел и ни разу не застонал от боли.

Руби быстро собрала в кучку подходящий для растопки хворост, настругала стружек с сосновой ветки и все это подожгла с помощью спички. Когда огонек разгорелся, она несколько минут держала над пламенем лезвие своего самодельного ножа, то и дело его переворачивая, а потом решительно вскрыла Стоброду спину, надеясь извлечь пулю. Он по-прежнему не издавал ни звука, ни стона, у него даже веки не затрепетали, а на месте разреза выступило совсем немного крови, как если бы в теле ее уже не хватало для еще одной раны и оно сумело выделить лишь несколько капель. Руби сунула в разрез палец, обследуя выходное отверстие, и ей удалось подцепить пулю и вытащить ее. Она, не оборачиваясь, протянула назад руку и положила извлеченную пулю прямо в поставленную ладонь Ады. Пуля была похожа на комок сырого мяса.

– Пойди и вымой ее, – сказала Руби. – Когда-нибудь он захочет ее увидеть.

Ада пошла к ручью и, сунув руку в воду, позволила течению промыть пулю дочиста. Когда она вытащила ее и рассмотрела, свинец оказался совершенно чистым и серым, однако, пройдя сквозь тело Стоброда, пуля сплющилась и стала похожа на гриб с какой-то неправильной шляпкой, вытянутой и тоже словно расплющенной. Впрочем, «ножка гриба» осталась нетронутой, и на ней по-прежнему были четко видны три кольцевидных нарезки, нанесенные изготовителем, чтобы пуля наилучшим образом соответствовала внутренней резьбе ствола.

Ада вернулась к скальному выступу и положила пулю рядом со скрипкой. Руби уже успела завернуть Стоброда в одеяла, подбросить в костер веток, и пламя уже вздымалось по колено.

– Ты побудь тут и пока что вскипяти мне воды, – велела она Аде, а сама медленно побрела по лесу, положив заступ на плечо и опустив голову. Ада знала, что она выискивает целебные корни, которые сейчас можно было найти только по засохшим стеблям, торчавшим над слоем снега. Ада выложила вокруг костра кружок из камней, чтобы было на что поставить котелок, и вернулась к их стоянке, чтобы вытащить котелок из мешка, перекинутого через спину коня. Она до краев наполнила котелок водой из ручья и поставила на камни так, чтобы под ним все время горел огонь. А потом сидела и смотрела на Стоброда, а тот лежал как мертвый, и по-прежнему не было никаких признаков того, что жизнь в нем еще теплится, разве что куртка на груди у него слабо приподнималась, и это свидетельствовало о том, что он дышит. Ада размышляла о том, где теперь сотни сочиненных им мелодий и куда они денутся, если он умрет.

Примерно через час вернулась Руби с полными карманами целебных кореньев, какие только ей удалось найти и какие хотя бы приблизительно могли помочь. Там были и коровяк, и тысячелистник, и лопух, и женьшень, а вот желтокорень, или «золотую печать», ей найти не удалось, хотя именно желтокорень и был ей нужен больше всего. В последнее время, сказала Руби, он стал редко встречаться, и ее беспокоило то, как неправильно ведут себя люди, по невежеству истребляя эту траву, так что она может и вовсе исчезнуть. Таких людей, возмущалась она, и лечить-то не стоит. Она хорошенько растерла в кашицу корни коровяка, тысячелистника и лопуха и смазала этой кашицей раны Стоброда, а потом перевязала их лоскутами, оторванными от одеяла. Потом заварила чай из коровяка и женьшеня и буквально по каплям влила отцу в рот, хотя глотать он, похоже, не мог, горло у него намертво заклинило, так что она не поняла, попало ему хоть что-нибудь внутрь или нет.

Через некоторое время она сказала Аде:

– До дому отсюда слишком далеко. Живым мы его туда не дотащим. Возможно, через несколько дней его и можно будет перевезти, но я не удивлюсь, если снова пойдет снег, так что пока нам необходимо найти убежище получше, чем этот навес.

– Давай вернемся туда, где мы ночевали, – предложила Ада.

– Нет, все мы там не поместимся. Нам будет нужно место, чтобы и еду готовить, и за Стобродом ухаживать. Я знаю тут одно местечко, если оно, конечно, еще существует.

Оставив Стоброда, они пошли в лес, вырубили там несколько длинных шестов и смастерили нечто вроде саней-волокуш, связав шесты веревкой и сверху тоже положив шесты, но уже поперек. Потом они впрягли в волокушу коня, на одеяле перенесли Стоброда через ручей, уложили его на эту импровизированную повозку и двинулись от развилки по левой тропе. Но волокуша со Стобродом так подскакивала на каждом камне и корневище, что вскоре стало ясно: их расчеты не оправдались, ибо эта тряска попросту разорвет Стоброду его израненные внутренности. Они разобрали волокушу, свернули веревку кольцом, пристроили Стоброда коню на спину и медленно двинулись дальше.

Серое небо казалось плоским и висело у них над головой так низко, что, казалось, до него можно достать рукой. Потом из него посыпался легкий снежок, который тут же сдувало резким пронзительным ветром. Снег сперва шел крупными хлопьями, похожими на гусиный пух, а потом стал мелким и сухим, как зола. Когда снегопад прекратился, его сменили клубы плотного тумана, и можно было понять только то, что день, пожалуй, подходит к концу.

Они еще какое-то время шли, практически не разговаривая, и только Руби время от времени командовала: «Теперь сюда», и на очередной развилке они куда-то сворачивали. Ада понятия не имела, в какую сторону они движутся, поскольку давно утратила все исходные ориентиры.

Наконец они остановились, чтобы немного передохнуть. Конь стоял, устало опустив голову, и выглядел измученным и тяжелой поклажей, и неудобно лежавшим поперек спины телом Стоброда, и разреженным на такой высоте воздухом. Девушки смели снег с какого-то упавшего ствола и сели. В тумане практически ничего не было видно, кроме соседних деревьев. Но, судя по легкости движения воздуха, можно было догадаться, что они где-то на вершине хребта и вокруг много открытого пространства и опасностей. Ада скорчилась внутри просторной отцовской куртки и старалась даже не думать ни о том, что им, возможно, предстоит еще один день бесконечного подъема в гору, ни о том, где они проведут ближайшую ночь. В данный момент она была способна думать только о том, как преодолеть следующую милю. Стоброд так и лежал, завернутый в одеяло, на спине лошади, и ни разу не пошевелился, и не сменил положение.

Ада и Руби сидели, отдыхая, на бревне, и вдруг из тумана с шумом вылетели два сокола-сапсана. Они тут же взвились ввысь, пользуясь восходящим потоком воздуха, и куда-то полетели, делая короткие резкие взмахи крыльями и сопротивляясь сложному воздушному течению. Они пролетели так близко, что Ада расслышала, как зашипел ветер в их маховых перьях. Даже Стоброд на мгновение очнулся, приподнял голову и мутным взглядом смотрел вслед пролетевшим птицам, пока те не исчезли в тумане. Тонкая, как порез бритвой, из угла рта на подбородок у него сочилась струйка свежей крови.

– Дербники, – сказал он, словно то, что он сумел назвать этих птиц, поможет ему теперь снова встать на ноги.

И он действительно стал совершать некие движения, словно пытаясь освободиться от своих пут и нормально, выпрямившись, сесть на лошадь верхом. Руби это поняла и помогла ему, но стоило ей его отпустить, и он тут же снова потерял сознание, рухнув вперед на холку коня. Глаза его были закрыты, а вытянутыми над головой руками он крепко вцепился в гриву Ральфа. Ноги его бессильно свисали по округлым бокам коня. Руби рукавом куртки стерла кровь с губ отца, и они пошли дальше.

Почти час они куда-то спускались по крутому склону, и Аде показалось, что теперь они находятся на дне горной долины, однако ничего не смогла рассмотреть ни в одну сторону, чтобы проверить, так ли это. Потом они пересекли какой-то болотистый участок, где по обе стороны от тропы были кусты черники высотой почти ей по плечо, и миновали какое-то озерцо с неподвижной черной водой. Озерцо возникло в тумане, словно проход в иной мир. По берегам его окаймляли старые сухие ленты травы под названием виргинский мелиантум, а вода вдоль берегов была уже скована льдом, и темная середина выглядела как диафрагма фотоаппарата. Там, в центре озера, плавали, практически не совершая движений, три черных утки, сунув голову под крыло. «Если бы я вздумала писать книгу о символах, – подумала Ада, – все это вполне подошло бы в качестве символа страха».

Туман стал понемногу рассеиваться, а тропа снова пошла вверх, и вскоре они преодолели невысокий холм, сплошь заросший тсугами. Много деревьев повалил ветер, и они рухнули кроной вниз, выставив наружу все свое округлое корневище, торчавшее дыбом, обнаженное и казавшееся отсеченной частью тела. Пройдя между деревьями вниз, девушки оказались в каштановой роще и двинулись дальше по берегу какого-то ручья, который был им хорошо слышен, но почти не виден. Идти было трудно. Здесь, собственно, и тропы никакой не было, так что приходилось продираться сквозь кустарник и низко растущие кривые ветки деревьев. Когда же им наконец удалось спуститься к самой воде, бегущей по стесненному скалами и зарослями руслу, свет вокруг так и не переменился, хоть и казалось, что день уже практически позади.

И тут Ада сумела рассмотреть впереди среди деревьев некие прямоугольные формы. Хижины. Дома. Это была крохотная деревушка племени чероки. Призрачное селение, обитатели которого давно уже были изгнаны и отправлены по Тропе Слез – заселять бесплодные земли и умирать там. За исключением одной старинной реликвии эпохи глинобитных хижин, дома здесь были построены добротно – из очищенных от коры и отесанных каштановых бревен, уложенных «в лапу», – и крыты щепой или корой каштанов. На одну из хижин упал большой белый дуб, но практически все остальные были целы, несмотря на тридцать лет жизни без хозяев; и такова была прочность каштановой древесины и ее способность сопротивляться сырости, что хижины эти могли бы, наверное, и сто лет простоять, прежде чем их победит разруха и они уйдут в землю, растворяясь в ней. Стены хижин поросли серыми лишайникам, у дверей из снега торчали сухие стебли мелколепестника, кипрея и полыни. Здесь не было достаточно больших и ровных участков земли, чтобы можно было выращивать зерновые, так что, возможно, это селение служило индейским охотникам просто сезонным охотничьим лагерем. Или убежищем для горстки плотоядных изгоев, готовых проживать здесь почти анахоретами. В целом Ада насчитала всего полдюжины таких хижин без окон. Они находились на разных расстояниях друг от друга, но все стояли на берегу ручья, который оказался довольно глубоким и мощным; вода в нем была черная, и ее бегу преграждали путь огромные гладкие валуны, поросшие зеленым мхом.

От усталости Аде почему-то казалось, что чрезвычайно важно угадать, не спрашивая у Руби, на каком берегу ручья стоят эти хижины – на северном, южном, западном или восточном. Это немного помогло бы ей вновь обрести чувство направления и понять, где она в данный момент находится. Руби всегда, похоже, знала, где находится север, и была уверена, что знать, где какая часть света, важно не только для выбора направления, но и при рассказе какой-нибудь истории, обозначая, где именно произошли описываемые в ней события – на западном берегу маленькой Ист-Форк или на восточном берегу Уэст-Форк. Использовать подобные выражения требовали и местный язык, и эти края, где некогда жили совсем другие люди, и образ их тогдашней жизни, который хранит сама душа этой земли. Ада понимала, что горные хребты и лощины – это как бы скелет, тело этой земли, а реки и ручьи – это ее кровеносная система. Ты запоминаешь их названия и то, как они расположены по отношению друг к другу, а потом заполняешь пробелы в своих знаниях подробностями, которые почерпнул, замечая разные метки и указатели. Так сказать, двигаясь от общего к частному. Все здесь имело свое название. Если живешь всю свою жизнь в одном и том же месте, то и цели перед собой ставишь все более мелкие, зато и внимание к деталям проявляешь все более пристальное.

У Ады только сейчас начало формироваться подобное восприятие этих мест, и сейчас она вопросительно посмотрела на небо, надеясь, что это поможет ей определить направление их движения. Однако небо никакой подсказки ей не предложило; серое и ровное, оно лежало так низко, что, казалось, об него можно стукнуться головой. И на земле тоже никаких подсказок Ада не обнаружила. В этом щедром климате даже мох рос с любой стороны дерева – где ему самому больше понравится. Северная сторона ничего для него здесь не значила. И Аде удалось понять только одно: эта деревня может находиться как на одном, так и на другом берегу ручья. И никаких сведений о своем местонахождении ей из этого получить не удастся.

Хижины, между которыми они проходили, выглядели строгими и суровыми, словно сознавали свою заброшенность. Кое-где их подмыл ручей, изменивший за эти годы свое русло, а над ними неуклонно нависал крутой лоб горы, окутанной облаками. А ведь поблизости, возможно, еще живет кто-то из обитателей этой деревни, подумала Ада. Часто ли они вспоминают, каким было когда-то это селение, теперь затихшее в своей заброшенности, словно затаившее дыхание. Каково бы ни было прежнее, индейское, название этой деревни, оно вскоре попадет в список прочих названий и понятий, не доживших до наших дней и как бы навечно изгнанных из нашей памяти. Она сомневалась, что жители деревни даже в самые последние дни своей жизни, заглядывая в будущее, представляли себе, сколь велика и всеобъемлюща будет ждущая их вскоре утрата, и, разумеется, не могли предвидеть, что очень скоро их страна станет совсем иной, ее захватят чужаки, говорящие на совершенно ином языке, и сниться этим людям будут совершенно иные сны, тревожные или радостные, и молиться эти люди будут иным богам.

Руби наконец выбрала самую лучшую хижину и остановилась перед ней. Сперва они сняли Стоброда с коня и уложили, устроив ему временное ложе на земле, постелив кусок парусины и несколько одеял, а потом вошли внутрь. Окон в хижине не было, а тесовая дверь еле-еле висела на кожаных петлях, которые давным-давно истлели и порвались. Закрыть ее можно было, только прислонив к дверной раме. На утрамбованном земляном полу лежал толстый слой сухих листьев, которые Руби и Ада быстро вымели сосновыми ветками. Еще там имелся каменный очаг сухой кладки с глинобитным дымоходом. Руби сунула туда голову, увидела дневной свет, но заявила, что дымоход явно никогда толком не чистили; впрочем, и потолочные балки из каштановых бревен были темными и блестящими от многолетних слоев сажи. Помимо запаха пыли в доме царил также густой запах древесного дыма, словно здесь когда-то были сожжены тысячи костров. Возле одной из стен имелось нечто вроде широкой деревянной скамьи или полатей, где еще сохранился слой серой соломы.

Девушки внесли Стоброда в хижину, бережно его уложили, и Руби принялась разжигать в очаге огонь, а Ада вышла наружу, срубила тесаком длинную прямую ветку, заострила ее с одного конца, потом вбила этот колышек в землю под кедром и привязала там коня. Бедный Ральф стоял перед ней, опустив голову, весь мокрый, дрожащий, и она заметила, что темные завитки его зимней шерсти все слиплись под коркой подтаявшего снега. Ада посмотрела на небо. К утру должно было еще сильней подморозить – силу холода она уже могла оценить по тому, как он покусывал ей щеки, – так что, если оставить Ральфа ночевать под открытым небом, он к утру вполне может и околеть.

Ада отвязала коня и попыталась завести в одну из пустующих хижин, но он никак не желал наклонить голову, чтобы пройти в низенькую дверь. Она попыталась потянуть его за веревку, но он, присев на задние ноги, попятился с такой силой, что буквально выдернул ее из хижины, так что она упала ничком в снег. Ада рассердилась и, взяв палку толщиной с собственную руку, стала изо всех оставшихся сил лупить ею коня по крупу, пока не заставила его все-таки пригнуться и нырнуть в черный дверной проем – словно в смерть.

Оказавшись в помещении, Ральф сразу же успокоился, поскольку своими размерами хижина мало чем отличалась от его стойла в конюшне. А через несколько минут он совсем расслабился, хорошенько отряхнулся, расставил ноги и с полным удовольствием помочился. Ада покормила его зерном из захваченного из дома котелка, а потом сходила к ручью и ополоснула котел.

Уже почти стемнело, и Ада немного постояла у ручья, глядя на последние отблески света на воде. Она чувствовала себя страшно усталой и замерзшей. И это место пугало ее. Оно представлялось ей самым одиноким местом на земле. Она с ужасом ждала наступления ночи и того момента, когда все дела по обустройству лагеря будут закончены и придется ложиться спать, завернувшись в одеяло на холодном земляном полу этой темной хижины, полной призраков, и ожидать наступления утра. Аде казалось, что ноги под ней буквально подгибаются от усталости, но все же верила, что сумеет и это преодолеть, если будет и дальше делать все дела по очереди, представляя их себе как некую последовательность, а не груду немыслимого объема.

Войдя в хижину, она обнаружила, что Руби уже приготовила ужин, скорее похожий на завтрак. Но когда Ада сунула в рот первую ложку горячей, сдобренной жиром кукурузной каши, еда проглатываться не пожелала, а в желудке словно образовался болезненный тугой узел. Она поспешно выбежала из дома, и ее тут же вырвало, хотя в желудке, кроме черной желчи, больше ничего практически не оказалось. Ада вытерла рот снегом, вернулась в дом и заставила себя съесть все. А потом сидела, держа на коленях опустевшую миску, измученная и какая-то ошалевшая, греясь у очага.

Она забывала, что в течение дня обязательно нужно все время пить воду. Обезвоженность, холод, длительная ходьба и тяжелая работа – копание могилы, перетаскивание Стоброда – каким-то странным образом изменили направление ее мыслей, так что ее единственным желанием было смотреть в очаг и пытаться найти в пылающих головнях некие более счастливые образы, но сколько она ни вглядывалась в текучие извивы огненных языков и в странную геометрическую форму обгоревших поленьев, ничего интересного или веселого ей на ум не приходило. Впрочем, даже Ада понимала, чего ждать, если горящие дрова так активно потрескивают в печи и звук этот напоминает чьи-то тяжелые шаги по сухому снегу, то грядет новый, более сильный снегопад, и к этому нужно быть готовыми.