Если у той округлой вершины, на которую они поднимались, и было название, то Стоброд его не знал. Он и двое его спутников шли, сгорбившись и низко опустив головы, их лица свело от холода; шляпы они надвинули чуть ли не на нос, руки засунули глубоко в карманы. Их длинные тени простирались прямо перед ними, так что они шли как бы по собственным изображениям. Вокруг раскинулись густые леса, но на леса они внимания почти не обращали. Ветер раскачивал голые ветви каштанов, халезии, лириодендронов и лип. Бесчисленные слои опавшей листвы заглушали шаги.

Пэнгл не отставал от Стоброда ни на шаг. А третий человек в их компании шел позади, шагах в шести от них. Стоброд нес под мышкой свою скрипку, упакованную в мешок, а у Пэнгла на ремне через плечо висело банджо. Их спутник никакого музыкального инструмента не имел, зато нес в заплечном мешке все их жалкие припасы съестного и прочего добра. На плечах у него было траченное молью желтое одеяло, край которого волочился по земле, прокладывая борозду в слежавшейся листве.

Животы у всех шумно протестовали после того, как вчера они поужинали мясом косули, которую нашли мертвой и напрочь примерзшей к земле. Им страшно хотелось поесть мяса, так что они предпочли не обращать внимания на признаки, свидетельствовавшие о том, что косуля пролежала там довольно долго. Да и от чего именно она умерла, было неясно. Они разожгли небольшой костерок из мокрых тополиных веток, который сильно дымил, и подвесили над огнем заднюю ногу косули, однако она довольно долго не оттаивала, а потом сумела лишь слегка поджариться, когда они на нее набросились, о чем теперь жалели. Впрочем, друг с другом они это не обсуждали. Лишь время от времени один из них поспешно нырял в заросли лавра, а потом столь же поспешно нагонял остальных.

Не было слышно ни свиста ветра, ни криков птиц, лишь мягко шуршали иглы тсуг, когда они проходили меж их мощными стволами. На востоке еще не погасли охряные отблески зари, рассыпавшись веером по небосклону; тонкие прозрачные облачка скользили над головой, делая солнечный свет каким-то хрупким, неверным. В этом свете, казалось, намертво застыли темные сплетающиеся ветви лиственных деревьев. Уже довольно давно путников окружали только мрачные тона – коричневый, серый, – и вдруг, обогнув обледенелый скалистый утес, они увидели на нем желтый куст ясменника или какого-то лишайника, и он показался им таким ярким, что просто глазам было больно смотреть. Пэнгл отломил кожистый, спекшийся от мороза кусок этого желтого растения и стал осторожно жевать, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Впрочем, кусок этот он не выплюнул, хотя и второго отламывать не стал. Своим мнением о вкусе этого растения он ни с кем не поделился, но дальше пошел, пожалуй, повеселее, предвкушая, видимо, некие новые дары здешнего мира.

Через какое-то время они спустились в лощину, где скрещивались сразу три различных тропы: по одной они только что сюда пришли, а две других, почти незаметных, вели наверх. Самая большая тропа, ведущая от этой развилки, сперва существовала под названием Бизонья, а затем стала называться Индейской, однако так и осталась слишком извилистой и узкой, чтобы по ней могла проехать конная повозка или телега. Когда-то у развилки явно была стоянка охотников, и после них осталось довольно обширное кострище; кроме того, почти все росшие поблизости деревья они порубили на топливо, так что шагов на пятьдесят в любую сторону от развилки леса почти не было. Впрочем, между двумя тропами, ведущими вверх, по-прежнему рос огромный тополь. Его пощадили – хотя и не из уважения к его красоте, толщине или возрасту. Просто, видимо, в ближайшем селении не нашлось достаточно длинной поперечной пилы, чтобы его спилить. Ствол тополя, особенно ближе к корням, был в обхвате примерно с амбар для зерна.

Стоброду казалось, что он все-таки смутно помнит эту местность, и он остановился, чтобы немного осмотреться, так что шедший сзади Пэнгл немедленно наступил ему на пятку, почти сняв с него сапог. Стоброд вытащил из сапога ногу и, стоя в одном носке на замерзшей палой листве, повернулся к Пэнглу и ткнул его твердым пальцем в грудь, заставляя отойти на шаг назад. Потом он положил сверток со скрипкой на землю и вновь обулся.

Они стояли рядом, отдуваясь после подъема, и смотрели на две других тропы, ведущие в разные стороны от развилки. Над каждым в виде облачка плавал выдыхаемый ими воздух; казалось, эти облачка словно сострадают путникам, но потом, словно утрачивая к ним интерес, бесследно исчезают. Где-то неподалеку слышалось журчание ручья, и это, собственно, был единственный звук, нарушавший царившую вокруг тишину.

– А холодно как! – сказал тот, что был третьим в их компании.

Стоброд только посмотрел на него, а потом, прочистив глотку, смачно сплюнул как бы в качестве комментария к общей мрачности обстановки и отсутствию возможности что-либо разглядеть вдали.

Пэнгл вытащил из рукава руку, повернул ладонь навстречу ветру, потом стиснул руку в кулак и снова засунул поглубже в рукав.

– Ох ты господи, до печенок пробирает, – сказал он.

– И я о том же, – подхватил их новый спутник.

Они подцепили его в пещере, где укрывались дезертиры. Имя свое он не назвал, да Стоброда его имя и не интересовало. Он был уроженцем Джорджии и совсем еще мальчишкой, вряд ли старше семнадцати. Черноволосый, смуглый, с тонкими прядками прораставшей на подбородке бородки и с гладкими, как у девушки, щеками. В нем явно была кровь индейцев чероки или, может, криков. И, разумеется, он, как и все они, имел свою собственную легенду о том, как стал дезертиром. Его вместе с двоюродным братом, хотя они оба были еще совсем юнцами, в шестьдесят третьем отправили на фронт. И они даже целый год провоевали в одном полку, хотя толку от них было мало, поскольку их старинные ружья были длиннее, чем они сами вместе со шляпой. Они даже спали всегда под одним одеялом, и дезертировали они тоже вместе, решив, что никакая война не длится вечно, и, хотя человек рождается, чтобы в итоге умереть, все же глупо погибнуть накануне мира. В общем, они удрали. Но путь домой оказался долгим и сложным, а они как-то не подумали, какие расстояния им придется преодолеть на своих двоих. Целых три месяца они добирались до Холодной горы, хотя толком не представляли даже, в каком штате она находится. В итоге они окончательно сбились с пути, а потом его двоюродный брат умер в каком-то мрачном ущелье; он весь горел, страшно кашлял и задыхался, тщетно пытаясь освободить легкие от забившей их мокроты.

А этого парнишку через несколько дней подобрал один из обитателей пещеры, слоняясь по склонам горы без какой-либо конкретной цели. Его поручили заботам Стоброда и Пэнгла, которые как раз собирались уходить и основывать собственную общину из двух членов где-нибудь выше в горах, близ Сияющих скал. Хотя штат Джорджия и пользовался по шкале Стоброда весьма низкой оценкой, он все же согласился указать этому парню дорогу домой, когда они достигнут высоты, позволяющей видеть далеко на юг.

Сперва, впрочем, они из пещеры спустились вниз, в некое потайное убежище, рассчитывая подкормиться и взять с собой кое-какие продукты на ферме у Ады, о которой Стоброд по дороге и поведал мальчишке из Джорджии. Он также рассказал ему, что Ада сумела наставить Руби на путь добродетели, и теперь они обе настроены вполне миролюбиво. Однако Руби, вместо того чтобы проявить ожидаемую благотворительность, тут же выставила определенные условия, заявив, что они с Адой трудятся изо всех сил, чтобы как-то свести концы с концами в преддверии зимы, а потому могут дать им с собой совсем немного, и на весь путь этого количества еды для двоих мужчин явно не хватит. Кроме того, Руби считала, что Стоброду и Пэнглу рискованно так часто наносить визиты на ферму. Как она выразилась, максимум того, что они с Адой хотели вновь у себя видеть, это их тени. Запас продуктов для них она оставит в укромном и безопасном месте на склоне горы, которое отыскала еще ребенком, скитаясь там в поисках пищи. Главная примета – плоский округлый камень, от края до края исписанный какими-то странными письменами. И пусть в дальнейшем они не рассчитывают на какие бы то ни было регулярные подачки. Она не желает быть связанной каким-то графиком и будет приносить в тайник еду только в тех случаях, когда у нее будет возможность или желание это сделать. И впредь пусть Стоброд сам проверяет, есть там еда или нет.

Когда они добрались до указанного места, Стоброд первым делом осмотрел все вокруг, затем, опустившись на колени, стал шарить руками под слоем листьев и в итоге, потеряв терпение, расшвырял листья носком сапога. Под листьями действительно обнаружился плоский округлый камень, глубоко утопленный в землю. Камень был размером примерно с лохань для стирки, и знаки на нем не имели ни малейшего сходства с письменностью чероки. Они были резкими, какими-то угловатыми и покрывали всю поверхность камня, точно паутина старую сковороду. Такие письмена вполне могли принадлежать какой-то расе, предшествовавшей появлению в этих горах человека. Рядом с камнем Стоброд нашел жестяную коробку с кукурузной крупой, газетный кулек с сушеными яблоками, несколько кусков грудинки и глиняный горшок с маринованной фасолью. Это была неплохая прибавка к их собственным запасам, состоявшим в основном из спиртного и табака, курительного и жевательного.

* * *

– Ну, и какая, по-вашему, дорога нам нужна? – спросил у Стоброда парнишка из Джорджии. Одеяло на нем сперва оттопырилось в том месте, где он локтем указал на развилку трех троп, а потом снова свесилось складками чуть ли не до земли, точно драпировка на статуе.

Стоброд с важным видом промолчал, словно ему было совершенно точно известно, в каком направлении им предстоит двигаться, но на самом деле он толком не представлял даже, где они в данный момент находятся, понимая одно: им следует подниматься еще выше и идти еще дальше. Это все-таки была очень большая гора. Чтобы обойти пешком то, что считалось ее подошвой, нужно было преодолеть без малого сотню миль. И это еще в том случае, если бы здешняя горная местность в действительности оказалась такой же плоской, как ее изображение на карте, однако на самом деле она образовывала всевозможные и бесконечные складки в виде холмов, лощин, ущелий и долин. Кроме того, весь предшествующий опыт общения Стоброда с Холодной горой был им приобретен почти исключительно в состоянии сильного опьянения. В результате все местные тропы в его памяти настолько перепутались и переплелись, что могли привести куда угодно.

Пэнгл долго наблюдал за Стобродом, растерянно изучавшим окрестности, а потом – без конца запинаясь и извиняясь, потому что, как оказалось, знал о здешних местах гораздо больше, чем его уважаемый наставник, – сообщил, что совершенно точно знает, где они в данный момент находятся, и прибавил, что правая тропа вскоре станет едва заметной, но совсем не исчезнет, и по ней можно будет пройти дальше, на ту сторону горы, но сам он туда никогда ходить не осмеливался, хотя вообще-то ходил повсюду, куда ходят индейцы. А левая тропа, по его словам, хоть и выглядит более широкой, но вскоре начнет петлять и в итоге приведет к озеру со стоячей водой.

– Ну тогда давайте сделаем привал, приготовим что-нибудь поесть, а уж потом двинемся дальше, – сказал Стоброд.

Они собрали немного веток и с некоторым трудом разожгли неуверенный костерок внутри того кольца камней, которым было отмечено старое кострище. Когда вода закипела, они заварили кипятком немного кукурузной крупы, предполагая, что эта жидкая кашица успокоит их измученные животы. Затем подтащили к костру бревна, уселись как можно ближе к огню, рискуя подпалить себе одежду и обувь, и раскурили глиняные трубки, передавая друг другу бутылку со спиртным и по очереди делая из нее добрый глоток, потому что промозглый холод пробирал их буквально до костей, и, казалось, даже костный мозг у них застыл и сделался твердым, как принесенный с мороза лярд. Они сидели тихо, ожидая, чтобы тепло костра и принятое внутрь спиртное помогли им согреться и расслабиться.

Через некоторое время Стоброд принялся развлекаться тем, что острием ножа проткнул пробку на глиняном кувшине с маринованной фасолью и стал по одной извлекать оттуда фасолины, каждый раз вытирая кончик ножа о собственную штанину. Пэнгл жевал сморщенные кружки сушеных яблок, сперва размяв каждый между ладонями, а потом поизучав сквозь него окружающий мир словно через объектив подзорной трубы. Парнишка из Джорджии сидел, нахохлившись и протянув руки к огню. Одеялом своим он накрылся с головой, и теперь все его лицо было в тени, лишь отблески огня отражались, посверкивая, в его больших черных глазах. Потом он вдруг прижал руку к животу, вздрогнул, да так и застыл, словно внутренности ему проткнули заостренной палкой.

– Если бы я знал, что меня такой понос прохватит, я бы ни кусочка той оленины в рот не взял, – сказал он, вставая и медленно, с достоинством удаляясь в густые заросли рододендрона на противоположном краю поляны. Стоброд некоторое время смотрел ему вслед, потом сказал:

– Жаль мне этого парнишку. Вот он грустит, что покинул свой дом, мечтает туда вернуться и никогда больше его не покидать, да только не хватает у него ума, чтобы понять, из какого гнусного штата он родом. Если бы у меня было два брата – один в тюрьме, а второй в Джорджии, – я бы первым делом постарался вызволить того, что в Джорджии.

– Я никогда не бывал в таких далеких краях, как Джорджия, – сказал Пэнгл.

– Я и сам побывал там лишь однажды, да и видел не так уж много, далеко не забирался. Я очень быстро понял, какое это дерьмо, и тут же назад повернул.

От легкого порыва ветра костер вспыхнул ярче, и Стоброд с Пэнглом дружно протянули руки к огню, ловя тепло. Стоброд даже на минутку задремал. Голова его клонилась все ниже, но, когда подбородок уперся в грудь, он рывком вскинул голову и увидел, что прямо перед ним на тропу из-за выступа холма выехали несколько всадников. Это был довольно жалкий и маленький отряд разведчиков под предводительством щеголеватого мужчины и хрупкого юноши. Однако вооружены они были и саблями, и револьверами, и винтовками, и кое-кто уже прицелился прямо в Стоброда. Эти разведчики, а может, ополченцы, были тепло одеты, а сверху еще и одеяла накинули; от их взмыленных лошадей на холоде просто пар валил, и из ноздрей у них вырывались струйки пара. Тропа была покрыта ледяной коркой, и лошади скользили, скрежеща копытами, точно пестом в ступе.

Выехав на поляну, всадники окружили сидевших у костра, отбрасывая длинные тени, и Стоброд попытался было встать, но тот щеголеватый мужчина по имени Тиг велел ему: «Сиди и не рыпайся!» Сам он держался весьма вольно, а в руках держал короткоствольный карабин «спенсер» с вогнутым прикладом, удобно лежавшим на его выпуклой ляжке. Руки у него были в шерстяных перчатках, но на правой большой и указательный «пальцы» были отрезаны, чтобы без помех можно было и боек оттянуть, и на спусковой крючок нажать. На левой перчатке все «пальцы» были целы, и в ней он держал плетеный повод. Некоторое время Тиг внимательно изучал обоих бродяг, их серую кожу, глаза с воспаленными веками, похожие на дыры, прожженные в стеганом одеяле. У толстого парня засаленные волосы с одной стороны головы стояли дыбом, чем-то похожие на верхушки меренг, а с другой – плотно, словно прилипшие, прилегали к черепу. Стоброд был лыс, но кожа у него на лысине казалась какой-то зернистой, нечистой и дряблой, словно ей не хватало упругой натянутости и блеска, которые обычно свойственны лысым. Щеки его провалились, и торчавший над ними нос казался похожим на дымовую трубу.

– Я даже не стану спрашивать, есть ли у вас документы, – сказал Тиг. – Я уже много раз слышал то вранье, какое обычно пускают в ход в подобных случаях. Мы охотимся на группу дезертиров, которые, по слухам, живут в какой-то пещере на горе и давно уже грабят людей. Если кому-то из вас известно, где эта пещера, то пусть скажет – это ему зачтется.

– Я в точности не знаю, – заговорил Стоброд вполне бодрым и звучным голосом, хотя внутри у него царил мрак, поскольку он сразу представил себе, что не более чем через месяц вновь вернется в распроклятую Виргинию и будет чистить шомполом ружье, – но если б знал, то сказал бы. Слышал, что это на той стороне горы, возле Логова Медведя или, может, Сверкающего ручья, – в общем, где-то там.

Пэнгл как-то странно посмотрел на Стоброда. Замешательство тенью проступило у него на лице, и Тиг тут же обратился к нему:

– А ты что скажешь?

Пэнгл всем туловищем откинулся назад, весь свой вес как бы перенеся на мощные ляжки. Одной рукой он заслонял глаза от неяркого, словно сквозь дымку светившего солнца, которое висело в небе как раз за спинами всадников, и с некоторым смущением смотрел на них своими маленькими глазками. Ему явно хотелось как можно лучше ответить на заданный вопрос, и каждое умственное усилие явственно отражалось у него на лице.

– Но ведь это же совсем не там! – выпалил он наконец и смущенно посмотрел на Стоброда. – Это здесь, на этой стороне. Знаете, где Большой Выступ? Это мили три вверх по течению Ник Крик. В том месте, где ручей как бы выныривает на поверхность на склоне горы. Там еще справа целая роща гикори. И вся земля шишками усыпана, сразу видно, как белки осенью поработали. В тех местах вообще белок много. Их можно прямо камнями убивать. Надо немного подняться вверх по склону, пройти через эту рощу, и там будет скалистый утес, а чуть выше него то, что вы ищете. Там прямо с утеса вход в пещеру, широкий, как ворота на сеновал.

– Весьма признателен, – сказал Тиг. И, повернувшись к двум темнокожим всадникам огромного роста, что-то им объяснил, едва шевеля уголком губ. Затем он приподнялся в стременах, скрипнув кожей седла, с легкостью занес ногу и спрыгнул на землю. Остальные последовали его примеру.

– Если не возражаете, мы тоже у вашего костра устроимся, – сказал Тиг Стоброду. – Позавтракаем вместе с вами. А через некоторое время узнаем, удалось ли ребятам кого-нибудь поймать. Посмотрим, правду ли вы нам сказали.

Всадники подбросили в костер хвороста и уселись вокруг с таким видом, словно все они тут одна компания. Потом они вытащили из седельных сумок целую гору колбасы, которая здорово подмерзла и стала похожа на застывшие кишки какого-то крупного животного. Колбасу они попросту порубили топориком на куски и разложили на плоских камнях по краю костра, чтобы оттаяла, а потом стали надевать эти куски на заостренные палочки и поджаривать над огнем.

Костер вскоре разгорелся вовсю, внутри краснели угли, а вокруг образовалось целое кольцо белой золы. От него исходил такой жар, что Пэнгл расстегнул сперва куртку, а потом и рубашку, выставив напоказ бледную грудь и пухлый живот. Он явно совсем освоился и ни о чем не думал, кроме того, что ему тепло, вокруг дружеская атмосфера и вкусно пахнет едой. С минуту он внимательно рассматривал свое банджо, восхищаясь его формой и правильно выбранным материалом, словно увидел его впервые. Похоже, рассматривать форму инструмента ему нравилось не меньше, чем на нем играть. Но вскоре глаза его заволокло туманом, он закрыл их и весь как бы обмяк, полностью перенеся тяжесть тела на широкую задницу, при этом его открытые обозрению живот и грудь превратились в каскад белых складок плоти. Он и сам напоминал сейчас некую скульптуру, вырезанную из куска застывшего лярда.

– Ну, этот временно покинул наш мир, – сказал, глянув на него, Стоброд. – Совсем утомился парень.

Тиг вытащил из кармана мундира бутылку со спиртным и протянул ее Стоброду со словами:

– Если, конечно, для тебя это не слишком рано?

– Я уже давно начал, – сказал Стоброд. – Когда почти не спишь, а всего лишь ухватываешь по кусочку сна раза два в неделю, трудно бывает сказать, когда слишком рано, а когда слишком поздно.

Он взял бутылку, вытащил из нее пробку, поднес ко рту и сделал глоток. Пойло явно оказалось весьма посредственного качества, однако Стоброд был очень вежлив в оценке: с наслаждением утерся, выдохнул и покивал в знак глубокого удовлетворения.

– А почему ты так мало спишь? – спросил Тиг.

Стоброд объяснил, что несколько дней и ночей они с Пэнглом играли для каких-то проходимцев, любителей азартных игр, однако «позабыл» упомянуть, что все это как раз и происходило в пещере дезертиров. Карты, петушиные бои, собачьи бои, кости – эти проходимцы играли во что угодно, лишь бы можно было заключить пари или сделать высокую ставку. Великие игроки, одним словом, и ставки они делали действительно крупные. А некоторых такая лихорадка охватила, что они готовы были на кон поставить даже шляпу с собственной головы, а то и собственные волосы. А если им хотелось чего-нибудь этакого, так они ставили на то, которая из собравшихся на дереве птиц сорвется с ветки раньше остальных. Стоброд похвастался, что не знает даже, какое из действий той компании больше всего его восхитило.

Тиг сперва сплел пальцы рук, а потом сделал такое движение, словно сдает карты, и сказал:

– Спортсмены, значит?

Колбаса разогрелась, налилась жиром, подрумянилась, и на угли стал капать расплавленный жир со звуком, похожим на плевки. Все, кроме Пэнгла, который по-прежнему спал, принялись за еду и ели колбасу прямо с заостренных палочек, на которых она поджаривалась. Когда все было съедено до последней крошки, Тиг посмотрел на скрипку Стоброда и спросил:

– Так ты, значит, на этой штуковине играть умеешь?

– Немного умею, – сказал Стоброд.

– Ну, так сыграй что-нибудь.

Играть Стоброду не очень-то хотелось. Он устал. И потом, он считал, что данная аудитория на музыку не слишком настроена, в душах этих людей явно не хватало того, что позволяет любить музыку. Однако он взял скрипку, провел сухой ладонью по струнам и по их шепоту сразу понял, какие колки нужно подкрутить.

– Что ты хочешь послушать? – спросил он.

– Не имеет значения. Сам выбирай.

Стоброд потряс Пэнгла за плечо, и тот проснулся, вот только его маленькие глазки открываться все еще не желали и были как щелочки. С видимым усилием он собрал мысли в кучу, и Стоброд сказал ему:

– Они хотят, чтобы мы им что-нибудь сыграли.

Пэнгл ничего на это не ответил, но несколько раз согнул и разогнул пальцы, стараясь размять их в исходившем от костра тепле. Потом он взял банджо, подправил колки и, не ожидая вступления Стоброда, стал наигрывать мелодию «Бэкстеп Синди». При этом жировые складки у него на теле вздрагивали в такт музыке, но когда он добрался до того места, где начинался повтор, то вдруг запутался, смешался и перестал играть.

– Вот ведь горе какое, ничего не получилось, – пожаловался он Стоброду, – а если б ты вовремя вступил, у нас могло бы выйти.

Стоброд взял пару нот из «Синди», потом еще несколько нот, ничем с предыдущими не связанных, и несколько раз повторил все это, компануя так и сяк, но ничего хорошего явно не выходило. И вдруг, снова собрав все нотки вместе, он сыграл на их основе некую вариацию, потом еще одну, с более четким рисунком, и в итоге получилась неплохая композиция, поскольку найденный им рисунок теперь уже сам его вел, заставляя следовать своей резкой, но хрупкой и легкой, как смех, логике. Стоброд сыграл получившуюся мелодию раза два, выжидая, пока Пэнгл перенастроит свой инструмент, а затем даст несколько быстрых ответов, ярких и грубоватых. И после этого они заиграли уже вместе, словно им самим было интересно посмотреть, что за вещь у них только что получилась.

Хотя по форме мелодия эта не походила ни на джигу, ни на рил, но все же вполне годилась для танцев. Правда, у самих музыкантов животы все еще бунтовали, и ни у того ни у другого просто не было сил, чтобы еще и пританцовывать. Пэнгл, однако, все же притопывал в такт одной ногой и потряхивал головой; глаза у него были полузакрыты, виднелся лишь краешек белка между дрожащими ресницами. Стоброд сыграл концовку и опустил скрипку, уперев ее торцом себе в грудь, а затем стал отбивать ритм, стуча по струнам смычком. Пэнгл, поймав ритм, тоже стал его отбивать, мягко шлепая ладонью по грифу банджо, обтянутому шкуркой сурка, и сразу возникло ощущение, что в руках у них просто особые разновидности барабанов. А Стоброд вдобавок еще и голову назад откинул и пропел что-то вроде стихов, явно только что им самим сочиненных. В них говорилось о тех женщинах, у которых животы твердые, как шея мула. У таких женщин, как утверждала песня, и жестокости куда больше, чем у остальных представительниц прекрасного пола.

Когда Стоброд перестал петь, они сыграли еще один раунд и смолкли. Потом посовещались, подтянули колки и заиграли «Мелодию мертвых», потом исполнили еще какую-то вещь, слегка напоминавшую «Отступление Бонапарта», которую еще называют «Маршем генерала Вашингтона». Эта мелодия была более мягкой, задумчивой, однако и в ней явственно звучала мрачная тема смерти, а уж когда она зазвучала в миноре, под деревьями будто сгустились тени и в воображении появились образы темного леса, где тьму нарушает лишь слабый свет фонаря. Это была наводящая ужас музыка в одном из старинных жанров, музыка, которая всей своей формой подводит итог культуре и отражает ее сложную внутреннюю структуру.

– Будто плач Иисуса, – заметил парнишка Бёрч. – Вот уж они выдали так выдали!

Никто из в отряде Тига никогда не слышал, чтобы скрипка и банджо играли вместе в одной тональности; никто никогда не слышал игры такой силы и слаженности, когда чуть ли не танцевальный ритм используется для музыкальных тем, столь зловещих и одновременно элегичных. Особенно удивительной казалась игра Пэнгла – когда он, например, большим пальцем ударял по пятой струне и резко соскакивал на вторую, являя пример самоуверенности и особого мастерства. Он словно звонил в колокольчик, которым созывают к обеду, но делал это торжественно. Двумя другими пальцами он работал сильно, но осторожно, словно на ощупь, при этом каждое движение было отточенным, как прыжок дикого зверя. А Стоброд на своей скрипке тем временем удерживал такой рисунок мелодии, который казался незыблемым, как законы природы. В его игре чувствовались неторопливость и тщательное обдумывание каждого шага, как у исследователя, но это относилось в основном к левой руке, касавшейся грифа, и почти полностью отсутствовало в том беспечном движении, которое совершала смычком правая рука. А слова, которые напевал при этом Стоброд, словно пересказывали некий сон – его собственный или кого-то из вымышленных им персонажей, – в котором говорилось о ложе из ветвей тсуги, об утраченной любви, о пришествии страшных времен и о девушке, одетой в зеленый плащ. Эти слова без музыки могли бы показаться не более богатыми смыслом, чем телеграфное сообщение, но вместе с музыкой они создавали вполне завершенную картину мира.

Когда и эта песня закончилась, Бёрч сказал Тигу:

– Боже мой, да они же просто святые! Их мысли и души заняты такими высокими проблемами, к которым такие, как мы с тобой, и доступа не имеют.

Тиг, цыкая зубом, смотрел куда-то вдаль, словно пытаясь что-то вспомнить. Потом принялся расправлять лацканы мундира и оглаживать брюки, пока не добился того, что они стали выглядеть вполне удовлетворительно. Затем он поднял с земли свой «спенсер» и прицелился как бы в пространство между Стобродом и Пэнглом, удобно опершись прикладом о тыльную сторону левой руки. Затем, чуть опустив руку, он спокойно сказал, глядя на Стоброда:

– А теперь встань-ка возле того здоровенного тополя и толстяка с собой захвати.

Не представляя, как он еще мог бы в данной ситуации поступить, Стоброд покорно пошел и встал под деревом. Оно было высоченным, в добрую сотню футов, с очень прямым, светлым, монолитным стволом, и первые ветки на нем росли довольно высоко, хотя их и было всего две, зато размером тоже со среднее деревце. Они, плавно изгибаясь, вздымались ввысь, точно гигантские канделябры. Верхушка тополя была сломана, видимо, еще в прошлом веке, и этот толстенный, поросший мхом кусок дерева валялся на земле, как бы медленно в ней растворяясь, поскольку земля казалась мягкой от опавших и гниющих листьев, которые можно было с легкостью расшвырять ногами, а потом смотреть, как из них, словно из старой мусорной кучи, во все стороны разбегаются жуки-карапузики.

Стоброд держал скрипку перед собой на сгибе руки. Смычок висел у него на пальце и слегка покачивался в такт биению его сердца. Пэнгл стоял рядом, и оба они невольно приняли ту гордую и напряженную позу, в какой обычно мужчины «снимались на карточку» в самом начале войны; вот только вместо винтовок, «кольтов» и кривых ножей Стоброд и Пэнгл держали в руках скрипку и банджо, и казалось, что эти инструменты как бы определяют их сущность.

Пэнгл свободной рукой обнял Стоброда за плечи – так в детстве обнимают друг друга школьные приятели, – ополченцы подняли ружья, и тут вдруг Пэнгл им улыбнулся. В этой улыбке не было ни капли иронии или бравады. Это была просто дружеская улыбка, и один из стрелков не выдержал.

– Я не могу стрелять в человека, который мне улыбается, – сказал он и наполовину опустил ружье.

– Прекрати улыбаться, – велел Пэнглу Тиг.

Пэнгл судорожно стиснул губы и попытался их выпрямить, однако они, дрогнув, опять развернулись в улыбку.

– Не вижу тут ничего смешного, – сказал Тиг. – Абсолютно ничего. Ладно, хватит. Соберись и приготовься к смерти.

Пэнгл обеими руками с силой провел по лицу от волос до подбородка и двумя большими пальцами опустил себе уголки губ. Но стоило ему убрать руки, как губы вновь изогнулись вверх, а на лице расцвела улыбка.

– Сними шляпу, – велел Тиг.

Пэнгл снял шляпу и, по-прежнему улыбаясь, держал ее теперь перед собой обеими руками на уровне талии и, не переставая, вращал, словно желая показать, что именно так вращается и наша Земля.

– Закрой шляпой лицо! – велел Тиг.

Пэнгл поднес шляпу к лицу, и, как только он это сделал, стрелки нажали на спусковые крючки, и от ствола огромного тополя во все стороны полетела щепа в тех местах, где пули попали в дерево, пройдя сквозь плоть обоих мужчин.