В середине дня Инман и Визи набрели на только что срубленное дерево. Здоровенный гикори был свален параллельно той тропе, по которой они шли, а рядом с ним лежала длинная двуручная пила; ее лезвие было чистым от ржавчины и заботливо смазанным, а зубья блестели, как после недавнего затачивания.

– Ты глянь-ка, – сказал Визи, – кто-то пилу бросил. А ведь мне за нее хорошие денежки заплатить могут.

И он собрался было прихватить пилу с собой, но Инман сказал:

– Просто лесорубы поесть и передохнуть пошли. Наверняка они скоро вернутся – на этом гикори еще сучья обрубить нужно, да и ствол распилить.

– Ничего такого мне не известно, – тут же возразил Визи, – зато я знаю, что прямо на дороге чья-то пила валялась, а я ее нашел.

Визи поднял пилу, положил на плечо и пошел дальше. При каждом его шаге деревянные ручки на обоих концах пилы подпрыгивали, а длинное стальное полотнище звенело и вскрикивало, точно еврейская скрипка.

– Я ее первому же встречному запросто продам, – заявил Визи.

– Что-то ты уж больно свободно распоряжаешься чужими вещами. Интересно, как это согласуется с теми евангелическими Заветами, о которых ты говоришь в своих проповедях? – сказал Инман.

– Не заблуждайся! Насчет отношения к чужой собственности Господь тоже не слишком определенно высказывается. Да и уважения к ней особого не испытывает. И чуть ли не на каждом повороте указывает на какой-нибудь предрассудок. А уж как Он огонь и наводнения использует! Ты хоть когда-нибудь обращал на это внимание? Заметил в этом хотя бы намек на справедливость?

– Да нет. Пожалуй, не заметил.

– Вот именно! Так что тут я могу сказать только одно: тот, кто мечтает стать похожим на божество, не может слишком долго размышлять, кому конкретно принадлежит найденная им пила. Подобные вещи отвлекают от великой цели.

– Так ты, значит, о великой цели мечтаешь? – удивился Инман. И выразительно посмотрел на покрытую струпьями башку проповедника, на тонкий след от ножа у него под глазом, оставленный той чернокожей шлюхой-великаншей, и на здоровенный синяк, все еще хорошо заметный, который остался после того, как Инман врезал ему рукоятью револьвера на берегу Дип-Ривер. – Только такому, как ты, о великой цели и говорить. Тебе что, мало досталось? Хотя каждый из тех ударов, которые ты получил, был за дело.

– Я же не утверждаю, что это наказание получено мной незаслуженно, – сказал Визи. – Многих людей намного лучше меня наказывали куда более жестоко. А все же новые побои получать мне что-то не хочется.

Видимо, этот разговор навел Визи на мысль о возможном способе защиты, и он попросил:

– Дай-ка мне твой замечательный револьвер посмотреть?

– Не дам, – отрезал Инман.

– Да ладно тебе! Я же его не сломаю.

– Не дам.

– Мне просто хотелось проверить, достаточно ли он хорош для настоящего стрелка.

– Для тебя он точно слишком велик и тяжел, – сказал Инман. – Тебе нужен морской револьвер, поменьше, «кольт» или «стар». Эти тебе подойдут, их можно при случае быстро выхватить.

– Мне бы хоть свой обратно получить…

– Нет уж, твой останется у меня, пока наши с тобой пути окончательно не разойдутся, – сказал Инман.

– Но ведь это может произойти неожиданно, – возразил Визи, – и я тогда останусь совсем без оружия.

– Вот и хорошо – в мире для него и получше местечко найдется.

Вскоре они оказались под огромной белой акацией, наклонившейся над дорогой, и набили себе карманы длинными хрустящими стручками, поскольку иных запасов провизии у них не было, а потом на ходу лущили стручки ногтем большого пальца и выедали изнутри сладкую белую пульпу. Через некоторое время чуть в стороне от дороги они заметили какого-то странного человека, который, похоже, был полностью погружен в созерцание туши большого черного быка, лежавшей в излучине ручья. Заметив случайных прохожих, человек встрепенулся, окликнул их и спросил, не могут ли два таких ловких спортивных господина спуститься с дороги и немного ему помочь. Инман тут же стал спускаться. Визи, спрятав свою пилу на обочине, последовал за ним.

Некоторое время они постояли рядом с тем человеком, глядя на раздувшуюся тушу, которую ласково обегала вода. Над головой и задом быка висели тучи мух. Все трое мужчин стояли, скрестив руки на груди и потупившись – в позе рабочих, словно столкнулись с необходимостью выполнить такую задачу, которую им делать вовсе не хочется.

Незнакомца, пожалуй, еще трудно было назвать по-настоящему пожилым, однако он явно двигался в ту сторону и успел уже завести изрядный животик, а этим особи мужского пола у большей части млекопитающих – от человекообразной обезьяны до лошади – отличаются, достигнув верхнего порога своей зрелости. На нем была шляпа, реликтовое изделие из черной шерсти с высокой тульей, напоминавшее сахарную голову, и, хотя день был не такой уж холодный, он еще и уши постарался прикрыть, подвязав широкие поля шляпы кусочком сезаля, так что казалось, будто он надел чепец или капор. Из-под «чепца» выбивались пышные густые бакенбарды, почти скрывавшие его нижнюю челюсть, а из-под подвязанных полей шляпы поблескивали хищные темные глаза с набрякшими веками. Рот у него был маленький, круглый, чем-то напомнивший Инману рану в туше той невероятной мордастой рыбины, которую он видел однажды во время краткого перерыва в сражениях на берегу реки еще в самом начале войны.

К ближайшему дереву было прислонено однозарядное ружье десятого калибра. Ствол ружья выглядел так, словно от него отпилили изрядный кусок, стремясь сделать его более удобным и практичным, а также увеличить сектор обстрела. Но сделано все это было самым неподходящим инструментом, поэтому ствол был весь покрыт зазубринами и выглядел так, словно его по косой рубили топором.

– И как ты намерен его оттуда вытащить? – не выдержал Визи.

Человек ответил не сразу. Сперва, сложив большой и указательный пальцы наподобие пинцета, он выловил у себя в штанах некое крошечное существо, явно не дававшее его паху покоя, поднес его к глазам, внимательно рассмотрел, а потом с хрустом раздавил между двумя желтыми ногтями. Руки у него были крупные, и кожа на них как-то неприятно шелушилась, вся покрытая чешуйками цвета мела.

Этот бык, объяснил незнакомец, забрел сюда еще несколько дней назад и умер от какого-то неизвестного недуга. А поскольку эта ветка ручья является для его семьи главным источником питьевой воды, они обратили внимание, как изменился ее обычный вкус, да еще и отчетливый запах гнили появился, вот ему и пришлось отправиться вверх по течению на поиски причины столь резкого ухудшения воды. Затем он сказал, что у него есть хорошая крепкая веревка, и если они ему помогут, то втроем они вполне сумеют вытянуть мертвого быка из воды.

Инман посмотрел на незнакомца, на Визи, на вздымавшуюся горой бычью тушу и понял, что нужна по крайней мере упряжка ломовых лошадей, чтобы очистить русло ручья от этого.

– Мы, конечно, можем попробовать, – сказал он, – но бык все-таки чересчур велик. Лучше бы ты какой-нибудь другой способ придумал.

Но незнакомец, словно не слыша его слов, обвязал шею быка веревкой. Они дружно взялись, потянули, но туша не сдвинулась ни на дюйм.

– Тут рычаги нужны, – изрек незнакомец. – С помощью рычагов мы его точно передвинуть сумеем. Главное – подходящие жерди найти.

– Чего их искать, – сказал Визи, – мы и спилить подходящие деревца можем. У меня как раз пила имеется, а ты легко можешь ее у меня выкупить, если захочешь, когда мы со всем этим покончим. – И он бегом бросился наверх, к дороге, стараясь как можно больше срезать путь. Он вообще был возбужден, как мальчишка, который впервые работает наравне со взрослыми мужчинами.

Инман, считая идею Визи не самой удачной, уселся на поваленное дерево и с удовольствием наблюдал, как эти двое с совершенно неуместным энтузиазмом принялись за работу. Чем-то они напоминали ему армейских инженеров, которые вместе с помощниками и добровольцами взялись, скажем, за постройку моста, однако их трудовой энтузиазм оказался совершенно непропорционален ни их умению, ни реальной ценности того, над чем они трудятся, ни количеству затраченного труда, так что и конечный результат будет таков, что лучше бы им было за это дело вообще не браться.

Он продолжал сидеть и увидел, что Визи и тот человек уже спилили три толстых жерди, затем зашли в воду по щиколотку и набросали на дно крупных камней, чтобы те в дальнейшем служили для них точкой опоры. Они работали дружно и с прежним энтузиазмом, однако, когда они попытались перевернуть быка, им удалось лишь чуть-чуть поколебать его тушу, хоть они изо всех сил и налегали на ваги. В конце концов Инман не выдержал и присоединился к ним. Втроем им действительно удалось сдвинуть тушу с места. Проблема заключалась в том, что, даже погрузив свободные концы жердей в воду почти до упора, им удавалось приподнять быка не более чем на фут. На большее у них сил не хватало. А как только они отпускали свой конец ваги, бык плюхался обратно в воду.

– Я догадался, – сказал Визи. – Нужно его приподнять, потом ногами подпихнуть под него камни, а потом, имея более высокую точку опоры, снова его приподнять и добавить еще камней. И делать так, пока мы не сможем его перевернуть.

Инман прикинул на глаз расстояние от быка до сухой земли.

– Если нам удастся один раз его перевернуть, он все равно окажется в воде, – сказал он.

– Тогда давайте перевернем его два раза, – не растерялся Визи.

– Даже если нам удастся вытолкнуть эту тушу на берег, – сказал Инман, – она по-прежнему будет гнить, и вся мерзость из нее станет стекать в ручей.

– Так перевернем его трижды или сколько нужно! – Визи был явно в восторге от успешного применения рычагов и собственных инженерных находок.

Инман легко мог себе представить, как они возятся тут до темноты, ворочая тушу быка, подкладывая под нее камни и понемногу ее приподнимая. А ведь это потраченные зря часы, которые очень пригодились бы для хорошей ходьбы или доброго отдыха.

Инман подобрал брошенную на берегу ручья пилу, вернулся к туше быка и, приставив пилу к шее животного, велел:

– Эй, кто-нибудь, встаньте у второго конца!

Визи, явно разочарованный, лишь печально на него посмотрел, а вот незнакомец сразу все понял и взялся за ручку пилы. В несколько рывков они отделили голову от туши, затем, очень скоро, отрезали часть грудины вместе с передними ногами, а в следующий распил – заднюю часть спины и ноги от брюха. Из вскрытого брюха с силой взрыва вылетели наружу внутренности вместе с какой-то темной жидкостью и газами. Визи смотрел-смотрел, потом согнулся, и его вырвало прямо в воду. Комки сладкой ваты из стручков акации поплыли вниз по течению.

Незнакомец посмотрел на него и вдруг захохотал, словно все это на редкость удачная шутка.

– Слабый же у него желудок, – сказал он.

– Он пастырь, – пояснил Инман, – и то, чем он занимается, довольно далеко от наших сегодняшних деяний.

Наконец с распилом туши было покончено, и теперь повсюду валялись ее куски, которые трое мужчин старались отволочь повыше на берег и, главное, подальше от воды. Однако вода в ручье была по-прежнему красного цвета, что напомнило Инману тот ручей под Шарпсбергом, и он сказал:

– Я бы посоветовал не пить эту воду еще хотя бы несколько дней.

– Да, – согласился незнакомец, – пожалуй, и впрямь не стоит.

Потом они с Инманом тщательно вымыли руки в чистой воде выше по течению, даже песком их оттерли, и незнакомец предложил:

– А пойдемте к нам ужинать. У нас и сеновал имеется, там можно отлично выспаться.

– Хорошо, но для начала избавь нас от этой пилы, – сказал Инман.

– Я хочу за нее два североамериканских доллара. Или пятьдесят в местных деньгах, – мгновенно оживившись, вставил Визи.

– Забирай, – сказал Инман. – Никакой платы не нужно.

Незнакомец тут же подхватил пилу и пристроил на плечо так, чтобы оба ее конца были максимально уравновешены, а в свободную руку взял свой изуродованный обрез. Инман и Визи двинулись за ним следом. Дорога в точности повторяла изгибы речного русла. Настроение у незнакомца явно улучшилось после того, как им удалось весьма нестандартным образом удалить разлагающуюся тушу быка из единственного здесь источника питьевой воды. Они прошли совсем немного, когда незнакомец вдруг остановился, почесал пальцем нос, подмигнул и подошел к большому дубу. В стволе дерева примерно на уровне глаз человека было дупло. Незнакомец пошарил в дупле и вытащил заткнутую пробкой коричневую бутылку.

– У меня еще много таких поблизости запрятано, чтобы в любой момент, как только мне выпить захочется, было бы легко это сделать, – сказал он.

Они уселись под дубом, опершись о его ствол, и пустили бутылку по кругу. Незнакомец сообщил, что его зовут Джуниор, и рассказал, что в молодости немало странствовал в тех местах, что славятся петушиными боями. Особенно интересной была история об одном особенно крупном бойцовом петухе, вся жизнь которого была посвящена сражениям и любви. Он покрывал буквально каждую увиденную курицу и побивал любого соперника. Это продолжалось не один год. О его впечатляющих победах слагались легенды. Петух был великим стратегом: например, когда он чувствовал, что ему определенно грозит поражение, то взлетал на потолочную балку амбара, где проходил бой, и выжидал там, пока зрители не начинали насмехаться над его «позорным бегством», а когда веселье достигало зенита, он камнем падал с высоты на торжествующего противника, и вскоре на земле оставалась лишь яркая кучка окровавленных перьев.

Во время этих странствий женщины сами так и бросались на Джуниора с таким же энтузиазмом, как тот бойцовый петух – на своего противника. Особенно ему припомнилась одна; это была замужняя женщина, и ее муж пригласил Джуниора пожить у них несколько дней между петушиными боями. Она сразу обратила на него внимание и пользовалась каждой возможностью, чтобы оказаться к нему поближе. Однажды, когда ее муж отправился распахивать поле, она подошла к колодцу, чтобы набрать воды, и наклонилась, вытаскивая ведро, а Джуниор, не растерявшись, зашел сзади и задрал ей юбку чуть ли не на голову. Под юбкой у нее совсем ничего не оказалось, и, мало того, она еще и задницу свою поудобней подставила, даже на цыпочки встала. Естественно, прямо там, над колодцем, он ее и поимел. Это заняло совсем немного времени – ровно столько, сколько ей понадобилось, чтобы вытащить ведро воды. А потом он сунул под мышку своего великолепного петуха и пошел прочь. Закончив эту историю, он заверил Инмана и Визи, что таких вот удивительных и приятных происшествий в его прежней жизни было немало.

– Мне много раз сливки снимать доводилось, – так он завершил свой рассказ.

Визи нашел эту историю восхитительной – алкоголь уже успел ударить ему в голову, тем более на пустой желудок, – и все вопил, что вот, мол, это и есть по-настоящему счастливая жизнь для настоящего мужчины.

– И я бы мечтал жить, как бойцовый петух! – воскликнул он с явной завистью.

Джуниор выразил с ним полное согласие и сказал, что бродячая жизнь ему очень нравилась, а всякие неприятности у него начались, когда он женился и осел на одном месте. Буквально года через три его жена родила чернокожего ребенка, однако отца ребенка назвать не пожелала, отказывая Джуниору в законном праве на месть. Он попытался было с ней развестись, но судья отказал ему в разводе на том основании, что он, Джуниор, еще до женитьбы на ней отлично знал, какая она шлюха.

Через какое-то время его жена привела в дом двух своих сестер и заявила, что они теперь будут жить с ними вместе. Вскоре Джуниор понял, что сестрицы ничуть не уступают в распутстве его супруге. Потом одна из сестер родила мальчиков‐близнецов какой-то совершенно неопределимой расы, и хотя теперь эти мальчики уже подросли (Джуниор так и не сумел хотя бы приблизительно назвать их возраст), растили их, точно пару поросят: ни мать, ни тетки даже имена им дать не потрудились и обращались к ним примерно так: «Эй, ты!» или «Вон тот пусть подойдет!» – а могли и просто пальцем ткнуть.

Джуниор утверждал, что в целом брачный опыт убедил его, что жениться следовало на девочке лет тринадцати, а потом уж самому воспитать ее по своему вкусу. Тогда как теперь ему частенько приходится лежать ночью без сна и думать о том, что отныне вся его краткая жизнь до самой смерти будет окутана мраком, а единственный выход – перерезать всем этим бабам глотки, пока они спят, а потом стрельнуть из обреза себе в башку или же попытаться скрыться в лесах, где на него вскоре устроят охоту с собаками да и затравят, как енота.

Эти заявления несколько снизили восторги Визи, а еще через мгновение Джуниор, сунув бутылку на прежнее место, в дупло, закинул на плечо пилу и повел их куда-то по дороге. Миновав пару поворотов, они увидели его дом, стоявший чуть ниже дороги во влажной болотистой низине. Дом был большой, но отчаянно нуждался в ремонте: стены обшарпанные, один угол кладки из плоских речных камней, служившей фундаментом, обвалился, и в результате дом так покосился, словно собрался и вовсе уйти под землю.

Двор был заставлен пирамидальными клетками для бойцовых петухов, сплетенных из неочищенных от коры веток, которые были скреплены между собой тонкими побегами жимолости. В клетках сидели яркие птицы, сквозь щели холодно и гневно поблескивали их глаза, и было совершенно очевидно, что эти петухи воспринимают окружающий мир всего лишь как некое ристалище, дающее им возможность схватки с противником. Над каминной трубой вилась тонкая струйка белого дыма, а из какого-то другого источника огня, расположенного за домом, вздымался в небо столб черного дыма.

Когда они, сойдя с дороги, стали спускаться в низину, к дому, из-под крыльца выскочила трехпалая пятнистая собака, вроде бы терьер, и понеслась, буквально стелясь по земле и не издавая ни звука, прямо к Инману. Он давно уже понял, что безмолвной собаки следует опасаться куда больше, чем лающей, так что, прежде чем пес успел в него вцепиться, отшвырнул его, ударив носком сапога под нижнюю челюсть. Пес рухнул на землю и лежал без движения.

Инман растерянно посмотрел на Джуниора и спросил:

– А что мне было делать?

– Не все, на кого собаки лают да бросаются, являются ворами, – заметил Визи.

А Джуниор, не отвечая, стоял и смотрел на пса.

Тот вскоре поднялся и, слегка пошатываясь на трех лапах и выписывая неровные галсы, вернулся на свое место под крыльцом.

– Хорошо, что он жив остался, – выдохнул Инман.

– Да плевать, пусть бы даже и подох, – откликнулся Джуниор.

Они прошли в дом – сперва на кухню, затем в столовую, где Джуниор немедленно двинулся к буфету и извлек оттуда точно такую же бутылку и три оловянных кружки. Пол в комнате был наклонный, как аппарель, и, когда Инман попытался сесть на стул, ему пришлось изо всех сил упереться ногами в пол, чтобы не соскользнуть с сиденья под воздействием силы тяжести, тянувшей его к осевшей стене. В том углу, где был камин, было устроено спальное ложе, и Инман обратил внимание на то, что хозяева, не предприняв ни малейшей попытки как-то выровнять пол, просто развернули кровать так, чтобы изголовье было повыше.

На стенах висели картинки, вырезанные из книг и газет, но некоторые были повешены параллельно косому полу, а некоторые – каким-то загадочным образом, возможно, в соответствии с настроением. В камине еще тлел огонь, и на углях стоял ящик-духовка для жарки мяса, источая сильный аромат. Очаг тоже находился под таким углом к земной поверхности, что дым, поднимаясь, отражался от боковой стенки, прежде чем направиться в дымоход и наружу.

Похоже, при строительстве этого дома были нарушены все обычные способы определения угла наклона с помощью отвеса, а теперь дом перекосило настолько, что даже налить виски в кружку оказалось делом непростым, и когда Инман попробовал это сделать, то с первого раза здорово промахнулся и не только не попал в кружку, но и облил себе носки сапог. Ему лишь потом удалось найти для себя правильную позу, способную придать льющейся жидкости нужное направление. Успешно наполнив кружку, он попытался поставить ее на стол и лишь тогда заметил, что возле каждого сидящего за столом столешница украшена прибитыми к ней березовыми планками – по всей видимости, для того, чтобы тарелки и стаканы не соскальзывали на более низкий край стола.

Визи поднялся из-за стола, обошел его кругом, понемногу прихлебывая из своей кружки, внимательно осмотрел помещение, то вздымавшееся горбом, то образующее покатую горку, и с энтузиазмом изрек:

– Можно было бы подвести под нижний край дома ваги и запросто выправить этот уклон.

Видимо, тема рычагов была в основе всего технического мышления Визи; возможно, он полагал, что с помощью этого механизма можно решить любые задачи и выбраться даже из самой запутанной ситуации. Подсунешь вагу под любую вещь, размещенную неправильно, и она сразу обретет нужное положение, полностью соответствующее законам окружающего мира.

– Я подумывал о том, чтобы приподнять дом вагами, – сказал Джуниор, – но он существует в таком виде столько лет, что мы уже к этому наклону привыкли и вполне с ним освоились. Всем покажется даже странным, если в доме вообще никакого наклона не будет.

Они все продолжали пить, и алкоголь делал свое дело – Инман почувствовал, что здорово захмелел, ведь со вчерашнего жалкого ужина он почти ничего не ел, кроме тех стручков. У Визи желудок и вовсе был пуст, и на него алкоголь подействовал еще сильнее: он сидел, странным образом нахохлившись, и неотрывно смотрел в свою кружку.

Через какое-то время в дом вошла девочка лет восьми или десяти. Изящный хрупкий ребенок с тонкими ручками и ножками и кожей цвета густых сливок. Ее каштановые волосы легкими завитками падали ниже плеч. Инману редко доводилось видеть более хорошенького ребенка.

– А мама твоя здесь? – спросил Джуниор.

– Ага, – кивнула девочка.

– И где же она?

– Там, за домом. Только что была.

Визи, с трудом оторвав взгляд от своей кружки, внимательно посмотрел на девочку и сказал Джуниору:

– Я немало видел и белых детей, у которых кожа была куда темней, чем у нее. Она у тебя кто? Окторонка? Или у нее доля негритянской крови даже меньше одной восьмой?

– Окторонка, квартеронка – какая разница. Она ниггеронка – только это я в ней и вижу, – презрительно бросил Джуниор.

А Визи вдруг встал из-за стола и, пошатываясь, двинулся к кровати. Потом лег и моментально отключился.

– Как тебя зовут? – спросил Инман у девочки.

– Лула, – сказала она.

– Нет, не так, – возразил Джуниор и гневно на нее посмотрел: – Скажи, как полагается!

– А мама говорит, что Лула, – уперлась девочка.

– Но ведь тебя совсем по-другому зовут! Такое имя надо было твоей маме дать по тому борделю, из которого она вышла. А тут имена даю я. Твое имя Честити[21].

– А по-моему, оба имени очень хорошие, – сказал Инман.

– Нет, – возразил Джуниор. – Я дал ей такое имя, чтобы то, другое, как бы скрылось в тени и не напоминало мне, какая она шлюха, ее мать.

Одним глотком он допил остававшееся у него в кружке пойло, бросил Инману: «Пошли!» – и даже не оглянулся, чтобы проверить, следует ли он за ним. Когда они вышли на переднюю веранду, Джуниор уселся в кресло-качалку, а Инман спустился во двор и, задрав голову, посмотрел в небо. Близился вечер, и неяркие солнечные лучи падали косо, а над восточным краем небес уже взошел месяц и зажгла свой маяк Венера. Воздух был сух, но здесь, в низине, по-прежнему ощущалась некая промозглость. Инман глубоко вздохнул, и проникновение в грудь холодного воздуха, а также растворенные в нем запахи напомнили ему о том, что осень все-таки его настигла. А это значит, что колесо времени повернулось еще на одно годичное деление.

– Лайла! – окликнул кого-то Джуниор.

Не прошло и минуты, как из-за угла дома с вопросительным выражением на лице выглянула молодая женщина. Она подошла к крыльцу и уселась на ступеньку ровно между Инманом и Джуниором, высоко задрав колени и с неприкрытым любопытством, критически рассматривая гостя. Она была светловолосая, широкобедрая, ситцевое платьице на ней было таким тонким и выцветшим от бесчисленных стирок, что сквозь него можно было, казалось, разглядеть даже текстуру ее кожи. На ткани платья явно когда-то имелся набивной рисунок в виде мелких цветочков, однако он настолько выгорел и вылинял, что воспринимался теперь скорее как бледные каракули на пергаменте, принадлежащие языку с вертикальной письменностью.

Девушка была во всех отношениях кругленькая, а сидела так, что из-под задравшегося подола была видна нижняя часть ее бледных, тоже округлых, бедер. Глаза у нее были бледно-голубые, как цветы колокольчика. Волосы она явно давно не расчесывала. Босые ноги были все исцарапаны шиповником, и было в ней что-то явно свидетельствовавшее о ее необычности, даже чудаковатости. Инман даже поймал себя на том, что невольно пересчитывает испачканные в земле пальцы на маленькой округлой стопе, проверяя, получится ли мистическое число «пять». Джуниор вытащил из кармана трубку, сделанную из кукурузной кочерыжки, зато с глиняным мундштуком, и большой, какой-то помятый кисет с табаком. Набил трубку, сунул мундштук в рот и, передавая кисет Инману, сказал:

– Это бычья мошонка! Разве человек может сделать кисет лучше, чем Господь Бог? Такие вещи – это нам испытание божье; это Он нас так проверяет, сумеем ли мы правильно распорядиться Его дарами или же станем остерегаться покровительства и будем искать улучшений с помощью своих слабых сил и возможностей.

Затем он приказал Лайле:

– Свет!

Она с явным раздражением вскочила, одернула платье, сходила в дом и вернулась с зажженной коптилкой. Наклонившись, она вставила коптилку в светильник, весьма выразительно повернувшись к Инману задом. Тонкая ткань платья забилась у нее в щель между ягодицами, а на бедрах натянулась так туго, что были видны впадинки на внешних сторонах ее тугих ляжек и треугольная ямочка в том месте, где позвоночник соединяется с тазовыми костями. Перед Инманом как на ладони была анатомия всей нижней части ее тела, и ему вдруг показалось, что он лицом к лицу столкнулся с неким чужеродным существом, хотя, может, не таким уж недружелюбным.

Лайла вдруг дернулась и жалобно пискнула, точно кролик, угодивший в когти филину, и Инман сумел заметить, как Джуниор убрал от ее груди руку со сложенными как пинцет пальцами.

– Джуниор, черт тебя побери! – крикнула она и снова уселась на ступеньку, крепко прижав к груди согнутую руку. Джуниор не ответил, преспокойно продолжая курить. Через некоторое время Лайла убрала руку, и Инман заметил у нее на груди небольшой черный кровоподтек, видный даже сквозь ткань платья.

– Пусть эти суки вас накормят, а я схожу на нижнее пастбище, мне там одну кобылу нужно проверить, – сказал Джуниор и встал. Затем подошел к краю веранды, покопался у себя в штанах, помочился, пустив мощную струю на куст калины, поправил штаны, спустился во двор и пошел куда-то по окутанной вечерней дымкой дороге, не выпуская изо рта трубку и что-то напевая. Смысл слов, которые Инману удалось расслышать, был примерно таков: «Господь Ною в небе радугу показал, значит, в другой раз будет не потоп, а пожар».

А Инман следом за Лайлой обошел дом вокруг и оказался на заднем дворе, являвшим собой некое пространство утоптанной земли, со всех сторон окруженное хозяйственными постройками: коптильней, кладовой, холодной кладовой, курятником и амбаром. В центре двора горел мощный костер из распиленных стволов, так что языки пламени вздымались в человеческий рост, а искры от костра и вовсе взлетали в неведомую высь. Сумерки постепенно сгущались, и на опушке леса за заросшим сорняками огородом, где росла кукуруза и бобы, уже протянулись черные тени. Рядом был еще один огород, опоясанный частоколом с насаженными на острые концы кольев мертвыми воронами в разной степени разложения. Желтое пламя костра, пробиваясь сквозь тьму, отбрасывало на некрашеные стены хозяйственных построек длинные хрупкие тени. Над головой вздымался серебристый купол небес, но звезд пока видно не было.

– Эй! – окликнула кого-то Лайла, и из коптильни появились две бледные особы женского пола, явно ее сестры. Они были настолько похожи и на нее, и друг на друга, что их вполне можно было принять за тройняшек. Затем из холодной кладовой вынырнула пара темноволосых мальчиков. И когда все они собрались у костра, Лайла спросила:

– Ну что, ужин готов?

Почему-то ей никто не ответил, зато одна из сестер, сунув грязный указательный палец в петлю на горлышке глиняного кувшина, заткнутого пробкой, подняла его с земли, пристроила на сгиб руки, сделала большой звучный глоток и пустила кувшин по кругу. Когда он достиг Инмана, тот был почти уверен, что там окажется какое-нибудь вонючее домашнее пиво, но ничего подобного – вкус и аромат предложенного напитка оказались довольно приятными и абсолютно ему не знакомыми. Во всяком случае, они ничем не напоминали ни один из известных Инману крепких напитков. Содержимое кувшина обладало густым, каким-то землистым вкусом, в котором чувствовались яркие нотки чего-то вроде вытяжки из древесного гриба и желез неведомых животных. Видимо, секрет, вырабатываемый этими железами, обладал такими целебными свойствами, о которых известно очень и очень немногим. Кувшин обошел всех по кругу не один раз. После чего одна из сестриц подошла к костру совсем близко, повернулась к нему задом, задрала подол платья, наклонилась и некоторое время стояла так, грея у огня собственную задницу. При этом она буквально не сводила с Инмана своих голубых глаз, в которых светилось явное наслаждение. Ее округлые полные груди свисали в вырезе платья, мерно покачиваясь и словно надеясь прорвать тонкую ткань и вырваться на свободу. «Куда я попал? – думал Инман. – Что это за дом такой – одни сплошные шлюхи!»

Третья сестрица минутку постояла, зажимая ладонью причинное место и глядя куда-то за кукурузное поле, потом ринулась в коптильню, принесла оттуда грабли с деревянными зубьями и принялась выгребать из золы на краях костра запеченные и уже слегка обуглившиеся кукурузные початки. Этим тут же заинтересовались мальчишки. Они как завороженные смотрели, как она переворачивает початки, а потом один подошел к собранным в кучку початкам и сказал странно ровным голосом: «Американская клецка[22]».

Инман знал это прозвище, но во всем остальном мальчики показались ему чокнутыми. В свете костра было видно, что у обоих странные пустые глаза, да и по двору они передвигались с абсолютно отсутствующим видом, как призраки, не произнося ни слова. Хотя то, как они вышагивали внутри яркого светового круга, было, пожалуй, похоже на некий ритуальный танец, имеющий вполне определенный рисунок, который им надо было исполнить на этом утрамбованном бесконечным шарканьем босых ног кусочке земли. Когда Инман попытался заговорить с мальчишками, те не только ему не ответили, но даже и глаз в его сторону не скосили, ничем не обозначив, что хотя бы расслышали, что он им говорит, и в итоге он решил: те два слова, которые произнес у костра тот мальчик, составляют, видимо, большую часть их словарного запаса.

Сестры очистили початки от листовой обертки – в холодном воздухе над ними так и вились клубы пара – и, покончив с этим, извлекли из-под слоя золы шесть темных хлебов, причем каждый был сформован в виде этакого большеголового гомункулуса с детально вылепленным и раздувшимся от жара детородным органом, перпендикулярно торчавшим над животом. Листовую обертку девушки побросали в огонь, и она тут же вспыхнула и сгорела.

– Мы ведь знали, что ты придешь, – сказала Лайла.

А ее сестры выдали каждому из мальчиков по хлебному «гомункулусу», и те принялись с жадностью есть, запихивая в рот куски размером с кулак. Перекусив, они опять принялись бродить по тем же сложным линиям, которые были ими же протоптаны на грязной площадке двора. Инман наблюдал за ними, пытаясь понять, какому все-таки рисунку они следуют, очертания какого существа пытаются воссоздать этим монотонным вышагиванием. Это вполне мог быть некий тайный знак, пропускать который ему не следовало. Однако надолго его не хватило. Он никак не мог отыскать хоть какой-то смысл в тех следах, которые мальчишки оставляли на земле.

Младшие сестры, прихватив четыре оставшихся хлеба, пошли в дом, а Лайла подошла к Инману, положила руку ему на плечо и сказала:

– Надо же, какой ты крупный мужчина!

Он не сумел догадаться, как в таких случаях полагается отвечать, и решил промолчать. Он скинул с себя заплечные мешки, в которых, кстати, была и вся его наличность, и револьвер «лё-ма», и положил на землю к своим ногам. Ночь уже полностью захватила власть, все вокруг погрузив во тьму, и было видно лишь, как где-то – видимо, на склоне горы – мерцает и неровно, как-то неубедительно движется между деревьями желтый огонек, то расплывчатый, словно окруженный сияющим ореолом, то представляющийся очень конкретной яркой точкой. Огонек этот показался Ингману очень странным, ему даже показалось, что у него нет никакого конкретного источника, ни природного, ни искусственного, и это просто видение, следствие определенных нарушений в работе его собственного мозга.

– Что это? – спросил он, и Лайла, проследив за движением огонька, сказала:

– Да так, ничего особенного. Сегодня он еще маленький, а иногда бывает огромным, как луна. А появляется он потому, что там на горе, когда я была еще совсем юной девушкой, Джуниор убил какого-то человека и его собаку. Отрубил им обоим головы колуном для дров и посадил на здоровенный пень от срубленного гикори. Мы все ходили смотреть. У того человека лицо стало почти черным, как у негра, а в глазах у него застыло какое-то смешное выражение. Вот с тех пор ночью там и появляется этот огонек. Он вроде бы движется туда-сюда по склону, да только если бы ты прямо сейчас туда поднялся, то, может, ничего бы и не увидел. Хотя, может, и почувствовал бы, как что-то трется в темноте о твои ноги, похожее на старую высохшую телячью шкуру.

– А почему он того человека убил? – спросил Инман.

– Так он никому и не стал ничего объяснять. Он ведь у нас гневливый и на руку скор, сразу в драку лезет. Он и мать свою родную пристрелил – говорил, она, мол, фартуком своим закрылась, вот он ее за лебедя и принял.

– Я что-то не заметил, чтобы здесь много лебедей водилось.

– Да нет, сколько-то есть.

Огонек на холме стал более резким, каким-то синеватым, и двигался теперь с большей скоростью, так и мелькая среди деревьев. А потом вдруг разом потух.

– А что, по-твоему, этот свет из себя представляет? – спросил Инман.

– Так ведь Господь ясно сказал в Своей Библии, что у мертвых в голове ни одной мысли нет. От них все мысли разбегаются. Так что вряд ли этот огонь связан с тем несчастным, которого Джуниор обезглавил. Так что, по-моему, правы здешние старики, когда рассказывают, что иногда у собак-духов в голове как бы фонарь зажигается. Хотя, может, это и ерунда. Но старики утверждают, что раньше духи тут вообще куда чаще появлялись.

Лайла долго и внимательно смотрела на Инмана, потом погладила его по руке и сказала:

– А ты, я так думаю, под черным флагом странствуешь?

– Ни под каким флагом я не странствую, – ответил он.

Одна из сестер крикнула с заднего крыльца:

– Есть идите!

Инман отнес свой вещевой мешок на веранду, и Лайла сняла с его плеч лямки мешка, высвободила его руки и положила лямки на пол рядом с самим мешком. Инман смотрел, как она это делает, и думал: «Наверное, так делать – ошибка», но так и не смог приказать своим мыслям разобраться, что же из этого может выйти.

Как только Лайла вслед за сестрой исчезла в доме, он быстро поднял свой мешок и засунул его глубоко под кучу хвороста, сложенного на крыльце, а затем и сам прошел в дом, который теперь непостижимым образом показался ему гораздо просторней, чем в первый раз. Сестры провели его по коридору, обитому некрашеной вагонкой и похожему на аппарель, так что у него даже возникало ощущение, что ноги вот-вот сами собой поспешат вниз. В полутьме дом был похож на огромный лабиринт коридоров и проходов, поделенный на множество крошечных комнат, так что буквально в каждой стене было по нескольку дверей. Причем, вопреки всякой логике, почти все комнатки были проходными, так что чуть ли не в каждой стене была дверь, через которую можно было попасть в следующее помещение. Но вскоре Лайла все же привела Инмана в ту же гостиную со скошенным полом, где, как оказалось, был уже накрыт стол, кое-как подпертый с одной стороны, и где в углу за камином по-прежнему мертвым сном спал Визи.

На столе коптила лампа, и ее слабый свет метался по стенам, по полу, по накрытому скатертью столу, как мечутся отблески солнечных лучей по дну ручья. Лайла усадила Инмана во главе стола и повязала ему на шею клетчатую салфетку. В центре стола лежал один из тех странных хлебов, которые девушки извлекли из золы. Хлеб был завернут в такую же клетчатую салфетку.

Одна из сестер вытащила из камина деревянное блюдо с огромным куском мяса – то ли частью задней ноги, то ли лопатки, – плавающим в вытопленном прозрачном жире. Инман даже не сумел сразу определить, чье это мясо. Сустав казался слишком крупным для свиньи, но, пожалуй, маловат для коровы. Но это был цельный сустав, с головкой и суставной сумкой, и мякоти на нем имелось порядочно. Мясо пронизывали белые нити сухожилий и связок. Девушка поставила блюдо перед Инманом, поправив мясо перевернутой шумовкой, чтоб было покрасивей. На столе перед собой он обнаружил покрытый ржавчиной нож, но вилки не было, и он вопросительно посмотрел на Лайлу.

– У нас ни одной вилки нет, мы мясо так едим, – сказала она.

Инман левой рукой ухватился за кость и попытался отрезать кусок мяса, но перепилить сустав не сумел.

Все три девицы собрались вокруг стола и с любопытством наблюдали за его действиями. От них исходил странный животный запах, похожий на тот, что поднимается над влажными зарослями молочая, и перекрывавший даже те загадочные ароматы, которые испускал кусок неведомо чьего мяса. Лайла, пристроившись рядом с Инманом, терлась своим мягким животом о его обнаженную по локоть руку, а потом приподнялась на цыпочки, и он почувствовал сквозь тонкую ткань даже волосы у нее на лобке.

– Ты такой красавчик, – тихонько приговаривала она. – Спорить готова, ты женщин притягиваешь, как собачья шерсть молнии.

Одна из сестер, глянув на Инмана, заметила:

– И я бы не возражала, если б он меня обнял покрепче. Даже заворчала бы, как собака.

Лайла тут же осадила ее:

– Не трожь, это мое! А ты можешь на него только смотреть и одной рукой свои желания загребать, а другой – собственное дерьмо, и еще неизвестно, какая первой наполнится.

А Инмана вдруг охватила усталость и какая-то странная немота. Он все еще упорно пилил сустав неведомого животного, но и руки у него как-то вдруг отяжелели, и показалось, будто от горящей лампы исходят пронизывающие мрак странные лучи. Ему вспомнился тот кувшин, из которого он вместе со всеми пил какое-то незнакомое питье, и впервые задумался: что же это была за отрава?

А Лайла, взяв его перепачканную жиром левую руку, которой он придерживал кость, сунула ее себе под юбку, проведя ею вдоль всего бедра, чтобы он понял, что на ней нет нижнего белья.

– Давайте-ка все отсюда, – велела она сестрам, и те послушно направились к выходу, но одна в дверях все же оглянулась и сказала:

– Ну и правильно говорит наш священник: вся твоя вера на неуемной похоти основана.

Лайла сдвинула блюдо с мясом на дальний, высокий, край стола, но нечаянно задела большим пальцем шумовку, разлив уже подернувшуюся серой пленкой подливу. Отвратительный жирный ручеек тут же устремился вниз по склону и закапал с нижнего края столешницы. Лайла еще некоторое время крутилась возле стола, выбирая наиболее удобную позицию, и в итоге уселась на стол лицом к Инману и как бы обняла его ногами с обеих сторон, пристроив босые ступни на подлокотники стула, бесстыдно задрав подол платья и для удобства отклонившись назад.

– А как тебе такое угощение? – спросила она. – Нравится?

«Да ничуть мне все это не нравится!» – со злостью думал Инман, но по-прежнему был не в состоянии управлять ни собственной речью, ни самим собой, чувствуя себя настолько безвольным и обессилевшим, словно его заколдовали. На бледном бедре Лайлы поблескивал жирный отпечаток его собственной руки, перепачканной мясным соком, а дальше виднелась зияющая щель, показавшаяся ему необычайно привлекательной, хотя он отлично понимал, что на самом деле это всего лишь складки плоти.

– Угощайся, – пригласила Лайла и, двинув плечами, высвободила из платья верхнюю часть тела. Наружу вывалились ее груди с бледными сосками величиной с горлышко височной бутылки. Она наклонилась и спрятала голову Инмана в ущелье между своими пышными грудями.

И в тот же миг дверь распахнулась, и на пороге возник Джуниор с дымящейся коптилкой в одной руке и обрезом десятого калибра в другой.

– Какого черта тут происходит? – рявкнул он.

Инман выпрямился, но не встал и смотрел прямо на Джуниора, который, прицелившись в него, взводил остроконечный спусковой крючок, длинный, как ухо мула. Черное отверстие на конце обрезанного ствола казалось огромным. Выстрел из этой штуковины проделает в стене дома здоровенную дыру, подумал Инман. Тем временем Лайла, поспешно скатившись со стола, одергивала на себе платье, стараясь прикрыть наготу.

«На редкость гнусная дыра, в такой и умереть-то противно», – думал Инман.

Последовала длительная пауза. Джуниор стоял, цыкая глазным зубом и о чем-то глубоко задумавшись, а потом изрек:

– Вот сейчас ты и узнаешь, что нечего искать утешения в Галааде.

Инман продолжал сидеть за столом и, глядя на обрез в руках Джуниора, думал: «Тут просто так не вывернешься. Как же лучше поступить?» Но никак не мог прийти к конкретному решению, по-прежнему чувствуя себя странно застывшим, словно окаменевшим. Он посмотрел на свои руки, мертво лежавшие перед ним на скатерти, и совершенно не к месту подумал: «А ведь мои руки становятся все больше похожи на отцовские, хотя еще совсем недавно ничем их не напоминали…»

– Единственное, что могло бы как-то меня устроить, – сказал Джуниор, – это свадьба, причем в самое ближайшее время. Выбирай: либо свадьба, либо я тебя прикончу.

– Отлично! – вырвалось у Лайлы.

– Погоди, – сказал Инман.

– Погодить? – переспросил Джуниор. – Слишком поздно годить.

Он посмотрел в ту сторону, где за камином спал Визи, и велел Лайле:

– Иди, разбуди его.

– Погоди, – снова сказал Инман, но дальше предложение не клеилось. Разум отказывался ему служить. Мысли не желали обретать хотя бы относительный порядок или разумные пропорции, и он снова задал себе вопрос: «А что же все-таки было в том кувшине, из которого мы пили во дворе у костра?»

Лайла пошла будить Визи и, склонившись над ним, долго трясла его за плечо, пока он не очнулся ото сна, первым делом, разумеется, увидев прямо перед носом ее болтающиеся груди. Он просиял – видно, решил, что проснулся в новом чудесном мире, – и только тут заметил направленное на него дуло обреза.

– А теперь ступай и приведи всех остальных, – велел Джуниор Лайле, предварительно влепив ей звонкую пощечину. Прижимая руку к пламенеющему пятну на щеке, она опрометью бросилась из комнаты.

– Есть для вас и еще кое-какие новости, – сказал Джуниор, обращаясь к Инману. – Встань да сам посмотри.

Инман встал, чувствуя, что ноги совершенно его не держат. А Джуниор, обойдя стол и держа Инмана на мушке, подошел к Визи, взял его за воротник, рывком поставил на ноги, а затем медленно проволок через всю комнату, в результате чего Визи был вынужден идти на цыпочках, и казалось, будто он что-то вынюхивает. Поставив Визи рядом с Инманом, Джуниор несильно толкнул Инмана в зад изуродованным стволом обреза и сказал:

– А теперь оба полюбуйтесь, кого я привел.

Инман, заставив себя совершить некое замедленное движение – ему казалось, что он без малейших усилий плывет под водой, – повернулся и посмотрел на дорогу. Там в темноте мелькали какие-то неясные фигуры, чувствовалось движение, затем он услышал, как фыркнула лошадь, как кто-то кашлянул, а по камням простучали лошадиные копыта. Чуть погодя вспыхнул свет – кто-то зажег фонарь, потом еще один, – и в слепящем желтом свете Инман узнал тот самый отряд местной обороны под предводительством Тига. За ними на дороге, теряясь во мраке, виднелась целая толпа понурых мужчин в кандалах.

– Ты не первый, кого мне в эту ловушку заманить удалось, – сказал Инману Джуниор. – Мне за каждого задержанного дезертира по пять долларов платят.

Один из всадников крикнул ему:

– Ну, так мы едем или что?

Однако они не уехали и час спустя. Связав Инману и Визи руки, они привязали их общей веревкой к остальным пленникам и заставили всех буквально прижаться к стене коптильни. Связанные люди устало молчали и передвигались с живостью трупов на параде Смерти. Шаркая ногами, понурые, с пустыми глазами, они были настолько утомлены и измучены своим недавним прошлым – ролью солдат, беглецов, пленников, – что стоило им прислониться к чему-то спиной, и они моментально погружались в сон и спали, открыв рот, но не издавая ни храпа, ни стона и даже не вздрагивая. Инман и Визи, впрочем, провели эту ночь без сна и лишь время от времени испытывали на прочность веревку, которой были связаны их руки, словно надеялись, что в какой-то момент она даст слабину.

Ополченцы развели костер такой высоты, что он доставал до свесов крыши; сполохи света и уродливые тени метались по стенам хозяйственных построек. Свет костра затмевал свет звезд, искры столбом взлетали вверх и исчезали во мраке; Инману даже показалось, что звезды раздумали светить и, собравшись на совет, решили бежать отсюда и впредь дарить свой свет какому-нибудь иному, более сердечному миру. Вдали на склоне холма, точно маяк, мелькал меж деревьями оранжевый огонек собаки-призрака, похожий на светящуюся тыкву в праздник Хеллоуина. Инман отвернулся от горы и стал смотреть на костер. Темные фигуры то и дело мелькали на фоне огня, а потом один из ополченцев принес скрипку и стал пощипывать струны, настраивая инструмент. Через некоторое время, удовлетворившись, он ударил смычком по струнам и заиграл какой-то простенький и довольно монотонный мотивчик, который, как оказалось, имел композицию рондо, а потому был одинаково пригоден и для танцев, и – особенно если повторять его достаточно долго – для погружения человека в дремоту. Ополченцы, силуэты которых по-прежнему виднелись у костра, стали пританцовывать, хлопая себя по ляжкам и прихлебывая спиртное из кувшинов и фляжек. А потом и вовсе встали в круг и долго плясали вокруг костра; порой, правда, кое-кто выходил из круга и уединялся с Лайлой или с одной из ее сестер, да и во время танца хватало самых различных проявлений откровенной похоти.

– Да это место ничем не отличается от дома терпимости, – заметил Визи. – Только тут денег за услуги не берут!

Те из мужчин, что не были непосредственно заняты с Лайлой или ее сестрами, танцевали одни. Они все ходили и ходили по кругу, подергиваясь, подпрыгивая и наклоняясь, словно собрались бодаться, а потом отступали назад, высоко поднимая колени, и то опускали голову, изучая собственные ступни, то задирали ее, глядя в мрачные небеса. Время от времени и, возможно, под воздействием того таинственного пойла или одуряюще однообразной мелодии, кто-то вдруг издавал пронзительный вопль, словно его пырнули ножом.

Они танцевали до полного изнеможения, а потом все разом остановились, утирая пот и отдуваясь, вот тут-то Джуниор, явно добавивший немало алкоголя на старые дрожжи, и решил организовать свадьбу Инмана с Лайлой.

– Я в дом-то захожу, – рассказывал он, – глядь, а этот длинный уже с моей Лайлой стакнулся. Теперь придется мне их поженить.

– Так ты же не священник, – возразил командир отряда.

– Зато вон тот маленький, бритый наголо, был священником, – сказал Джуниор и указал на Визи.

– Черт побери! – изумился командир. – Что-то не больно он на священника похож.

– Ты свидетелем будешь? – спросил Джуниор.

– Ладно, только давай побыстрее, нам задерживаться некогда, – согласился командир.

Они вытащили Инмана и Визи к костру и под прицелами ружей развязали им руки. Три девицы и двое темноволосых мальчишек смирно стояли в сторонке и ждали. Ополченцы расселись в кружок; их огромные тени метались по стенам дома.

– Ты встань вон туда, – велел Инману Джуниор. Инман шагнул было по направлению к Лайле, и тут мысль, которая все никак не могла пробиться сквозь окутавший его дурман, наконец-то стала ему ясна, и он сказал:

– Но ведь она уже замужем!

– Только по закону. А я ее своей женой не считаю! – возразил Джуниор. – Господь свидетель, какая она мне жена? Ладно, давай-ка поскорее с этим покончим.

Инман покорно встал рядом с Лайлой.

– Ну и ну! – только и сказала она.

Волосы у нее были подвязаны на затылке чем-то вроде ленточки. Щеки густо намазаны румянами, но и под слоем румян на левой щеке все еще был заметен синяк, оставленный Джуниором. В руках Лайла держала букет из золотарника и вернонии, явно сорванных прямо у изгороди на кукурузном поле; букет она крепко прижимала к животу, а босой ногой рисовала на земле маленькие кружки. Джуниор, поставив Визи перед собой, прижал ему к копчику дуло обреза и сказал:

– Значит так: я сам буду говорить все, что нужно, а ты будешь просто подтверждать. Головой кивнешь да промычишь что-нибудь одобрительное, ясно? – Визи кивнул.

Джуниор развязал тесемки шляпы под подбородком, снял ее и положил на землю к ногам. Оказалось, что растительность у него на голове весьма чахлая, реденькие волосы были словно размазаны по черепу, и все вместе это напоминало скорее мужскую задницу. Затем, сделав официальное выражение лица и не выпуская из рук обреза, он затянул мелодию, смутно напоминавшую старинную песню весьма мрачного содержания, однако более всего она смахивала на ту ужасную джигу, которая уже и так навязла в ушах. Главной темой песни, насколько сумел расшифровать ее текст Инман, были смерть и ее неизбежность, а также всевозможные неприятные последствия жизни. Как ни странно, оба темноволосых мальчика с удовольствием слушали и, похоже, хорошо знали и мелодию, и слова песни, и она явно им нравилась – они даже притопывали в такт.

Наконец Джуниор перестал петь и стал произносить всякие нужные, с его точки зрения, слова, особо подчеркивая голосом такие выражения, как «навечно связаны», «лишь смерть разлучит», «в горе и в радости» и т. д. Инман смотрел вдаль, на склон холма, где опять двигался среди деревьев тот призрачный огонек, и ему вдруг очень захотелось, чтобы этот призрак явился сюда и забрал его с собой в свой призрачный мир.

Когда «венчание» было завершено, Лайла бросила цветы в костер и крепко обняла Инмана, прижавшись к нему своим полным бедром и просунув одну ногу между его ногами. Потом посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

– Ну, пока.

А один из ополченцев, зайдя со спины, приставил свой «кольт» к виску Инмана и пообещал:

– Ты, главное, учти: хоть ты и стал только что женихом, я в любую минуту готов нажать на спусковой крючок, и тогда придется твоей невесте с улыбочкой соскребать в салфетку с земли мозги своего нареченного.

– Не понимаю, что вы за люди, – сказал Инман. После чего они снова его связали и прикрепили вместе с Визи к остальным пленникам, а потом погнали по дороге куда-то на восток.

* * *

Несколько дней Инман шел с крепко связанными руками в одном строю с еще пятнадцатью дезертирами; и все они были связаны между собой, как жеребята-стригунки, одной длинной прочной веревкой. Визи, низко опустив голову, тащился впереди Инмана, явно ошеломленный свалившимися на него несчастьями. Когда вереница связанных между собой людей начинала движение или останавливалась, Визи дергался и так странно взмахивал руками, взлетавшими к самому его лицу, словно ему вдруг срочно понадобилось помолиться. Некоторые из мужчин на дальнем конце вереницы пленных выглядели седобородыми стариками, другие же, напротив, казались совсем мальчишками, однако обвинение всем было вынесено одно: дезертирство. Или проявление симпатии к врагам. Большинство арестованных, деревенские жители, были одеты в штаны и рубаху из домотканого полотна. Наверное, думал Инман, теперь их всех отправят в тюрьму или снова пошлют воевать. Некоторые пленники периодически окликали ополченцев и пытались убедить их, что ни в чем не виноваты. Каждый уверял, что его просто приняли за кого-то другого, что сам он никаких преступлений не совершал. Но были и другие: эти, напротив, глухо ворчали, угрожали, говорили, что если б у них руки не были связаны, а за поясом имелся топор, так они бы каждого из них напополам разрубили и непременно на каждую половинку помочились бы, а потом пошли назад свой дом искать. Третьи все время плакали, умоляли их отпустить, взывая к силе добра, которое якобы живет в сердцах конвоиров и способно пробудить в них человеческие чувства.

Как и громадному количеству павших на этой войне, пленникам, по всей видимости, также не суждено было, покидая эту землю, оставить на ней хотя бы какой-то свой след. Впрочем, даже если бы они его и оставили, он просуществовал бы не дольше борозды на пашне, только что оставленной плугом. Даже если бы их похоронили честь по чести и вырезали их имена на дубовых дощечках, воткнутых в землю, все равно ничто связанное с ними – ни гнусные или добрые их деяния, ни проявленные ими трусость или мужество, ни их страхи и надежды, ни черты их лиц – не помнилось бы дольше, чем это было нужно остальным пленным в колонне, чтобы доплестись до пункта назначения. Потому-то они и брели, согнувшись в три погибели и словно неся на плечах бремя всех тех бессмысленных жизней, которые были преданы полному забвению.

Инману была отвратительна эта навязанная зависимость от других, он бесился, оставшись без оружия и понимая, что движутся они в направлении, полностью противоположном его собственным желаниям. Каждый мучительный шаг на восток был для него горше отказа от собственных убеждений. Миля за милей оставались позади, и надежда на то, что он когда-либо сумеет попасть домой, начинала его покидать. Когда взошло солнце и его лучи ударили Инману прямо в лицо, он плюнул, целясь прямо в светящийся диск и не имея иного способа выразить свой внутренний бунт.

Пленники шли и весь первый день, и еще несколько последующих, практически не обмениваясь друг с другом ни словом. Однажды в полдень, желая развлечься, один из охранников стал ездить вдоль цепи связанных дезертиров и стволом ружья сбрасывать их шляпы на землю; каждый, кто наклонился, чтобы поднять шляпу, тут же получал удар прикладом.

Есть им не давали, а пили они то, что успевали зачерпнуть связанными руками в тех местах, где дорогу пересекал ручей. От подобного «рациона» особенно страдали старики; некоторые совсем ослабели и не могли сделать ни шагу, даже когда им к голове приставляли ружье. Таких ослабевших накормили кашей из пахты и покрошенного в нее черствого кукурузного хлеба. После кормежки сил у стариков прибавилось, и они двинулись дальше вместе со всеми.

Каждый из пленников угодил в беду самым обычным образом – то есть именно тогда, когда никак этого не ожидал, – и одна неприятность тянула за собой другую, так что в итоге всех их постигла общая беда, и теперь они направлялись туда, где никак не рассчитывали побывать и не видели никакой возможности как-либо избежать грядущего наказания. Инман постоянно думал об этом, и помимо мыслей об освобождении его преследовало, пожалуй, только одно, но очень сильное желание: увидеть, как прольется кровь Джуниора.

В некоторые дни охранники гнали пленных весь день, а ночью спали. Но бывало и так, что они спали весь день до заката, а потом возобновляли движение, заставляя пленных идти всю ночь. Но каждый привал после очередного броска устраивался в такой местности, которая ничуть не отличалась от предыдущей стоянки: густой сосняк, где солнечные лучи практически никогда не достигают земли, а вокруг сплошь болотистые низины. Иной раз Инману казалось, что такая местность бывает только во сне, когда ты пытаешься куда-то уйти, убежать от чего-то страшного, но, сколько бы ты ни пробивался сквозь тьму в таких же, как здесь, неприветливых болотистых местах, тебе никак не удается сколько-нибудь увеличить расстояние между собой и источником своего страха.

К тому же тяготы этого пути вконец измучили Инмана. Он страдал от сильной слабости и частых головокружений. И, конечно же, его терзал неизбывный голод. Да и рана на шее вновь начала болеть и неприятно пульсировать в такт ударам сердца, так что Инману стало казаться, что она вот-вот опять откроется и будет исторгать из себя разные предметы, как в госпитале. Выплюнет, например, линзу от полевого бинокля, или штопор, или карманный, черт бы его побрал, Псалтирь.

Ему представлялось, что все те мили пути на запад, которые ему с таким трудом удалось преодолеть, постепенно начинают разматываться в обратном направлении и превращаются у него под ногами в спутанный клубок. Однажды после нескольких дней пути охранники с наступлением ночи решили остановиться, однако пленников своих так и оставили связанными и снова не дали им ни еды, ни воды. И, разумеется, даже не подумали, чтобы хоть как-то обустроить им ночлег – ни одеял не дали, ни костра не разожгли. Измотанные до предела, связанные веревкой люди повалились в кучу, точно стая собак, и заснули прямо на голой красной земле.

Инман читал в книгах, что заключенные в подвалах донжонов отмечали каждый прошедший день, процарапывая черточку на каменной стене или делая зарубку на деревяшке, но здесь у него такой возможности не было – и руки связаны, и нечем, да и не на чем делать зарубки – хоть он и понимал, насколько это важно, поскольку начинал уже сомневаться, правильно ли он сам отсчитывает дни. Впрочем, после той ночи отсчета уже не потребовалось. Далеко за полночь пленников поднял по тревоге, вырвав из неглубокого сна, один из конвоиров, светя фонарем в лицо каждому и требуя немедленно встать. Остальные – их было примерно полдюжины – стояли поодаль разобщенной группкой. Некоторые курили. Но все были вооружены и ружья держали прикладом вниз. Один из них, видимо, вожак, сказал, обращаясь к пленным:

– Мы тут посоветовались промеж себя и решили, что только время зря тратим на такую кучу дерьма, как вы.

И после этих слов ополченцы дружно вскинули ружья.

Один из пленных, совсем еще мальчик, ему наверняка и двенадцати еще не было, упал на колени и заплакал. А какой-то седой старик спросил:

– Неужто вы всех нас тут и прикончите?

И один из конвоиров вдруг опустил ружье и, глянув на вожака, сказал:

– Я не подписывался стариков да мальчишек расстреливать.

Вожак разозлился:

– Или стреляй, или вставай рядом с ними.

Инман с тоской смотрел вдаль, на темный сосняк, и думал: «Вот оно, место моего последнего упокоения».

Затрещали выстрелы. Вокруг Инмана стали падать люди – и взрослые мужчины, и мальчишки, и старики. Визи, шагнув вперед, насколько позволяла веревка, что-то выкрикнул, пытаясь перекрыть грохот ружей, но Инман расслышал только: «…Пока еще не поздно, остановите это злодеяние!» – и увидел, как Визи упал, несколько раз простреленный насквозь.

Одна из пуль угодила и в Инмана, но до этого она успела пробить плечо Визи, а потому лишь слегка задела голову Инмана по касательной, не повредив кость, а лишь проделав как бы неглубокую борозду на лбу почти на линии роста волос, и вышла где-то над ухом. Ощущение было такое, словно его ударили по голове обухом топора, однако сознания он не потерял, хотя встать, пожалуй, не смог бы. Он не мог даже пошевелить конечностями или моргнуть, да ему и не хотелось. Перед глазами у него все кружилось и беспорядочно двигалось, и он наблюдал за этим кружением и движением как бы со стороны, отнюдь не чувствуя себя его частью. Это было какое-то странное состояние, совершенно недоступное пониманию. Рядом с ним и вокруг него умирали люди, но, даже падая на землю, они так и оставались связанными друг с другом.

Когда стрельба прекратилась, конвоиры некоторое время просто стояли молча, словно не зная, что им делать дальше. Один из них, похоже, совсем одурел, а может, находился под воздействием того колдовского снадобья, потому что вдруг принялся танцевать, напевая Cotton Eye Joe, и заткнулся, лишь когда сосед двинул его по крестцу прикладом мушкета. Потом кто-то один предложил:

– Может, все-таки лучше в землю их закопать?

И ополченцы неохотно принялись за работу. Однако могилу они вырыли очень мелкую и, кое-как пошвыряв туда убитых, лишь слегка присыпали их сверху землей – словно картошку сажали, – потом вскочили на коней и уехали.

Инман сам рухнул в могилу, постаравшись при этом попасть лицом на сгиб собственной руки, чтобы иметь возможность дышать, да и слой земли над ним был настолько тонкий, что лежать под ним можно было сколько угодно, пока с голоду не помрешь. Инман, пожалуй, даже отдохнул немного, то погружаясь в мутную дремоту, то выныривая из нее. Но запах сырой земли давил на него, тянул его куда-то вниз, и он понял, что надо выбираться, однако сил на это пока в себе не находил. Ему казалось, что умереть там, под слоем рассыпчатой земли, легче, чем постараться не умирать.

А на закате дня из лесу пришли дикие свиньи, привлеченные сильным запахом крови и разложения. Они рыли землю носом и копытами, отгрызали у трупов руки, ноги и головы, и вскоре Инман оказался подрыт со всех сторон, а потом прямо перед собой увидел длинную морду и маленькие, безнадежно враждебные, беспощадные глазки здоровенного клыкастого хряка.

– Йа-а‐а! – завопил Инман.

Кабан от неожиданности отскочил назад и замер, глядя на Инмана и удивленно моргая. Инман медлить не стал и постарался побыстрее выпростать собственное тело из-под земли. А уж когда ему удалось встать во весь свой немалый рост, кабан окончательно утратил к нему интерес и вернулся к более перспективному занятию – раскапыванию могилы.

А Инман, закинув голову, посмотрел в небо и удивился: там все выглядело как-то неправильно. Звезды там были, а луны не было, но, самое главное, он никак не мог отыскать на небе ни одного известного ему созвездия. Казалось, кто-то взял палку и перемешал в небесном котле все звезды, полностью лишив их расположение какого бы то ни было смысла, и теперь это была просто россыпь огней, беспорядочно разбросанных на темном фоне.

Как это всегда бывает при ранениях головы, рана Инмана кровоточила непропорционально сильно, хоть и была не слишком глубокой. Все его лицо было залито кровью, к которой успела намертво прилипнуть земля, образовав плотную корку, так что теперь физиономия у него была цвета охры и напоминала глиняную скульптуру, принадлежащую раннему этапу развития человечества, когда черты лица обозначались еще условно. Инман обнаружил у себя в черепе еще две дырки и на ощупь определил, что они неглубоки и практически нечувствительны, да и кровоточить они почти перестали. Затем он попытался подолом рубашки стереть с лица корку грязи, но без особого успеха. Теперь нужно было как-то освободить руки, и он крутил и дергал веревку, которой они были стянуты, а также ту, которой он был связан с остальными пленными, и его действия привели к тому, что уже через минуту из-под земли показался Визи, очень похожий на огромного окуня, угодившего на крючок и выдернутого из грязного пруда. На лице Визи застыло выражение полнейшей растерянности. Глаза у него были открыты, и к влажной поверхности глазных яблок прочно прилипла земля.

Инман смотрел на него и никак не мог отыскать в своей душе достаточно горьких чувств по поводу его смерти, но и не находил в этой смерти доказательства того, что справедливость всегда пробьет себе путь и покажет миру, что совершенное человеком зло всегда к нему же и возвращается. Инман уже видел столько смертей, что все они в итоге стали казаться ему чем-то абсолютно случайным. Он и припомнить уже не смог бы, с чего можно начать отсчет этим смертям и скольким из них он был свидетелем. Их, несомненно, набралось бы несколько тысяч. И они происходили в соответствии с самыми разнообразными обычаями, какие только можно себе вообразить и какие даже и вообразить-то невозможно, даже если несколько дней ломать над этим голову. Инман настолько привык видеть смерть, ходить среди мертвых, спать среди мертвых и причислять себя к тем, кто уже почти мертв, что смерть больше не казалась ему чем-то темным и таинственным. Куда больше он опасался того, что душа его теперь настолько обожжена, что ей уж никогда, пожалуй, и не удастся обрести обычные человеческие свойства.

Инман шарил связанными руками по земле рядом с собой, пока не нащупал относительно острый камень, и потом до восхода солнца так и сидел, перетирая об этот камень веревки, которыми были стянуты его запястья. Когда ему наконец удалось освободиться, он снова внимательно осмотрел Визи и обнаружил, что один его глаз уже почти закрылся. Инману очень хотелось сделать для Визи что-нибудь доброе, но поскольку у него не было ни лопаты, ни чего-то подходящего, чтобы выкопать нормальную могилу и как следует его похоронить, то единственное, что он смог придумать, – это перевернуть Визи лицом вниз.

А потом он решительно повернулся к восходу спиной и снова пошел на запад. И шел все утро, хоть и чувствовал себя страшно заторможенным и измученным. Рана на лбу болезненно пульсировала в такт биению сердца, и порой ему казалось, что череп его вот-вот расколется на множество кусков, которые так и посыплются к его ногам. Возле какой-то зеленой изгороди он нарвал тысячелистника и привязал этот пучок ко лбу с помощью жилистого стебля того же растения, зная, что тысячелистник способен вытягивать из тела боль. Травяная повязка в какой-то степени действительно помогла. Однако сам пучок со временем несколько растрепался при ходьбе, и все утро Инман смотрел, как перед ним по дороге движется его тень, украшенная странным растрепанным венцом.

В полдень он остановился у скрещения трех дорог и, тщетно пытаясь разогнать царивший в голове туман, долго пытался сообразить, какую из дорог ему выбрать. Более-менее отчетливым было лишь общее чувство того направления, которого он должен придерживаться. Инман посмотрел на небо, пытаясь понять, где запад, но солнце стояло ровно в зените и могло начать склоняться в любую из предлагаемых ему трех сторон. Он приложил руку ко лбу, ощутил корку засохшей крови и подумал: «Так я скоро превращусь в один сплошной шрам». Так толком и не зажившая рана на шее, полученная под Питерсбергом, тоже начала болеть словно из сочувствия к своим недавно обретенным сестрам. Порой Инману казалось, что у него болит вся верхняя часть тела, превратившись в одну сплошную открытую рану. Сил у него совсем не осталось, и он решил немного посидеть на толстом слое сосновой хвои близ дороги, передохнуть и подождать – вдруг какой-нибудь знак или знамение укажут ему, какой из трех лежавших перед ним путей предпочтительней.

Через некоторое время – сидя на обочине, он то задремывал, то приходил в себя, возвращаясь к реальной действительности, – он увидел, как по дороге идет какой-то странный желтокожий человек, скорее всего раб, и ведет пару волов, рыжего и белого, впряженных в волокушу, нагруженную новенькими бочонками, а также изрядным количеством аккуратно сложенных мелких темно-зеленых арбузов. Желтокожий тоже заметил Инмана и крикнул волам, чтоб остановились.

– Боже милосердный, – сказал он, – ну и грязен же ты! Прямо глиняное чучело!

Он выбрал два или три арбуза, постучал по каждому кулаком, определяя его зрелость, и один бросил Инману, который тут же расколол арбуз о камень на две половинки и впился в его мякоть, розовую, довольно плотную, густо пересыпанную темными семечками. Инман буквально выгрыз до корки сперва одну половинку, потом и вторую, словно голодный пес.

Когда он наконец поднял голову, перед ним лежали две пустые половинки арбуза, похожие на ореховые скорлупки, а с бороды у него каплями стекал розовый сок, образуя шарики в дорожной пыли. Некоторое время Инман внимательно изучал образованный этими шариками рисунок, надеясь, что в нем, возможно, содержится некое указание насчет того, как ему быть дальше. Он прекрасно понимал, что нуждается в помощи, и ему было безразлично, даже если эта помощь придет из весьма странного источника. Капли арбузного сока в пыли, впрочем, ничем ему не помогли, не сложились ни в пиктограмму, ни в изображение некоего тотема, под каким бы углом он ни пытался к ним присмотреться. Невидимый человеку мир, решил про себя Инман, не желает проявлять о нем заботу и обрекает его цыганскую душу на одинокие странствия без проводника, без карты, по неведомому изломанному маршруту, и в пути ему будут встречаться одни лишь препятствия и трудности.

Инман перестал рассматривать катышки пыли, поднял глаза и от души поблагодарил желтокожего человека за подаренный арбуз. Это был молодой парень, гибкий, изящный, даже, пожалуй, хрупкий на вид, но, присмотревшись, Инман понял, что он не столько худощавый, сколько жилистый, а шея, плечи и руки у него перевиты сильными продолговатыми мускулами. Рукава закатанной по локоть рубашки из серой шерсти обнажали крупные рабочие руки. А из закатанных штанин парусиновых бриджей, явно сшитых на человека более высокого роста, выглядывали босые, стройные, но крепкие ноги.

– Садись-ка на мою волокушу, со мной поедешь, – сказал желтокожий.

Инман с удовольствием пристроился на откидном задке волокуши, привалившись к яркому, так и сиявшему свежей древесиной бочонку из белого дуба. Он даже попытался вздремнуть, но это не получилось – он словно зачарованный следил, как за волокушей тянется след ее широких полозьев, то видимый отчетливо, то скрывающийся в пыли. Казалось, эти две параллельные линии что-то ему подсказывают, намекают на что-то важное, и тогда начинает казаться, что они вот-вот сблизятся, пересекутся, однако они по-прежнему остаются параллельными и далекими друг от друга. Инман стащил с головы свою лохматую повязку из тысячелистника и бросал подсохшие травинки по одной между следами от полозьев волокуши.

Когда они подъехали к ферме, принадлежавшей хозяину желтого человека, тот велел Инману спрятаться в одном из бочонков, а сам загнал волокушу во двор и, поставив ее прямо у дверей просторного сарая, занялся разгрузкой. Инмана он спрятал в том же сарае на сеновале. Несколько дней Инман отлеживался там, приходя в себя, и в итоге снова потерял счет времени. В основном он спал или ел то, чем угощали его рабы – кукурузными лепешками, поджаренными на свином сале, острой зеленью и свиными ребрышками с хрустящей корочкой, сильно сдобренными различными специями и истекающими жиром.

Почувствовав, что ноги его настолько окрепли, что уже могут при ходьбе выдерживать его вес, Инман стал готовиться к тому, чтобы покинуть гостеприимный сеновал. Тем временем рабы привели в порядок его одежду, выварив ее дочиста, а чтобы прикрыть голову, уже отчасти поджившую, ему выдали старую черную шляпу, внутренняя лента которой потемнела от пота ее прежнего владельца. В небе теперь виднелась только половинка луны, и Инман понял, что пробыл здесь как минимум неделю. Стоя в дверях амбара и прощаясь с желтокожим парнем, Инман сказал:

– Мне так или иначе пора идти. Во‐первых, я должен закончить одно небольшое дело, а во‐вторых, мне как-то надо и домой добираться.

– Послушай, у нас на прошлой неделе из тюрьмы в Солсбери целая банда федералов сбежала, так что на дорогах повсюду патрулей полно. Они днем и ночью рыщут, все их словить пытаются. Если ты попытаешься по дорогам пройти, тебя наверняка схватят, не больно-то ты осторожен. Хотя их так много, что они и очень осторожного словить могут.

– Как же мне быть?

– А куда тебе нужно?

– На запад.

– Сверни лучше на север. Иди в сторону Уилкса – в той стороне разве что с моравскими братьями и квакерами встретиться можно. А как доберешься до предгорий Блу-Ридж, сверни на юг и следуй вдоль предгорий. Или поднимись повыше в горы и уж там по тропам попытайся вернуться к своему первоначальному курсу. Правда, говорят, в горах сейчас уже холодно и неуютно.

– Ничего, я и сам горный житель, – сказал Инман.

Желтокожий дал ему в дорогу кое-какой провиант – кукурузные лепешки, завернутые в бумагу и перевязанные бечевкой, кусочек сырой соленой свинины и несколько кусков жареной. Потом он довольно долго рисовал чернилами на куске бумаги нечто вроде карты, и в итоге получилось настоящее произведение искусства. Важные, с его точки зрения, пункты были отмечены различными мелкими деталями – крошечными домиками, странной формы амбарами, кривоватыми деревьями с человеческими лицами и ветками в виде человеческих рук и волос. В одном из углов карты красовалась причудливая роза ветров. А еще там имелись ценнейшие примечания, написанные очень четким почерком, где говорилось, кому можно доверять, а кому нет. Чем дальше на запад, тем менее ясными становились изображенные на карте предметы, да и расстояния меж ними становились все больше, а уж совсем на западе лист был оставлен практически белым, если не считать темных пересекающихся арок – так этот желтокожий изобразил тамошние горы.

– Вот примерно до туда я сам доходил, – сказал он. – Ровно до самого края.

– Значит, ты читать и писать умеешь? – удивился Инман.

– Ну да. У меня хозяин просто сумасшедший – ему на их законы плевать.

Инман сунул было руку в карман, чтобы дать своему спасителю хоть сколько-то денег, но обнаружил, что карманы его пусты, и вспомнил, что все деньги, какие у него еще оставались, были в рюкзаке, а рюкзак он еще в самом начале засунул в поленницу на крыльце у Джуниора.

– Жаль, мне с тобой и расплатиться нечем, – сказал Инман.

– А я ничего бы у тебя и не взял, – ответил желтокожий.

* * *

Через несколько дней Инман вновь оказался перед тем покосившимся домом, который торчал в своей низине, точно жаба в болоте. Света в окнах не было. Инман тихонько позвал ту трехногую собаку и, когда она вылезла из своего логова под домом, угостил ее куском свинины на косточке, который специально припрятал, завернув в листья сикоморы. Собака подошла, понюхала и, не издав ни звука, схватила кость и снова исчезла под домом.

Инман следом за собакой подошел к дому, затем обогнул его и остановился у задней двери. На месте того огромного костра на земле остался холодный черный круг. Инман поднялся на крыльцо и сразу же обнаружил в поленнице свой рюкзак. Он быстро проверил его содержимое, но все оказалось на месте, исчез лишь «кольт», принадлежавший Визи. Инман сунул руку в поленницу и сквозь ткань второго вещевого мешка нащупал рукоять «лё-ма». Он вытянул револьвер наружу, и это сразу вызвало у него прилив сил. Приятно было вновь держать в руках знакомое оружие, ощущать его вес, слышать легкий щелчок отведенного спускового крючка.

И тут он заметил, что из-под дверей коптильни просачивается слабый свет. Он подошел, со скрипом распахнул дверь и увидел Джуниора, который натирал солью окорок. В земляной пол был вертикально воткнут штык, и в кольцо его рукояти была аккуратно, словно в серебряный подсвечник, вставлена свеча. Пол в коптильне был так замусорен и настолько пропитался жиром, что от него отражался свет свечи. Джуниор стоял, склонившись над окороком, и лицо его пряталось в тени полей шляпы. Инман вышел на самое светлое место и остановился. Джуниор поднял голову, посмотрел на него, но, похоже, не узнал. И тогда Инман, шагнув к нему, ударил его по уху рукоятью револьвера и бил до тех пор, пока Джуниор не рухнул навзничь без движения. Он так больше и не пошевелился. Из разбитого носа и ссадин на голове у него текли яркие ручейки крови, собираясь в лужицы на черном полу коптильни.

Инман заставил себя остановиться и присел на корточки, опершись руками в колени и пытаясь перевести дыхание. Затем он вывернул свечу из штыкового кольца и ощутил грубую неровность там, где ее край объели тараканы. Он поднес свечу к лицу Джуниора. То, что он увидел, выглядело поистине ужасающе, однако Инману казалось, что души всех людей имеют одну и ту же природу с крайне малыми отличиями. Он задул свечу, поднялся на ноги и вышел наружу. Уже начинался серый рассвет, и восточный край неба, где вставала луна, тоже был светел. А на склоне горы вспыхивал, словно передвигаясь неровными рывками, тот слабый призрачный огонек. А потом он и вовсе померк или исчез, медленно истаяв, и вряд ли Инман смог бы сказать, в какой именно момент это произошло.

Всю ту ночь Инман шел, описывая дугу, на север. Местность была достаточно густонаселенной, и повсюду в домах светились окошки, лаяли собаки. Тот желтый человек был прав; всадники из местной обороны то и дело проезжали по дороге, но он успевал, вовремя услышав в темноте их приближение, шагнуть в кусты и спрятаться. Наступившее утро принесло с собой туман, так что можно было не беспокоиться насчет дыма от того маленького костерка, который Инман разжег в лесу. Он сварил две полоски солонины, добавил еще немного воды и сделал нечто вроде жидкой каши или супа из кукурузной крупы. А потом весь день пролежал в зарослях, то засыпая, то просыпаясь и то и дело нервно вздрагивая. На ветвях дерева над ним устроились три вороны, преследовавшие большеглазого полоза, которого там обнаружили. Они изводили полоза и своей бесконечной бессвязной руганью, и тем, что время от времени одна из них, подлетев к нему совсем близко, больно клевала его своим блестящим клювом. Полоз в долгу не оставался, грозно шипел, приподнимался, раздувал шею и пытался схватить наглую птицу. Но все подобные попытки вороны встречали насмешками и издевательствами, и в итоге змее пришлось ретироваться, а вороны остались на посту и большую часть дня праздновали победу над врагом. Стоило Инману открыть глаза, и он видел их над собой, с интересом наблюдая с довольно близкого расстояния за их умением подать себя и прочими способами их самовыражения. А с закрытыми глазами он в полусне мечтал о том, что оказался в ином мире, где человек, стоит ему пожелать, может принять любое обличье, например превратиться в ворону и обрести способность в случае необходимости улететь от врагов или же своим издевательским смехом заставить их уйти. При этом он в глубине души сознавал, что было бы большой ошибкой совершать подобные превращения, однако мысли об этом все не оставляли его, и вскоре, когда приблизилась ночь, ему стало казаться, что те вороны словно распухли, стали огромными, и из-за этого все вокруг стало черным.