«И так мускульная сила, или просто труд, с каждым днем все более становится на рынке обузой; дрожит с приближением зимы, все ниже и ниже кланяется хозяину станка или квартиры и тщетно блуждает по улицам усталый, с тоской в сердце, в поисках „хоть какой-нибудь работы“…»

«Лишь в индустриальную эпоху стало возможным, чтобы рабочие, едва освобожденные от феодальных повинностей, использовались попросту как инструменты, как движимое имущество; чтобы они набивались толпой в жилища, в которых никто больше жить не пожелал, и за свои деньги, заработанные потом и кровью, покупали право окончательно обращать их в руины. Вот к чему привели мануфактуры, которых без этих рабочих, этой нищеты, этого рабства просто бы не существовало!»

В 1842 году Британию потряс доклад Королевской комиссии по изучению детского труда. Уже несколько десятилетий в обществе нарастало беспокойство о том, что называли «положением Британии» – в том числе об условиях жизни и труда детей. Но систематической информации по этому вопросу было мало, и не существовало общего представления о том, чем именно заняты молодые рабочие на фабриках и шахтах и является ли это проблемой, требующей вмешательства закона.

В течение трех лет Королевская комиссия вела тщательный сбор материалов, включая беседы с детьми, членами их семей и их нанимателями во всех частях страны. Первый доклад сосредоточился на шахтах. В пространных приложениях к докладу приводились дословные цитаты.

Оказалось, что с самых юных лет дети вынуждены трудиться по много часов в шахтах, глубоко под землей. Вот типичное свидетельство, принадлежащее Дэвиду Пайраху из Флоктона в Западном Йоркшире:

«Мне скоро одиннадцать, я работал на одной из шахт мистера Стенсфилда. На Рождество мне на ногу упало бревно, я охромел и с тех пор не работаю. Обычно я приходил на работу в шесть утра, а по нечетным дням в четыре. Уходили мы в шесть или семь вечера, но иногда и в три, если все сделаем. Работа была очень тяжелая. Дороги [тоннели] считаются почти в ярд высотой, но на самом деле там и пол-ярда не будет. Мне там не нравилось, потому что очень низко и работать приходилось до самого вечера».

Самые маленькие дети («дверовые») открывали и закрывали люки. Когда немного подрастали, становились «тележниками»: согнувшись в три погибели или ползая на четвереньках, возили по рельсам вагонетки с углем. Главный управляющий шахты Денби Уильям Паккард пояснил, что дети под землей – очень ценные работники: они способны протиснуться в такие узкие щели, куда не пролезет взрослый.

«До недавнего времени мы использовали дверовых: обычно они начинали работать с шести лет. В восемь-девять лет они переходят в тележники. Самый тонкий угольный пласт в нашей шахте составляет всего десять дюймов. Мы прорубили штрек в двадцать шесть дюймов высотой. Туда могут пробраться только самые маленькие!»

Наряду с мальчиками нанимали и девочек. Сара Гудер, восьми лет, сообщила, что открывает и закрывает дверцу люка, призванную предотвращать распространение опасных газов:

«Я дверовая на шахте Гаубера. Работать не тяжело, но страшно, потому что приходится сидеть в темноте. Прихожу я в четыре, а иногда и в половине четвертого утра, а ухожу в пять или в половине шестого. Спать там нельзя. Иногда я пою, но только когда есть свет. В темноте боюсь петь и сижу тихо. В забое мне не нравится».

Показания пятнадцатилетней Фанни Дрейк из Овертона, также в Западном Йоркшире, дают исчерпывающее представление о последствиях работы «тележников» для здоровья:

«Иногда приходится толкать вагонетку головой, и после этого голова так болит, что к ней и не притронешься. У меня часто бывают головные боли, простуда, кашель, болит горло. Я не могу читать, хотя знаю буквы».

Родители прекрасно понимали, чем занимаются их дети, но отправляли их в шахты, поскольку семье требовались деньги, а другие возможные источники заработка были еще менее привлекательны. Миссис Дэй объясняла: «У меня в шахте две девочки, младшей восемь, старшей в мае будет девятнадцать. Если не в шахту, то куда им еще деваться? Только взять кружку и идти милостыню просить».

Наниматели тоже отвечали на вопросы с похвальной искренностью. Найм на шахты детей и их эксплуатация были вызваны исключительно заботой о прибыли. Вот что сообщил Генри Бриггс, совладелец шахты во Флоктоне:

«Мы не могли прорубить штреки, пригодные для лошадей или хотя бы для взрослых людей; при таких тонких угольных слоях это было бы неподъемно дорого. Если детям запретят работать на шахтах, лучшие Флоктонские пласты придется забросить: увеличивать высоту штреков нам будет невыгодно».

В средневековый период основным видом топлива было дерево, но уже в XVII веке его начал заменять каменный уголь. В сравнении с деревом уголь обладает большей энергетической плотностью: если сравнить равные по весу или по объему порции топлива, в угле окажется больше калорий. Кроме того, уголь легче перевозить на судах и баржах, что также снижает стоимость единицы термальной энергии.

К середине XVIII века угольные шахты начали уходить все глубже под землю. В конце XVII века их глубина составляла не более 50 метров, но после 1700 года появились шахты глубиной 100 метров, к 1765 году – в 200, а к 1820 году – в 300 метров. В них появились первые механизмы: для подъема угля на поверхность поначалу использовались водяные колеса и ветряные мельницы, после 1712 года появились паровые двигатели Ньюкамена, с помощью которых из шахт откачивали воду. Позднее в том же столетии в значительной части шахт, в том числе на северо-востоке Англии, появились рельсы и вагонетки на конской тяге. Более эффективный паровой мотор, разработанный Джеймсом Уаттом, был создан отчасти для того, чтобы предотвращать затопление глубоких шахт. А появление в начале XIX века первых железных дорог мотивировалось в большой степени необходимостью перевозить уголь.

К 1840-м годам угледобыча была одной из самых развитых и прибыльных отраслей английской индустрии. Шахты оснащались самым современным оборудованием. На добыче угля трудились более 200 000 человек; и 20–40 % наемных работников на каждой шахте составляли дети.

Наблюдатели из Королевской комиссии не питали иллюзий насчет жизни детей бедняков в целом. Так, в сельском хозяйстве дети уже с шести лет присматривали за скотиной и помогали взрослым в других задачах, особенно во время сбора урожая. Дети ремесленников также традиционно с юных лет помогали в работе родителям, например за прялкой.

Но дети, работающие глубоко под землей с раннего утра до вечера, полуголые, в немыслимо антисанитарных и опасных условиях, – это было нечто невиданное. И к середине 1850-х годов условия детского труда не показывали никаких признаков улучшения – напротив, они ухудшались, поскольку шахты становились все глубже.

Труд на угольных шахтах поражал воображение, однако не был чем-то таким уж необычным. Условия труда на текстильных и других фабриках, задокументированные во втором докладе, тоже оказались драконовскими. И страдали от них не только дети. Реальный доход рабочих почти (или совсем) не повышался, однако работали они теперь намного дольше и в намного более суровых условиях, чем до эпохи фабрик и заводов. Загрязнение и инфекционные заболевания в городах, где люди жили скученно и не хватало самой простой инфраструктуры, сокращали жизнь рабочих и увеличивали смертность населения.

Людям Викторианской эпохи становилось все очевиднее: хоть некоторым индустриализация и помогла разбогатеть, большинство рабочих теперь живут меньше, болеют чаще, страдают сильнее, чем в доиндустриальные времена. К 1840-м годам публицисты и политики со всех сторон политического спектра задавались вопросами: почему индустриализация ухудшила жизнь стольких людей и что можно с этим сделать? Возможно ли, поощряя рост промышленности, при этом более справедливо распределять приносимые ею блага?

Да, альтернативный путь существовал – и в этой главе мы увидим, как во второй половине XIX века Британия свернула на этот путь. Технологии, становящиеся злейшими врагами рабочих, – не какой-то неизбежный побочный эффект «прогресса», а всегда результат выбора. Чтобы это изменить, нужно сделать другой выбор.

Жизнь большинства населения улучшилась, когда технологические перемены создали для рабочих новые возможности, а платить им гроши стало уже невозможно. Это стало реальностью после того, как на заводах и фабриках сложились организации, способные противостоять хозяевам и богачам, и когда эти организации вышли на политическую арену. Эти перемены породили улучшения в общественном здравоохранении и в инфраструктуре, дали рабочим возможность вести коллективные переговоры с хозяевами, добиваясь улучшения условий труда и повышения зарплат, внесли свой вклад и в новое направление развития технологий. Но мы увидим также, что для людей по всему миру, особенно для жителей европейских колоний, не имевших политического представительства, индустриализация нередко приносила самые горькие плоды.

Работать больше, получать меньше

Теория «прицепного вагона» предполагает, что вместе со стремительным ростом технологий на ранней стадии индустриальной революции должны были вырасти и зарплаты. Но вместо этого реальные доходы большинства застыли на месте. Удлинялись часы работы, значительно ухудшались условия труда, из рабочих выжимали все соки – а зарплаты стояли как вкопанные или даже снижались.

Существуют исследования, детально реконструирующие стоимость провизии и других необходимых для жизни вещей, таких как жилье или топливо. Они показывают вполне ясную картину. В конце XVII века «минимальная потребительская корзина» большинства простых англичан немногим отличалась от того, что было доступно сельским жителям в Средневековье. Центральное место в рационе трудового человека занимало зерно, в виде как еды (хлеб), так и питья (эль). Для англичан этим зерном была пшеница, по большей части отечественная. В сезон урожая были доступны некоторые овощи; раз или два в неделю ели мясо. Схожие потребительские корзины можно воссоздать и для других европейских стран, и для Индии и Китая. Но дальше мы наблюдаем три своеобразные тенденции.

Во-первых, с 1650 по 1750 год мы видим в Англии медленное повышение реальных доходов, скорее всего, в результате роста производительности сельского хозяйства и расширения внешней торговли с Азией и Америкой, которая подняла доходы в Лондоне и портовых городах (Ливерпуле, Бристоле), а также, хоть и в довольно скромном масштабе, увеличила заработную плату по всей стране. В результате оплата труда в Англии около 1750 года были несколько выше, чем на юге Европы, в Индии и в Китае. Среднее потребление калорий у неквалифицированных рабочих повысилось в сравнении со Средневековьем на 20–30 %, рацион стал несколько более питательным, в нем появилось больше мяса, чем 500 лет до того. В других же частях света питание оставалось таким же скудным, как в XIII веке.

Во-вторых, приблизительно с 1750 года начинается стремительный рост производительности, особенно в текстильной промышленности. Первые прядильные машины повысили часовую выработку почти в 400 раз. В Индии в эти же годы, чтобы выпрясть сотню фунтов сырого хлопка, требовалось 50 000 часов труда. В Англии с 1790 года, после внедрения мюль-машины, тот же объем работы требовал всего 1 000 часов труда. А после 1825 года, когда прядильная машина была серьезно усовершенствована, он занимал всего-навсего 135 часов труда.

Но реальные доходы рабочих росли совсем чуть-чуть, если росли вообще. В середине XIX века покупательная способность неквалифицированного рабочего была примерно такой же, как 50 или даже 100 лет до того. Рацион большинства британских рабочих в первое столетие индустриализации тоже практически не улучшился.

В-третьих, хотя квалифицированные работники на всем протяжении этого периода получали больше остальных, само понятие «квалифицированности» претерпело серьезные изменения. В начале XIX века мужчины, работавшие на ткацких станках, считались квалифицированными рабочими и получали повышенную плату. Но, как мы увидим далее в этой главе, автоматизация производства сделала ненужными многие профессии, требующие ремесленного мастерства, в том числе работу мужчин-ткачей. Этим ремесленникам пришлось занимать неквалифицированные рабочие места, где платили меньше. Как минимум в середине XIX века повышенная зарплата квалифицированных рабочих была явлением мимолетным или сомнительным.

Не менее важно и то, как преобразился за этот период британский рынок труда: удлинился рабочий день, сама работа была полностью реорганизована. Как отмечает историк экономики Ян Деврие, индустриальная революция стала еще и «изнуряющей революцией» – в том смысле, что сперва британцам, а затем и всем остальным пришлось работать гораздо больше прежнего.

В середине XVIII века средний рабочий год составлял около 2760 часов – скорее всего, примерно столько же, сколько и за 50, и за 100 лет до того. К 1800 году среднее количество рабочих часов повысилось до 3115. За следующие 30 лет выросло до 3366, составив приблизительно 65-часовую рабочую неделю. При этом удлинение рабочего дня для большинства населения не было связано с увеличением доходов.

Специалисты спорят о том, насколько увеличение объема труда было добровольным ответом на улучшение экономических возможностей, а насколько было навязано рабочим. Легко задаваться такими вопросами из двадцать первого века, сидя в мягком кресле! Но большинство британцев начала XIX века знали: они вынуждены работать больше, чем их предки 50 или 100 лет до них, потому что в новый век мануфактур иначе не выживешь.

До начала индустриальной революции множество предметов изготовляли умелые мастера в небольших мастерских. Позднее Средневековье в Европе стало временем широкого распространения книг; тогда же появились и заняли свою нишу часовщики. После 1500 года в Англии развивается значительная текстильная индустрия, в основном шерстяная, а после 1600 года расширяется добыча каменного угля и олова.

В «кустарной» системе производства шерстяных тканей большая часть производственного процесса проходила на дому: люди ткали или пряли в удобном для них темпе и ритме, а плату получали в зависимости от выработки. Работа была тяжелая, заработок скромный; зато работники пользовались значительной автономией в том, когда и как работать. Большинство людей следовали «гибкому графику», приспосабливая рабочие часы и темп работы к своим потребностям, например, к необходимости одновременно возделывать сад или огород. Устав или перепив накануне, человек мог отложить работу и денек отдохнуть. Как правило, ткачи не работали по понедельникам, иногда и по четвергам, и при необходимости восполняли это ночной работой в пятницу и в субботу. Чаще всего работникам не приходилось строго следить за временем; у них и часов-то не было.

Работа на фабриках все изменила. Современное представление о раннеиндустриальных предприятиях многим обязано живому описанию булавочной фабрики в классической книге Адама Смита «Богатство наций». Смит подчеркивал, что разделение труда на фабрике увеличило эффективность: изготовление булавок было разделено на множество мелких операций, и каждый рабочий выполнял только одну. Но характерной чертой организации труда на раннеиндустриальных мануфактурах было не только разделение труда и связанное с ним повышение эффективности, но и жесткая дисциплина. На фабриках царили жесткие правила: приходить и уходить требовалось в одно и то же время. Рабочие трудились гораздо дольше, чем дома, и должны были беспрекословно подчиняться решениям начальства. Организаторы труда на фабриках во многом вдохновлялись армиями раннего Нового времени.

Мориц Оранский, голландский принц и самый влиятельный военный тактик начала XVII века, разработал первый алгоритм армейской муштры; в нем, например, выстрел из мушкета разделялся более чем на 20 отдельных движений, каждое из которых солдату следовало освоить и отточить в совершенстве. Муштра, восходящая еще к Древнему Риму, но теперь значительно усовершенствованная, стала главным методом тренировки солдат: заученные движения, подчинение голосовым командам, умение двигаться в лад – все это давало пехоте возможность быстро перестраиваться, образовывать шеренгу или каре, разворачиваться и двигаться в обратном направлении и так далее. За несколько месяцев тренировок сотни солдат осваивали умение сражаться плечом к плечу, сохраняя строй и под вражеским огнем, и перед лицом кавалерийской атаки. С использованием этих методов армии стали больше. В XVII и начале XVIII века они уже, как правило, состояли из десятков тысяч человек. В армии нового образца, выигравшей в 1640-х годах Гражданскую войну в Англии, сражались 20 000.

Само английское слово «фабрика» – factory – происходит от латинского корня, означающего мельницу или пресс для выжимания масла. Начиная с XVI века этим словом обозначали рабочий кабинет или торговую точку, в том числе совсем маленькую. Значение «место, где производятся какие-то товары» впервые появляется в начале XVII века. Но с 1721 года это слово обретает качественно новое значение: место, где много людей, в том числе женщин и детей, собираются вместе, чтобы работать на станках. На ранних текстильных фабриках иногда трудились по 1 000 человек: их задачи были разбиты на отдельные простые компоненты, от рабочих требовалось снова и снова повторять одни и те же действия, царила суровая дисциплина – и, естественно, сильно урезалась автономия работника.

Ричард Аркрайт, один из самых успешных новаторов и фабрикантов того времени, строил свои первые мануфактуры вблизи угольных шахт. Такое расположение было выбрано не ради легкого доступа к топливу, ведь станки Аркрайта работали еще на водной энергии. Нет, его цель была в том, чтобы нанимать членов семей шахтеров. Женщины и дети считались ловчее и проворнее взрослых мужчин, а кроме того, были послушнее – что немаловажно для столь жестко регламентированной системы. Вода течет день и ночь, так что мануфактура могла работать непрерывно. Строить фабрики было дорого, и, сделав такое вложение, предприниматель стремился его отбить, используя оборудование так интенсивно, как только возможно – если удастся, круглосуточно, и определенно с утра до поздней ночи.

Дисциплина на этих новых фабриках Морицу Оранскому показалась бы очень знакомой, хотя, конечно, его удивило бы множество детей. Все, кто работал в одной смене, должны были приходить на фабрику строго в одно и то же время. Нужно было научиться управляться со станками: как правило, от каждого требовался ограниченный набор действий. Но эти действия следовало выполнять очень точно; любое отступление от «протокола» могло погубить продукцию или испортить оборудование. Хоть «паноптикон» Иеремии Бентли, о котором мы рассказывали в прологе, так и не вошел в широкое употребление, за рабочими следили во все глаза – надзирали за тем, внимательно ли они относятся к работе, выполняют ли приказы.

Часто рабочие жаловались на условия труда; и тяжелее всего переносилось то, что в жесткой иерархической структуре фабрики они утрачивали независимость. Это чувство ярко передает народная баллада, сложенная в Ланкастере:

Несчастные случаи на фабриках происходили регулярно; ни о безопасности, ни о компенсациях для пострадавших никто особо не заботился. Некий человек из Манчестера, сын которого погиб в такой аварии, сказал: «У меня было семеро сыновей – но, будь их хоть семьдесят семь, ни одного нельзя было отправлять на хлопчатобумажную фабрику!» Не только тяжелая работа «с шести утра до восьми вечера», но и условия труда, и дисциплина, и опасность – все это делало фабричный труд невыносимым.

Поскольку рабочие не были организованы и не обладали никакой политической властью, наниматели могли платить им сколько пожелают. То же можно сказать об усилении дисциплины, удлинении рабочего дня, ухудшении условий труда. Когда наниматели могущественны, а рабочие бессильны, наниматели могут не делиться с ними прибылью – и сами получают больше. Негласный принцип этой эпохи – «работать больше, получать меньше» – стал следствием дисбаланса власти между трудом и капиталом.

Стараниям нанимателей удерживать низкие зарплаты и выжимать из рабочих все возможное способствовала и жестокая политика обращения с бедняками, в том числе с сиротами, принятая в Викторианской Британии. Например, на ранних мануфактурах Аркрайта во множестве трудились дети из работного дома по соседству, помещенные туда, потому что родители не могли их содержать. Формально эти дети числились «учениками», однако не могли оставить работу под страхом уголовного наказания – да и в любом случае им некуда было идти. Едва ли у таких работников была возможность требовать повышения платы или улучшения условий!

Над масштабными строительными проектами в Древнем Египте или Риме трудились искусные мастера, много лет обучавшиеся своему ремеслу. Британские фабрики, напротив, нанимали на работу людей без всяких специальных навыков, в том числе женщин и детей, и приставляли их к самой простой, неквалифицированной работе. Открывать и закрывать дверь или толкать головой тележку с углем – для этого много знаний не нужно, да и ничему новому и полезному ты на такой работе не научишься. А если в результате несчастного случая ребенок погибнет или станет калекой – что ж, ему легко найдется замена.

К 1800 году британская текстильная индустрия стала крупнейшей в мире; на ней сколачивались огромные состояния. Ричард Аркрайт сделался одним из богатейших людей в Британии; известна история о том, как он одолжил герцогине Девонширской 5 000 фунтов, чтобы покрыть ее карточные долги. Индустриальный средний класс быстро рос, но «прицепной вагон производительности» все никак не появлялся.

И худшее было еще впереди.

Трагедия луддитов

27 февраля 1812 года, когда индустриальная революция и фигурально, и буквально «набирала обороты», лорд Байрон произнес речь в Палате лордов. Байрон был еще молод, но уже прославился своей романтической поэзией; и говорил он так же красноречиво, как и писал. Но тема его речи была совсем не романтичной: обсуждался «Закон против разрушителей станков», грозящий смертной казнью людям, разбивающим недавно изобретенные текстильные станки, особенно ткацкие.

Превращать хлопок-сырец в ткань люди научились в глубокой древности, однако за 2 000 лет письменной истории этот процесс не слишком изменился. Все перевернулось вверх дном в Британии начиная с 1730-х годов, когда волна изобретений механизировала прядение так, что теперь им могли заниматься на большой фабрике неквалифицированные рабочие, и выходило это намного дешевле.

В результате стоимость хлопчатобумажной пряжи упала в 15 раз – и поначалу ткачи этому очень обрадовались. Но радость их была недолгой. Последующие волны инноваций механизировали и ткачество, перенесли его внутрь фабрик – и снизили потребность не только в прядильщицах, но и в ткачах.

В 1811–1812 годах разразилась война со станками: их ломала и жгла группа текстильных рабочих, называвших себя луддитами по имени Неда Лудда – легендарного персонажа, который якобы впервые начал ломать вязальные машины в 1779 году. Луддиты твердо заявляли, что они не воры и не грабители. Послание от луддитов Нотингемшира гласило: «Наша цель не грабеж; мы стремимся добыть себе самое необходимое для жизни». Однако правительство в ответ предложило ввести для луддитов смертную казнь, хотя до сих пор максимальным наказанием за подобные действия была высылка в Австралию.

Байрон говорил с большим чувством, предвосхищая в своей речи риторику двух последующих столетий:

«Уволенные же рабочие, по невежеству своему, вместо того чтобы радоваться столь полезным для человечества изобретениям, обижались на то, что их приносят в жертву ради усовершенствования механизмов. В простоте душевной они полагали, что удовлетворительный заработок для трудящихся бедняков и их благополучие – дело более важное, чем обогащение кучки фабрикантов путем усовершенствования промышленных орудий, в результате которого рабочий остается без работы, ибо его труд уже не окупает расходов на его оплату» [здесь и далее рус. пер. О. П. Холмской – прим. пер.].

Политическая карьера Байрона была недолгой, особого влияния он так и не достиг. А жаль, ведь говорить он умел:

«Я проехал через Пиренейский полуостров в дни, когда там свирепствовала война, я побывал в самых угнетенных провинциях Турции, но даже там, под властью деспотического и нехристианского правительства, я не видал такой ужасающей нищеты, какую по своем возвращении нашел здесь, в самом сердце христианского государства».

Индустриализация уничтожала рабочие места, источники заработка, а теперь отнимала и жизнь. Последующие десятилетия показали, что Байрон не преувеличивал. В сущности, он еще не вполне представлял себе масштабы этого зла.

К схожим выводам пришел после посещения Всемирной выставки в 1851 году в Лондоне известный американский журналист и издатель Хорас Грили. Он заключил, что причина резкого социального расслоения и массового недовольства середины XIX века – в том, что рабочих заменяет «машинерия» (в современной терминологии, автоматизация):

«Со всех сторон движется неустанный, стремительный, неостановимый поток изобретений. Там, где тридцать лет назад взмахивал серпом жнец, теперь работает машина, срезающая колосья в двадцать раз быстрее; человек управляет машиной три дня там, где раньше тяжко трудился три недели; работа совершается так же успешно, как прежде, и намного дешевле, но доля человека в этом труде прискорбно уменьшается. Строгальный станок, это чудо техники, выполняет работу двухсот человек – а скромную плату получают трое или четверо; швейная машина, недорого стоящая, легко и дешево работает за сорок швей – но, должно быть, ни одной швее на свете такую машину не купить».

В современных популярных дискуссиях термины «механизация» и «автоматизация» часто употребляются как синонимы, однако полезно их разделить. Слово «механизация» означает просто введение в производственный процесс каких-либо механизмов. Механизмы могут либо заменять рабочих (это автоматизация), либо повышать их предельную производительность. Примеры второго подхода – водяные и ветряные мельницы: они берут на себя некоторые задачи, прежде выполнявшиеся вручную, но одновременно повышают потребность в рабочей силе, чтобы обрабатывать и складировать увеличившийся выход зерна и шерсти; так, перенимая старые задачи рабочих-людей, машина в то же время создает новые.

Чистая автоматизация отличается тем, что не повышает вклад рабочих в выработку продукции, а следовательно, не создает дополнительных рабочих мест. По этой причине автоматизация обычно создает более острое неравенство в распределении дохода: несколько выигравших (владельцы станков) – и армия проигравших (рабочие, потерявшие работу). Вот почему чем больше автоматизации, тем слабее эффект «прицепного вагона».

Повсеместная автоматизация, особенно в текстильной промышленности, стала одной из причин того, что в конце XVIII – начале XIX веков «прицепной вагон» в британскую экономику так и не приехал, и заработная плата не поднялась, несмотря на активную механизацию.

В своем труде 1835 года «Философия мануфактур» Эндрю Юэр, ранний летописец британской фабричной системы, отмечал:

«В сущности, о разделении или, точнее, о приспособлении труда к различным человеческим талантам в фабричном деле думают очень мало. Напротив, везде, где рабочий процесс требует особо ловкой или твердой руки, при первой же возможности стараются заменить даровитого человека, подверженного всевозможным превратностям судьбы, специальной машиной, столь саморегулируемой, что надзирать за нею может даже ребенок».

Увы, ребенок, приставленный «надзирать за машиной», вовсе не был фигурой речи.

Сами луддиты, по-видимому, понимали не только то, какую угрозу представляют для них станки, но и то, что такое использование новых технологий стало результатом сознательного выбора. Один ткач из Глазго говорил так:

«Теоретики политической экономии придают больше значения совокупному накоплению богатства и власти, чем тому, как они распределяются, или воздействию этого на все общество. Фабрикант, обладающий капиталом, или изобретатель, создавший новую машину, думают только о том, как бы их употребить к своей выгоде и прибыли».

Правда, инновации в текстильной промышленности породили новые рабочие места в других секторах британской экономики, например в производстве станков и инструментов. Но на протяжении десятилетий этой дополнительной потребности в рабочих руках было недостаточно, чтобы начать поднимать зарплаты. Более того, никакая иная работа, какую могли найти квалифицированные ткачи, не соответствовала ни их навыкам, ни прежнему заработку. Луддиты были правы: ткацкие станки лишали их средств к существованию.

На этой стадии британские рабочие не были объединены в профсоюзы и не могли выдвигать требования. Хотя худшие из принудительных практик Средневековья уже отошли в прошлое, многие рабочие состояли в полупринудительных трудовых отношениях с фабрикантами. «Статут о рабочих» 1351 года был отменен только в 1863 году. «Статут о ремесленниках», принятый в 1562–1563 годах, также запрещавший работникам уходить от нанимателей до истечения оговоренного срока, продолжал действовать и использовался для преследования рабочих. Дважды, в 1823 и 1867 годах, парламент принимал пересмотренные редакции «Закона о хозяевах и слугах», запрещавшего разрыв контракта со стороны наемного служащего. С 1858 по 1867 год преследованию по этим законам подверглись 10 000 человек. Как правило, рабочего, на которого фабрикант подавал жалобу, арестовывали и отдавали под суд. Эти же законы, вплоть до их полной отмены в 1875 году, постоянно использовались против профсоюзных организаций.

Такие условия жизни рабочего класса полностью соответствовали видению сегментов общества, обладавших политической властью. Отношение богачей к беднякам – и его последствия – наглядно иллюстрирует работа Королевской комиссии по законам о бедных, которой в 1832 году было поручено реформировать законы, восходящие к елизаветинским временам.

Старые «законы о бедных» уже были суровы и безжалостны к людям, едва сводящим концы с концами. Но мыслители новой эпохи полагали, что они недостаточно мотивируют бедняков взять себя в руки и идти вкалывать. Поэтому комиссия предложила собрать воедино все меры помощи бедным и перенести их в систему работных домов, чтобы получатели помощи продолжали работать. Рекомендовалось также ввести более строгие критерии приема в работный дом, а сами дома для бедных сделать менее гостеприимными, чтобы люди предпочитали не получать помощь, а зарабатывать своим трудом.

Было и еще одно немаловажное соображение: удешевив содержание бедняков, сократить налоговое бремя для аристократии, помещиков и среднего класса. Возражений не последовало, и в 1834 году рекомендации комиссии, хоть и в слегка «разбавленной» версии, были приняты. Система работных домов стала тем, что один специалист назвал «тюрьмами, где наказывали за бедность».

В такой обстановке у рабочих было мало шансов добиться повышения заработной платы или участия в прибылях компании. Но долгий утомительный труд и застой в реальных доходах стали не единственным «побочным эффектом» ранней индустриализации. Технологии, служащие лишь высшим классам, серьезно ухудшили жизнь общества в целом.

«Врата ада на земле»

Индустриализация принесла с собой серьезнейшее загрязнение атмосферы, связанное прежде всего с масштабным сжиганием угля. Первоначальный бум текстильной промышленности обеспечивали водяные двигатели, однако к 1800 году повсюду начали стремительно распространяться паровые моторы, работающие на угле. Некоторые фабрики по-прежнему пользовались большими водяными мельницами, но устанавливать их можно было лишь там, где имелся достаточный поток воды. А паровые двигатели позволяли строить фабрики везде: поближе к портам, вблизи угольных шахт, там, где имелась рабочая сила или где сочеталось все вышеперечисленное.

Над крупными индустриальными центрами вырос лес труб и повисло густое облако дыма. Первая текстильная фабрика на паровой тяге была построена в Манчестере в 1780-х годах, а к 1825 году их в городе было уже 104. Всего, по сообщениям современников, в городе работало 110 паровых машин. Один наблюдатель заметил,

«Паровой мотор в сотню лошадиных сил, обладающий мощью 880 человек, стремительно вращает 50 000 катушек для прядения тонких хлопчатобумажных нитей; на каждой катушке формируется отдельная нить, и вся эта работа производится вместе в огромном здании, воздвигнутом специально для этой цели, так искусно приспособленном к станкам, что в нем совсем не остается свободного места. Для всех работ на такой фабрике достаточно 750 человек; с помощью парового мотора они прядут столько же, сколько без станков пряли бы 200 000, и так выходит, что один человек работает за 266».

На ранних стадиях индустриализации загрязнение росло бесконтрольно. Оно стало причиной огромного числа смертей и невообразимо ухудшило жизнь большинства населения. Энгельс ярко описывал воздействие загрязнения на рабочий класс:

«Поистине отвратительно то, как общество в наши дни обращается с великим множеством бедняков. Их свозят в большие города, где воздух гораздо хуже, чем в сельской местности; отправляют жить в районы, которые из-за особенностей застройки проветриваются хуже прочих; лишают всех способов соблюдать чистоту, даже воды, поскольку водопровод прокладывают лишь там, где за него платят, а реки столь загрязнены, что для этой цели бесполезны; весь мусор, отбросы, грязную воду, часто даже собственные испражнения они принуждены выбрасывать и выливать на улицу, поскольку никак иначе от них не избавишься – и так их вынуждают заражать собственные жилища».

В 1839 году в Манчестере побывал сэр Чарльз Нэпьер – командир войск, присланных туда проследить за порядком. Он не был радикалом, как Энгельс, но состояние города и его поразило; у себя в дневнике Нэпьер записал, что это настоящие «врата ада на земле».

Печально известный лондонский смог, изначально порожденный сжигаемым углем, вызывал случаи «острого загрязнения воздуха», столь опасные, что за сто с небольшим лет они стали причиной половины всех смертей в городе.

И все же загрязнение было не единственной проблемой, из-за которой жизнь в Британии XIX века сделалась и короче, и тяжелее. Все более страшной угрозой для жителей больших городов становились инфекционные заболевания. В XVIII веке людям удалось справиться с некоторыми старыми и известными заразными болезнями, прежде всего с оспой; но многолюдные и быстро растущие промышленные города оказались идеальной площадкой для распространения новых эпидемий. Первая глобальная эпидемия холеры разразилась в 1817 году – и повторялась еще не раз, пока наконец, уже ближе к концу века, общество не осознало необходимость централизованно обеспечивать города чистой водой.

Уровень смертности в перенаселенных промышленных городах резко возрос. В 1831 году в Бирмингеме смертность на 1 000 человек составляла 14,6, а в 1841 году – уже 27,2. Схожий рост наблюдался в Лидсе, Бристоле, Манчестере и Ливерпуле. В новых городках и поселках, возникающих вокруг мануфактур, половина детей умирала, не дожив до пяти лет.

В нескольких районах Манчестера на более чем 7 000 человек было всего 33 туалета. В Сандерленде на 76 человек приходилась одна уборная. Эти «санузлы» по большей части не соединялись с городской канализацией и опорожнялись в выгребные ямы, которые чистили очень редко. Да и в любом случае канализационная система вряд ли смогла бы справиться с таким количеством человеческих отходов.

Настоящим бичом в такой обстановке стало очень старое заболевание – туберкулез. Следы туберкулеза ученые находят уже у египетских мумий; с тех времен эта болезнь регулярно встречается в густонаселенных местах. В XIX веке, когда скученность и антисанитарные условия в больших городах достигли беспрецедентных масштабов, туберкулез стал одной из основных причин смерти.

Заразные детские болезни – скарлатина, корь, дифтерия – тоже свободно распространялись и собирали свою жатву вплоть до середины XX века, когда были приняты эффективные программы вакцинации. Присутствие кори и туберкулеза, респираторных заболеваний усиливало воздействие загрязнения и повышало уровень смертности. Материнская смертность также оставалась высокой на протяжении всего этого периода. Распространялись инфекции и в больницах – вплоть до второй половины XIX века, когда врачи и общество в целом вполне осознали важность мытья рук.

В начале 1770-х годов население Манчестера составляло 20 000 человек. К 1823 году в городе жило уже больше 100 000 – в страшной тесноте, с недостатком воды, на грязных улицах, покрытых всепроникающей сажей.

Теснота, отвратительные условия, тяготы жизни и дешевый алкоголь породили еще одну проблему – рост насилия, особенно в семьях. Несомненно, домашнее насилие существовало и до индустриализации, а «хорошее обращение с детьми» по современным стандартам – в вопросах образования, питания, заботы – стало нормой только в XX веке. Однако в те времена, когда все пили слабый эль, алкоголизм оставался редкостью. Злоупотребление крепкими спиртными напитками в Британии началось, по-видимому, только после битвы при Рамильи, произошедшей в 1706 году. В XVIII веке англичане пристрастились к джину, и к середине XIX века алкоголизм цвел пышным цветом. А когда снизилась цена на табак, рабочий класс начал не только пить, но и курить.

Образованные британцы восприняли это как общий моральный упадок нации. Много писал об этом Томас Карлайл; именно ему принадлежит ходячее выражение «состояние Англии». Социальные романы, посвященные ужасам фабричной жизни, писали Чарльз Диккенс, Бенджамин Дизраэли, Элизабет Гаскелл и Фрэнсис Троллоп.

Медицинское обследование новобранцев для Англо-бурской войны, проводимое в 1899–1900 годах, показало, что англичане в целом глубоко нездоровы. Индустриализация обернулась катастрофой для здоровья нации.

В чем ошиблись виги

Томас Маколей в своей «Истории Англии», опубликованной в 1855 году, дает новейшим (для него) временам такую характеристику:

«Ибо история нашей страны за последние сто шестьдесят лет есть преимущественно история физического, морального и интеллектуального прогресса. Пусть те, кто сравнивает нашу эпоху с неким золотым веком, существующим лишь в их воображении, говорят о вырождении и упадке; человека, верно осведомленного о прошлом, настоящее не может не радовать».

Такой розовый взгляд на мир, известный как «виговская» интерпретация истории, имеет много общего с более современной экономической теорией «прицепного вагона производительности», который будто бы едет сам по себе. Обе точки зрения основаны на идее, что прогресс рано или поздно приносит благо большинству населения.

Рассказ Эндрю Юэра о распространении в Британии заводов и фабрик тоже излучает оптимизм 1830-х годов – и предвосхищает риторику нынешних техноидеологов. Даже описывая, как квалифицированные ремесленники теряют работу, Юэр уверенно замечает:

«Такова фабричная система, изобилующая чудесами механики и политической экономии, обещающая в будущем своем развитии стать великой служительницей цивилизации на всем земном шаре; благодаря ей наша страна, стоящая в центре этих новшеств, вместе с коммерцией распространит среди бесчисленных обитателей Земли живительную влагу своей науки и религии».

Увы, мир устроен сложнее, чем думали эти авторы, – и ни институциональные изменения, ни новые технологии не приносят автоматически благих перемен ни экономике, ни обществу в целом.

Оптимизм вигов можно понять: эта партия представляла в Англии восходящие социальные классы – мелкопоместное дворянство, купечество, в дальнейшем капиталистов. Если не вдумываться, оптимистичный итог казался и вполне вероятным: ведь индустриализация вывела на передний план новых людей и новые идеи. Но такого рода социальные перемены еще не ведут к счастью миллионов, как мы убедились в этой главе.

Капиталисты начала XIX века, такие как Ричард Аркрайт, взламывали существующую иерархию не потому, что хотели снести социальные барьеры или создать истинное равенство возможностей, и уж точно не ради людей «дурного сорта». Этих предпринимателей-карьеристов «среднего рода» интересовали только собственные возможности: они старались ради себя, желая взобраться наверх и присоединиться к сливкам общества. И их видение будущего отражало и легитимизировало это желание. Ключевым понятием для них была эффективность, основным аргументом – национальные интересы. Новые технологические, экономические, политические лидеры – в авангарде прогресса; а от прогресса выиграют все, даже те, кто этого пока не понял.

Характерным примером такого видения, наряду с взглядами Сен-Симона, Анфантена и Лессепса во Франции, стали взгляды Иеремии Бентама. Помимо твердой веры в технологию и прогресс бентамисты разделяли две основные идеи. Первая: незачем правительству вмешиваться в договорные отношения сознательных взрослых людей. Если люди согласны работать с утра до ночи в нездоровых условиях – это их дело. Общество имеет право заботиться о жизни детей, но взрослые со своей жизнью пусть разбираются сами.

И вторая – та, что ценность любой политики определяется арифметически, путем сложения и вычитания приобретений и потерь граждан, которых затрагивают перемены. Например, если от реформы условий детского труда выигрывают дети, можно и даже нужно сопоставить этот выигрыш с потерями для их нанимателей. Иными словами, даже если от новой политики дети значительно выигрывают (например, улучшается их здоровье, теперь они могут ходить в школу), эту политику не следует принимать, если потери нанимателей, преимущественно в денежном выражении, окажутся больше.

Тем, кто обладал политическим представительством, в том числе растущему среднему классу, такой взгляд представлялся современным и эффективным: он оправдывал их убеждение, что неудержимый бег прогресса нельзя останавливать, даже если он оставляет на обочинах калек и мертвецов.

В первые десятилетия XIX века путь прогресса был именно таким. А тех, кто подвергал его сомнению или пытался встать на дороге, считали глупцами – или и того хуже.

Прогресс и его двигатели

Пятьдесят лет спустя все выглядело совсем по-другому.

Во второй половине XIX века заработная плата начала уверенно расти. С 1840 по 1900 год выработка на одного рабочего выросла на 90 %, а реальные доходы (включая и значительный денежный рост, и улучшение рациона и жилищных условий неквалифицированных рабочих) – на 123 %. Впервые за современную эпоху производительность и зарплаты росли примерно с одной скоростью.

Улучшились и условия труда. Средний рабочий день для многих профессий сократился до девяти часов (стандартом для строителей и инженеров стали 54 часа в неделю, для рабочих текстильных предприятий – 56 с половиной часов, для железнодорожников – 72 часа), и почти никто не работал по воскресеньям. Телесные наказания на рабочем месте стали крайне редким явлением, а в 1875 году, как мы уже отмечали, был полностью отменен «Закон о хозяевах и слугах». Законы о детском труде резко ограничили работу детей на фабриках; более того, возникло движение за бесплатное начальное образование, доступное всем детям.

Значительно наладилась и ситуация со здравоохранением, хотя для полной победы над лондонским смогом потребовалось еще полвека. Санитарные условия в больших городах стали намного лучше, складывались и внедрялись действенные меры предотвращения эпидемий. Средняя ожидаемая продолжительность жизни поползла вверх: в середине века она составляла около 40 лет, в начале 1900-х годов – уже 45. И эти изменения не ограничивались Великобританией. Подобный прогресс мы видим почти по всей Европе и в других индустриальных странах. Что же, выходит, виги в своей интерпретации истории оказались правы?

Отнюдь. В этих изменениях – и в повышении зарплат и уровня жизни, и в очищении городов – не было ничего «автоматического». Они стали результатом сложного, полного внутренней борьбы процесса политических и экономических реформ.

Чтобы сработал эффект «прицепного вагона», требуются два предварительных условия: увеличение предельной производительности труда и способность рабочей силы выдвигать требования к нанимателям и настаивать на своем. В первое столетие британской индустриальной революции оба условия практически отсутствовали. Но начиная с 1840-х годов ситуация изменилась.

В первой фазе индустриальной революции, столь встревожившей лорда Байрона, все основные технические нововведения были связаны с автоматизацией и направлены на то, чтобы заменить прядильщиц и ткачей новыми текстильными станками. Достижения автоматики сами по себе не препятствуют процветанию, однако, если все сводится к автоматизации, возникает проблема: рабочие лишаются своих прежних задач, а новые производственные позиции для них не появляются.

Именно это начало происходить с конца XVIII века: рабочие, занятые в текстильной промышленности, теряли рабочие места, и найти новые с аналогичной заработной платой становилось все труднее. Это была долгая, болезненная стадия; лорд Байрон наблюдал ее со стороны, а большинство рабочих ощутили на себе. Однако во второй половине XIX века направление развития технологий изменилось.

Важнейшей технологией второй половины XIX века, по всей видимости, стала железная дорога. В 1829 году, когда «Ракета» Стивенсона одержала победу в Рейнхиллском состязании, в конных перевозках на дальние расстояния были заняты около 30 000 человек, и 1 000 дорожных компаний обслуживали около 20 000 миль дорог. Прошло несколько десятков лет – и сотни тысяч человек уже работали на строительстве и обслуживании железных дорог.

Поезда на паровом ходу снизили стоимость перевозок и уничтожили некоторые профессии, прежде всего связанные с дальними перевозками на конной тяге. Но железные дороги не просто автоматизировали труд лошадей – они сделали нечто гораздо большее. Начать с того, что развитие железнодорожного транспорта создало в транспортной индустрии множество новых задач, профессий и рабочих мест, требующих высокой и разнообразной квалификации, – от строителей и инженеров до начальников станций, машинистов и кондукторов. В прологе мы уже читали о том, что на многих из этих мест предлагались хорошие условия труда и премиальные зарплаты; железнодорожные компании были более расположены делиться прибылью со служащими.

Как мы уже обсуждали в главе первой, технологические достижения могут стимулировать потребность в рабочей силе в других секторах; этот эффект становится сильнее, если они значительно увеличивают производительность или создают связи с другими секторами. Именно это сделали железные дороги, облегчив и удешевив перевозки пассажиров и грузов. Перевозки на дальние расстояния на конской тяге практически прекратились, зато возросла потребность в ближних перевозках, ведь и людям, и грузам необходимо было как-то добираться до железнодорожных станций.

Еще важнее оказались «прямые и обратные связи» железной дороги с другими секторами – как теми, откуда поставляли что-то для транспортной отрасли, так и теми, что активно использовали железные дороги и развивались благодаря им. Рост индустрии повышал потребность в поставках, особенно в продукции из высококачественного железа, используемого для изготовления более прочных рельсов и более мощных локомотивов. А снижение стоимости перевозки угля способствовало развитию угольной промышленности – что, в свою очередь, улучшало качество железа.

Удешевление перевозок готовой продукции пошло на пользу металлургии, где после изобретения в 1856 году процесса Бессемера увеличились объемы выплавляемой стали. Обилие стали и подешевевший уголь, в свою очередь, помогали развивать другие индустрии – текстильную и целый ряд новых секторов, таких как производство консервов, мебели или первых образцов бытовой техники. Кроме того, железные дороги придали новое дыхание как оптовой, так и розничной торговле.

В целом британские железные дороги XIX века представляют собой архетипический пример системно преобразующей технологии, повысившей производительность как в транспортной сфере, так и в некоторых других секторах и в то же время создавшей новые возможности для работников.

Так действовали инновации не только на железных дорогах. Другие новые индустрии также вносили свой вклад в повышение предельной производительности. Явился целый ряд новых производственных технологий, требовавших участия как квалифицированных, так и неквалифицированных рабочих. На переднем крае этого процесса, особенно после инноваций в выплавке железа и стали, оказалась металлургия. Президент Института гражданских инженеров сказал в 1848 году:

«Стремительное распространение чугуна, вместе с изобретением новых машин и новых процессов, потребовало больше рабочей силы, чем мог предоставить класс механиков, так что в эту сферу двинулись люди, более привычные к работе с железом. Сформировался новый класс рабочих, были созданы новые предприятия, при них литейные цеха для железа и меди, с инструментами и станками для изготовления машин по любому чертежу».

Дальнейший толчок развитию этих новых индустрий придали новые средства связи: в 1840-х годах – телеграф, в 1870-х – телефон. Они создали много рабочих мест как в связи, так и в промышленности. Кроме того, повысив эффективность железных дорог и логистики в целом, они открыли в транспортном секторе новые возможности для совместной работы. Хотя телеграф в значительной мере заменил прежние формы дальней связи – почту и посыльных, – количество людей, потерявших рабочие места, было несравнимо со множеством открывшихся в индустрии новых мест.

Схожим образом через некоторое время телеграфы сменились телефонами, сперва внутри городов, затем и на больших расстояниях. Но, как и телеграф, и железная дорога, телефон не был чисто автоматической технологией. Создание телефонных систем и управление ими требовали интенсивного труда с широким спектром новых задач и навыков: здесь и работа на коммутаторе, и ремонт телефонных линий, и различные новые инженерные задачи. Вскоре телефонные компании начали массово нанимать на работу женщин как на коммутатор, так и на другие рабочие места. Поначалу все телефонные звонки производились через телефонисток. Первое автоматическое телефонное соединение в Великобритании появилось только в 1912 году. Последнее соединение вручную в Лондоне продолжало работать до 1960 года.

При этом развитие телефонии шло одновременно с популяризацией телеграмм отчасти потому, что конкуренция снижала цены. В 1870 году, до появления телефонов, в Великобритании было отослано 5 млн телеграмм. К 1886 году цифра выросла до 50 млн в год. Телеграфная сеть в США отправляла и принимала более 9 млн сообщений в 1870 году и более 55 млн в 1890-м.

В целом последствия внедрения этих технологий для трудящихся оказались гораздо благоприятнее, чем автоматизация текстильного производства в первой фазе индустриальной революции, поскольку они создали новые задачи и активизировали производство во множестве секторов, повысив таким образом потребность в рабочих руках. Но такой результат, как мы увидим дальше, напрямую зависел от сознательных решений, касающихся разработки и использования этих методов.

Дары из-за океана

Был и другой фактор, который значительно помог Британии перейти к общему процветанию, – инновации с другого берега Атлантики. Хотя на поляну индустриального роста американцы явились позже своих британских «коллег», во второй половине XIX века американская промышленность стремительно пошла вверх. Технологии американцев были нацелены на увеличение эффективности и повышение предельной производительности работников. Распространяясь в Британии и континентальной Европе, эти технологии вызывали и там рост потребности в рабочей силе.

В США не было нехватки ни в земле, ни в капитале, но остро ощущался недостаток рабочих рук, особенно квалифицированных. Немногочисленные мастера, эмигрировавшие в Америку, наслаждались здесь высокой оплатой труда и могли ставить условия нанимателям намного эффективнее, чем дома. Высокая стоимость квалифицированного труда означала, что для американских изобретателей в приоритете стояла не просто автоматизация, но возможность повысить производительность низкоквалифицированных рабочих. Джозеф Уитворт, будущий президент Института инженеров-механиков, посетивший США в 1851 году, отметил следующее:

«Рабочий класс относительно немногочислен, но это уравновешивается тем рвением, с каким рабочие почти во всех областях промышленности прибегают к помощи машин, – и, пожалуй, является одной из основных причин этой любви к машинам».

В 1897 году Э. Левассер, француз, объехавший американские сталелитейные заводы, шелкопрядильные фабрики и пакгаузы, писал:

«Творческий гений американских изобретателей, быть может, прирожденное свойство нации, однако, без всяких сомнений, его подстегивают высокие ставки заработной платы. Там, где человеческий труд стоит дорого, предприниматель, естественно, ищет способы сэкономить. С другой стороны, там, где машины придают рабочему больше производительной силы, появляется возможность больше ему платить».

Таков был один из результатов инновации Илая Уитни – создание взаимозаменяемых унифицированных частей, совершенно одинаковых деталей, которые можно соединять друг с другом в разном порядке, что облегчало изготовление огнестрельного оружия даже для неквалифицированных рабочих. Сам Уитни так описывал свой замысел:

«Поскольку ручная сборка мушкета требует мастерства, достигаемого лишь долгим опытом и практикой, а в нашей стране такое мастерство встречается нечасто, я решил заменить ручной труд в этой области правильной и эффективной работой механики».

Большинство европейских технологий производства механизмов, в том числе и в Британии, включали в себя работу квалифицированных мастеров, вручную подгонявших детали друг к другу. Новый подход не просто снизил потребность в квалифицированном труде. Уитни стремился создать «системный подход», в котором сочетание специализированных механизмов и человеческого труда приводило бы к повышению эффективности. Для британской парламентской комиссии, прибывшей в США для осмотра американских оружейных заводов, преимущество взаимозаменяемых деталей было очевидно:

«Рабочий, которому поручена „сборка“ оружия, берет из ряда ящиков детали в произвольном порядке и составляет из них ружье с помощью одной лишь отвертки, за исключением прорези для погонного ремня, которую с одного конца необходимо обработать небольшой стамеской».

Однако эта технология не предполагала полного отказа от квалифицированного труда. Бывший директор оружейного завода Сэмюэла Кольта отмечал, что взаимозаменяемые части снизили потребность в ручном труде «примерно на 50 %», однако то, что осталось, требует «высококачественного труда и перворазрядной оплаты». В сущности, без участия квалифицированной рабочей силы невозможно было бы выпускать качественную продукцию.

Новая организация труда, впоследствии получившая громкое имя «Американской системы производства», внедрялась медленно. Первый заказ на ружья от федерального правительства Уитни получил почти через 10 лет после своего изобретения. Но дальше дело пошло живее, и уже в первой половине XIX века приемы Уитни произвели революцию в производстве огнестрельного оружия. Следом пришел черед швейных машин. Компания, основанная в 1853 году предпринимателем Натаниэлем Уилером вместе с изобретателем Алленом Б. Уилсоном, начала с традиционных методов ручного производства и с выпуска менее 800 машинок в год. К 1870-м годам, введя взаимозаменяемые части и новые специализированные механические инструменты, они подняли производство более чем до 170 000 в год. Компания «Швейные машины Зингера» пошла еще дальше: сочетая взаимозаменяемые части, специализированные инструменты и улучшения в конструкции, она начала выпускать более 500 000 швейных машинок в год. Следующими видами продукции, которые преобразила Американская система производства, стали деревообрабатывающие инструменты и велосипеды.

В 1831 году Сайрус Маккормик изобрел механическую жатку. В 1848 году он перенес ее производство в Чикаго и начал производить по 500 жаток в год, которые продавал фермерам в зоне прерий. Производительность фермерских хозяйств возросла, Северная Америка начала экспортировать больше зерна, благодаря чему подешевели продукты во всем мире – а кроме того, это подтолкнуло молодых людей из сельской местности активно переселяться в города.

Согласно переписи фабрикантов 1914 года, в Соединенных Штатах существовало 409 заводов по производству машин и механических инструментов. Многие из этих машин по качеству были первыми в мире. Еще в 1850-х годах в докладе Британского комитета по механике о поездке в США отмечалось:

«Что же касается того класса механизмов, которые обыкновенно используются инженерами и производителями станков, они пока в целом уступают английским, однако в приспособлении всего аппарата к какому-либо одному роду деятельности почти во всех ветвях промышленности американцы проявляют такую изобретательность в сочетании с беспримерной энергичностью, какую и нам как нации не худо было бы перенять, если мы хотим удержать свои позиции на большом рынке».

Скоро при помощи пароходов и телеграфа эти машины распространились в Британии, Канаде, европейских странах – и там подняли зарплаты квалифицированных и неквалифицированных рабочих так же, как это произошло в США. В 1854 году Сэмюэл Кольт открыл оружейный завод в Лондоне на берегу Темзы. В 1873 году Зингер открыл в Шотландии свою фабрику, на пике активности производящую 13 000 машин в неделю; еще одна вскоре появилась в Монреале (Канада).

Способность новых механизмов повышать эффективность производства давно уже была оценена в британской металлургической и станкостроительной промышленности. После усовершенствования парового двигателя, предпринятого Уаттом, и инноваций в производстве текстиля, введенных Аркрайтом, как отмечал один эксперт,

«единственное препятствие к достижению столь желанной цели [увеличению производства хлопчатобумажных тканей и других товаров] состояло в почти полной нашей зависимости от человеческого мастерства в изготовлении и выпуске необходимых нам машин. Необходимость в более надежных и продуктивных инструментах требовала системных перемен. Коротко говоря, внезапно возникла потребность во множестве машин, изготовленных с невиданной прежде аккуратностью, – а имеющиеся механики ни по количеству своему, ни по качеству не подходили для выполнения этой задачи».

Новые методы были приняты и в британской промышленности и повысили эффективность производства, в то же время создав для рабочих новую линейку задач и возможностей.

Однако сами по себе технологические перемены не способны поднять зарплаты. Для этого необходим еще один фактор – рабочие, способные выдвигать нанимателям свои требования и бороться за себя. И этот фактор тоже сложился во второй половине XIX века. По мере развития промышленности фирмы боролись и за рынок, и за рабочую силу. Рабочие начали выдвигать требования – и эти требования исполнялись. Такова была кульминация долгого процесса, который стартовал еще в начале века, но расцвета достиг только в 1871 году, когда профсоюзы сделались полностью легальны. Борьба за профсоюзы в Британии шла бок о бок с борьбой за расширение политического представительства, и обе инициативы взаимно усиливали друг друга.

Эпоха противодействующих сил

Первая фаза британской индустриальной революции была сформирована определенным видением: оно направляло развитие технологий и определяло, кому достанется (а кому не достанется) прибыль от внедрения новых индустриальных машин. Другой путь развития технологий, другие принципы распределения прибыли от возросшей производительности неизбежно требовали иного видения.

Первым шагом к этому стало понимание, что во имя прогресса значительная часть населения оказалась ввергнута в нищету. Вторым шагом – организация простых людей и создание сил, противодействующих тем, кто управлял развитием технологий и направлял его к собственному обогащению.

В средневековом обществе организоваться было сложно – не только из-за сословного общества, но и потому, что сама структура сельскохозяйственной экономики тормозила координацию и обмен идеями. Но промышленность и густонаселенные города все изменили. Как показывает цитата из работы британского радикального публициста Джона Телуолла, приведенная нами в прологе, фабрики помогли рабочим объединиться и создать организации. Вот что еще пишет об этом Телуолл:

«Хоть и нельзя ожидать, что в каждой мастерской появится свой Сократ или даже что в каждом промышленном городе явится наставник, обладающий достаточной мудростью, добродетелью и возможностями учить других, – все же некий сократический дух неизбежно взрастет там, где множество людей собирается вместе».

Из концентрации рабочих в больших городах и на фабриках родилось несколько движений, агитирующих за улучшение условий труда и за политические права. Важнейшим из них стал чартизм.

«Народная хартия», опубликованная в рукописи в 1838 году, сосредотачивалась на политических правах. К этому времени право голоса в Британии имели лишь около 18 % взрослых мужчин; впрочем, до «Закона о реформе» 1832 года это число составляло менее 10 %. Основной мыслью чартизма было создание новой, более радикальной «Великой хартии», сосредоточенной на правах простых людей.

Вот шесть требований «Народной хартии»: право голоса для всех мужчин старше 21 года; отмена имущественного ценза для членов парламента; ежегодные парламентские выборы; раздел страны на 300 равных избирательных округов; жалованье для членов парламента; тайное голосование.

Чартисты понимали, что исполнение этих требований необходимо для создания более справедливого общества. Вот что писал об этом в 1839 году ведущий чартист Дж. Р. Стивенс:

«Вопрос о всеобщем избирательном праве – первейший и главнейший, это вопрос хлеба и воды… Всеобщее избирательное право означает, что у каждого трудящегося в нашей стране на плечах будет хорошее пальто, на голове хорошая шляпа, над головой надежная крыша, а на столе – сытный ужин».

В наше время требования чартистов выглядят вполне разумными, да и тогда они получили широкую поддержку – более 3 млн подписей. Однако те, кто контролировал политическую систему, встретили их в штыки. Все петиции чартистов были отвергнуты парламентом; он решительно отказался даже рассматривать какие-либо изменения и дополнения в законодательстве о выборах. Несколько чартистских лидеров были арестованы и заключены в тюрьму; после этого движение пошло на убыль и к концу 1840-х годов сошло на нет.

Однако требования политического представительства для рабочих классов не исчезли. Уже в 1860-х требования чартистов подхватили «Национальный союз реформ» и «Лига реформ». В 1866 году в Гайд-парке собралась многолюдная демонстрация за политическую реформу, окончившаяся уличными беспорядками. В ответ на это в 1867 году был принят «Второй Закон о реформе», расширявший избирательное право на мужчин-домовладельцев и квартиросъемщиков, платящих за жилье не менее 10 фунтов в год. В результате электорат удвоился. В 1872 году новый «Закон о реформе» сделал голосование тайным. А в 1884 году закон еще больше расширил избирательное право: теперь возможностью голосовать обладали ⅔ английских мужчин.

Более того, чартисты заложили основы организации рабочих: именно с их движением связано возникновение первых профсоюзов, которые показали себя эффективной и живучей силой. Хотя рабочие уже организовывались и устраивали забастовки, создание трудовых союзов для коллективных переговоров с нанимателями в Британии первой половины XIX века было в принципе противозаконно. Отмену этого запрета чартисты сделали одной из главных своих политических задач.

Давление профсоюзов привело к тому, что в 1867 году была создана Королевская комиссия по профессиональным союзам, а ее работа привела к полной легализации профсоюзной деятельности, согласно «Закону о профессиональных союзах» 1871 года. Комитет по рабочему представительству, созданный на волне этого нового движения, стал основой для партии лейбористов, предоставляющей рабочему классу политический голос и более официальный фундамент для возможности противостоять нанимателям и требовать изменений в законодательстве.

Эта организация и успех чартизма в целом были прямо связаны с господством промышленности и с тем, что большинство людей теперь жили и работали в городах, постоянно и тесно общаясь друг с другом. К 1850 году в крупных городах жило почти 40 % населения Британии; к 1900 году городские жители составляли 70 % от общего числа населения. Как и предвидел Телуолл, организовать рабочих в больших городах оказалось намного проще, чем в сельскохозяйственных общинах.

Серьезные перемены произошли и в работе правительства. И здесь важным элементом стало общественное давление и призывы к демократизации. Страх перед полной победой демократии заставлял даже самых консервативных политиков идти на уступки, проводя через парламент умеренно-демократические реформы. Так, предлагая «Первый Закон о реформах» 1832 года, увеличивший электорат с 400 000 до 650 000 человек и реорганизовавший избирательные округа так, чтобы они лучше отвечали реальному составу населения, премьер-министр из партии вигов, граф Грей, объявил:

«Я не поддерживаю и никогда не поддерживал всеобщее избирательное право и ежегодные парламенты, как и ни одну из тех решительных перемен, к которым, как ни прискорбно, призывают в нашей стране столь многие, в том числе и джентльмены, от которых можно было ожидать лучшего».

То же верно и для позднейших реформ, особенно для тех, что были возглавлены консервативными политиками. Например, Бенджамин Дизраэли в 1848 году порвал с правительством тори под руководством Роберта Пила из-за отмены «Зернового закона». Этим он привлек к себе внимание и со временем стал премьер-министром, вступив в союз с землевладельцами, которые, желая удержать высокие цены на зерно, не хотели отмены тарифов на импорт. В то же время более широкую поддержку Дизраэли получил своими политическими реформами, джингоизмом и «консерватизмом одной нации». Он же стал архитектором «Второго Закона о реформах» 1867 года, увеличившего электорат вдвое, и не противостоял изменениям трудового законодательства. Сельские помещики, поддержавшие Дизраэли, не возражали: они тоже не хотели, чтобы в промышленных городах началась революция.

Вместе с политическими реформами пришли серьезнейшие перемены в госаппарате. До того многие государственные должности воспринимались как синекуры. Когда приходилось выбирать линию поведения, должностные лица по большей части демонстрировали крайне жесткие взгляды на то, что нужно беднякам, – как ярко иллюстрирует создание и принятие нового «Закона о бедных».

Однако начиная с середины века некоторые чиновники стали обретать относительную независимость и демонстрировать то, что не без оснований можно назвать заботой о благе общества в целом. Прежде бентамистские идеи социальной эффективности использовались для оправдания политики, назвать которую «безжалостной» было бы даже слишком мягко. Но время шло, появлялось все больше информации – и стало ясно, что рыночный процесс сам по себе необязательно улучшает социальные условия; именно этот урок извлекла из своего исследования Королевская комиссия по детскому труду.

Отличный пример такого поворота лицом к народу – санитарные реформы. К 1840-м годам стремительно растущие промышленные города превратились в огромные помойки; жилье у большинства горожан было заражено болезнетворными бактериями и патогенами. Нечистоты сливали в выгребные ямы на задних дворах, которые почти никогда не чистили; в результате в городах царила нестерпимая, невообразимая для современного человека вонь. Кое-где существовали сточные канавы, но они предназначались в первую очередь для дождевой воды и предотвращения затоплений. Долгое время никто даже не пытался улучшить городскую инфраструктуру. Мало того, во многих местах соединять уборные со сточными канавами было запрещено законом.

Эдвин Чедуик бросил всему этому вызов.

Чедуик был последователем Иеремии Бентама, однако со временем начал уделять больше внимания бедам обычных людей. Он провел тщательное исследование городских санитарных условий с особым вниманием к новым промышленным городам. Его доклад, опубликованный в 1842 году, вызвал сенсацию и вывел состояние городской санитарии в число остроактуальных политических проблем.

Чедуик также пояснил, что при ином выборе технологий и строительстве иных, более вместительных сточных канав можно будет централизованно удалять нечистоты из городов и распространенность заболеваний в этом случае значительно сократится. Идея состояла в том, чтобы обеспечить подачу воды в дома на постоянной основе и использовать эту воду для смыва человеческих нечистот через трубы в места безопасной обработки. Для этого необходимо было изменить форму и конструкцию сточных труб. Прежде канализация в Британии строилась из кирпича, и туда забивалась уличная грязь. Время от времени муниципальные рабочие выкапывали над канализационным стоком яму, снимали верхний слой кирпичей и вычерпывали грязь вручную. Чедуик предлагал совершенно иную конструкцию: терракотовые трубы яйцеобразной формы, по которым постоянно текут сточные воды. Не все были согласны с его предложениями, но Чедуик настоял на своем, и канализация в городах была перестроена – с поразительными результатами для общественного здоровья.

Стоит отметить, что в процессе менялся и политический консенсус. Даже консерваторы, стоявшие за традиционные ценности и за необходимость защищать частную собственность, согласились с необходимостью санитарной реформы. В апреле 1872 года, выступая в Манчестере, Бенджамин Дизраэли ярко высказался в пользу «санитарных улучшений» и заботы об общественном здравоохранении в целом:

«Пусть страна покрыта историческими памятниками, научными музеями и картинными галереями, университетами и библиотеками; пусть народ ее цивилизован и даровит; пусть она даже вошла в анналы и занимает почетное место среди мировых держав; но, джентльмены, если население ее с каждым десятилетием сокращается, а его средний рост становится все ниже, история этой страны очень скоро станет историей прошлого».

Курс внутренней политики начал реагировать на общественное давление; те, кто принимал решения, задумались о своей ответственности перед обществом. Никто не желал эпидемий или безвременных смертей, будь то от болезней или от опасных условий труда – по крайней мере теперь, когда набрали силу профсоюзы и простые избиратели научились вышвыривать политиков из кабинетов.

И бедность для остальных

До сих пор мы следили за технологическими новинками XIX века в Британии и США. Однако не стоит полагать, что инновации оказали серьезное влияние лишь на экономику этих двух стран. Неверно было бы и заключить, что в других местах влияние новых технологий было примерно одинаковым. Разные страны предпочитали использовать доступные им технические ноу-хау по-разному – и с очень разными последствиями.

В сущности, даже технологии, создавшие в Британии зачатки общего процветания, перенесенные на иную почву, повергли сотни миллионов по всему миру в беспросветную нищету. Ярче всего это видно на примере людей, захваченных в быстрорастущую мировую паутину обмена сырья на готовые товары.

В 1700 году керамика, кованые изделия, ткани с печатными рисунками, производимые в Индии, были одними из лучших в мире; все это изготавливали высококвалифицированные ремесленники, получавшие хороший по стандартам того времени доход. Индия стала родиной знаменитой «дамасской стали»; из Индии приходили столь высоко ценимые в Англии ситец и муслин. В ответ на это английская шерстяная промышленность добилась ограничений на импорт, чтобы высококачественный индийский текстиль не составлял конкуренцию отечественному.

Хотя Ост-Индская компания была создана ради торговли пряностями, коммерческий успех первых лет ее существования основывался на импорте в Англию индийских хлопчатобумажных тканей. Кроме того, компания организовала производство тканей в Индии, поскольку именно там находились и сырье, и квалифицированные рабочие. В первую сотню лет контроля англичан над индийскими территориями экспорт готовой текстильной продукции из Индии только рос.

Затем настал век инноваций; появились станки на водяной энергии, способные прясть – сперва шелк (который использовался вместе с хлопком), затем и сам хлопок. Нашлись в Британии и быстрые реки, и богачи, готовые вкладывать в новое дело свои капиталы. Стоимость перевозки в Лондон хлопка-сырца была невелика в сравнении со стоимостью конечного продукта.

Прежде Ост-Индская компания следила за тем, чтобы готовые ткани не вывозили обратно в Индию. Но эта сторона монополии окончилась в 1813 году, и на индийский рынок хлынул настоящий поток текстиля, в основном из Ланкашира. Так началась деиндустриализация индийской экономики. Ко второй половине XIX века отечественные индийские прядильщики и ткачи заполняли каких-нибудь 25 % рынка, а то и меньше. Сельских ремесленников вытеснил из дела дешевый импорт, и им пришлось вернуться к земледелию или огородничеству. В период с 1800 по 1850 годы Индия деурбанизировалась: доля населения, живущего в городах, упала с 10 до 8 % с небольшим.

И это было только начало. Британская элита не сомневалась, что призвана перестроить индийское общество, якобы его «цивилизовать» – но в действительности переделать на свой лад. Лорд Дэлоузи, генерал-губернатор Индии в начале 1850-х годов, твердо настаивал на том, что Индия должна перенять западные институции, администрацию и технологии. Железные дороги, утверждал он,

«обеспечат Индии надежнейшее распространение этих великих мер по улучшению общественной жизни на всем ее обширном пространстве и, следовательно, повысят благосостояние и процветание индийских территорий».

Но вместо экономической модернизации железные дороги принесли выгоду британцам, а индийскому населению – усиление контроля. В своем меморандуме от 20 апреля 1853 года, определившем британскую политику на субконтиненте почти на столетие, Дэлоузи так определил три основные цели железнодорожного сообщения: обеспечить перевозку в Британию хлопка-сырца, облегчить продажу «европейских» готовых товаров в отдаленных частях Индии и привлечь английскую энергию и капиталы к строительству железных дорог в надежде, что в дальнейшем это побудит англичан организовывать в Индии и другие промышленные предприятия.

Первая магистраль с использованием новейших методов была выстроена в 1852–1853 годах. Из Англии доставлялись самые современные двигатели. Насчет доступа к хлопку-сырцу Дэлоузи оказался совершенно прав. С 1848 по 1856 год Индия все сильнее деиндустриализировалась, и экспорт хлопка-сырца за эти годы удвоился, сделав страну преимущественно экспортером сельскохозяйственной продукции. Помимо хлопка Индия экспортировала в значительных количествах сахар, шелк, селитру и индиго, а также резко повысила экспорт опиума. С середины XIX века до 1880-х годов основной статьей экспорта Индии был опиум, который британцы по большей части продавали Китаю.

Верно, что индийские железные дороги улучшили внутреннюю торговлю, снизив стоимость доставки товаров из отдаленных мест. Несколько выросли и доходы от сельского хозяйства. Повозки, запряженные быками, не могли соперничать с поездами, внутренняя речная система также недотягивала до эффективного средства передвижения. Однако постройка железных дорог не оказала серьезного влияния на местную металлургию, и бо́льшая часть местного подвижного состава приобреталась в Британии. Даже в 1921 году Индия все еще не могла сама производить паровозы.

Хуже того: железные дороги превратились в инструмент угнетения как действием, так и бездействием. Первое очевидно: по железным дорогам передвигались войска, отправляемые в мятежные районы Индии для подавления беспорядков. Железнодорожная сеть снижала стоимость репрессий; именно в этом ключевая часть ответа на вопрос, как несколько тысяч британских чиновников удерживали в подчинении население более чем в 300 млн.

Но поистине ужасны были последствия бездействия. Когда в различных частях страны начинался голод, туда вполне можно было доставлять продукты по железным дорогам. Однако в решающие моменты – и в 1870-е годы, и позже, в Бенгалии в 1940-е годы, при военной администрации Уинстона Черчилля – британские власти отказывались это делать, и миллионы индийцев умирали от голода.

Хотя в объяснениях и оправданиях не было и нет недостатка, факт остается фактом: британцы никогда не делали серьезных вложений в ирригацию, внутренние водные пути, очистку воды и никогда не использовали железные дороги как способ накормить людей в отсутствие других источников пропитания у голодающих. Отношение англичан точно выразил Черчилль в 1929 году, когда ему предложили встретиться с лидерами индийского движения за независимость, чтобы получить информацию о переменах в стране. Черчилль ответил:

«Своими взглядами на Индию я вполне доволен и не хочу, чтобы их подвергали сомнению какие-то поганые индусы».

Со временем железнодорожные магистрали превратились в эффективное средство борьбы с голодом. Однако это стало возможным лишь после того, как из Индии ушли англичане.

Технологии обладают огромным потенциалом: в их силах, увеличивая производительность, улучшать жизнь миллиардов. Но, как мы уже видели, слишком часто технологии служат лишь господствующим классам, используются прежде всего ради выгоды тех, кто уже обладает богатством и властью. А тем, у кого нет права голоса или политического представительства, блага от новых технологий остаются недоступны.

Как с этим бороться?

Взгляд вигов на историю оптимистичен, но неверен. Говоря о технологическом прогрессе, важно понимать, что прогресс не наступает сам по себе. В главе четвертой мы рассказали о том, сколь многие новые сельскохозяйственные техники за последние 10 000 лет практически ничем не улучшили жизнь простых людей – зато не раз ухудшали. Первое столетие индустриализации тоже не назовешь райским: разбогатели немногие, а у большинства условия жизни резко ухудшились из-за загрязнения и распространения заболеваний.

Вторая половина XIX века была иной; но не потому, что течение истории как-то неизбежно выровнялось и повернуло к лучшему. Этот период стал непохожим на предыдущий благодаря изменениям в сути новых технологий и росту противодействующих сил, из-за которого люди во власти начали задумываться о последствиях своих действий и заботиться об «общем благе» в более широком смысле этих слов.

В отличие от стремления к автоматизации, характерного для первой стадии индустриальной революции, во второй фазе новые технологии начали создавать новые возможности как для квалифицированных, так и для неквалифицированных рабочих. Железные дороги породили массу новых задач и стимулировали всю остальную экономику, создав множество связей с другими секторами. Еще важнее оказались американские инновации, сосредоточенные на повышении эффективности, особенно путем расширения набора задач, выполняемых фабричными рабочими с использованием новых машин; такой путь был для США неизбежен из-за недостатка в стране квалифицированных рабочих. По мере распространения этих технологий в США и Европе они создали для трудящихся новые возможности и повысили предельную производительность во всем индустриализирующемся мире.

Схожим образом институциональные перемены двигались в направлении увеличения субъектности рабочих, все активнее требовавших свою долю прибыли от повышения производительности. Индустриальный рост, собирая людей вместе в городах и на заводах, облегчал для них самоорганизацию и совместную разработку идей. Это изменило политику в масштабах и завода, и страны.

В Британии чартизм и профсоюзное движение увеличили политическую репрезентацию рабочих масс и изменили мотивацию государственных деятелей. В Соединенных Штатах того же добились одновременными протестами профсоюзы и фермеры. По всей Европе рост заводов и фабрик приводил к пробуждению политического сознания и самоорганизации рабочих.

Демократизация способствовала более справедливому распределению прибыли, поскольку в целом облегчала возможность выдвигать требования о повышении зарплат и улучшении условий труда. По мере того как новые производства, товары, задачи увеличивали производительность рабочих, а ренту наниматели и рабочие делили между собой, росла и заработная плата.

Политическая репрезентация означала также и требования очистки городов; к вопросам общественного здоровья теперь приходилось относиться более серьезно.

Ничто из этого не произошло само собой; зачастую перемен приходилось долго и мучительно добиваться. Более того, улучшались условия только у тех, кто обретал политический голос. В большинстве мест в XIX веке женщины не имели права голосовать – в результате и экономические возможности, и более широкие права они получали намного медленнее мужчин.

А вот еще более серьезный контраст: в большинстве европейских колоний условия не улучшались, а значительно ухудшались. Некоторые, как Индия, насильно деиндустриализировались, и страну заполнял британский текстиль. Другие (опять же Индия и некоторые страны Африки) превращались в поставщиков сырья, призванного удовлетворить ненасытный аппетит растущей европейской промышленности. Наконец, третьи регионы, как Юг США, сталкивались с интенсификацией худшей формы принуждения к труду – рабства, а также с жестокой дискриминацией туземцев и иммигрантов; все это – «во имя прогресса».