«Я молод – мне двадцать лет, но все, что я видел в жизни, – это отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшего бездумного прозябания с безмерными муками. Я вижу, что кто-то натравливает один народ на другой и люди убивают друг друга, в безумном ослеплении покоряясь чужой воле, не ведая, что творят, не зная за собой вины» [рус. пер. Ю. Афонькина – прим. пер.].

«Члены Комитета пришли к единодушному согласию по следующим пунктам:

1. Автоматизация и технологический прогресс жизненно необходимы для общего благосостояния, экономической силы и безопасности страны.

2. Эта цель может и должна быть достигнута без принесения в жертву человеческих ценностей.

3. Достижение технологического прогресса без принесения в жертву человеческих ценностей требует сочетания действий правительства и частных инициатив, согласных с принципами свободного общества».

Консультативный комитет при президенте по вопросам труда и управления, 1962 год

После реформ и нового направления технического прогресса во второй половине XIX века мир преисполнился надежд – казалось, вполне оправданных. В первый раз за много тысячелетий стремительный технологический процесс шел рука об руку с институциональными условиями, распространяющими новые блага за пределы узкого круга элиты.

Но перемотаем пленку немного вперед, в 1919 год – и увидим, что все основы общего процветания лежат в руинах. Для европейцев, вступивших в жизнь в начале XX века, мир оказался ареной растущего экономического неравенства и беспрецедентной кровавой мясорубки, названной Великой войной и погубившей около 20 млн человек. Трагическая гибель миллионов молодых мужчин и женщин стала результатом жестоких, но эффективных военных технологий: от новых винтовок до мощных бомб, танков, военной авиации и отравляющих газов.

Эта темная сторона технологий от большинства людей не ускользнула. Много тысячелетий война оставалась обычным делом, но орудия истребления друг друга со времен Средневековья ненамного изменились. В 1815 году, при Ватерлоо, Наполеон и его противники были вооружены преимущественно короткоствольными мушкетами и гладкоствольными пушками – оружием, почти не изменившимся за столетия. Всего 100 лет спустя Европа вновь вышла на поле брани, вооруженная куда более продвинутыми орудиями смерти.

Беды не ограничились войной. Начиная с 1918 года по миру прокатилась опустошительная эпидемия гриппа: более 500 млн человек заразились, более 50 млн умерли. Хотя послевоенное десятилетие, особенно в Великобритании и США, стало эпохой роста, в 1929 году Великая депрессия ввергла большую часть мира в жесточайшие экономические тиски, невиданные со времен индустриализации.

Рецессии и экономические спады и до того не были неизвестны человечеству. В 1837, 1857, 1873, 1893 и 1907 годах США страдали от рецессий и банковских паник. Но ничто из этого не могло сравниться с Великой депрессией по масштабам разрушений и загубленных жизней. Более ранние кризисы не порождали ничего сравнимого с тем уровнем безработицы, что охватила после 1930 года США и значительную часть Европы. В 1930-е годы не требовалось быть провидцем, чтобы предсказать: мир, словно лунатик, бредет к новой грандиозной бойне.

Австрийский романист Стефан Цвейг запечатлел отчаяние, ощущаемое многими в его поколении, на страницах своих записок «Вчерашний мир» – незадолго до того, как в 1942 году вместе со своей женой свел счеты с жизнью:

«Но и в той бездне отчаяния, где бредем мы сегодня, полуслепые, с изломанными, изуродованными душами, – я снова и снова поднимаю глаза в поисках знакомых созвездий, освещавших мое детство, и утешаю себя унаследованной от отцов уверенностью, что и это бедствие, если взглянуть на него из грядущих дней, окажется лишь кратким перебоем в вечном движении вперед и вперед».

Пожалуй, и с осторожным оптимизмом Цвейга в то время не все бы согласились – а оптимизм виговской версии истории в 1930-е годы и вовсе казался чем-то немыслимым.

Но события – по крайней мере, в среднесрочной перспективе – доказали правоту Цвейга. После Второй мировой войны большинство стран Западного мира, а также некоторые государства Азии выстроили у себя новые институты, поддерживающие общее процветание, так что быстрый экономический рост принес выгоду почти всем сегментам их обществ. Десятилетия, последовавшие за 1945 годом, во Франции получили прозвище Les trentes glorieuses – «славное тридцатилетие»; нечто подобное могла сказать о себе и бо́льшая часть Западного мира.

Рост благосостояния строился на двух важнейших опорах, схожих с теми, что начали складываться в Великобритании во второй половине XIX века: направление новых технологий, призванное уже не только сэкономить средства на автоматизации, но и создать множество новых задач, товаров, возможностей; и, во вторую очередь, институциональные структуры, поддерживающие активность рабочих как противовес интересам капиталистов, и государственная регуляция бизнеса.

Эти опоры были установлены в 1910–1920-х годах, из чего следует, что первые семь десятилетий XX века имеет смысл рассматривать как продолжение все той же эпохи, пусть и со значительными трудностями и отступлениями на пути. Изучение этих опор и соответствующего видения не только подсказывает нам, как восстановить мир, построенный на принципе общего процветания, но и демонстрирует, насколько сложным и шатким был в реальности этот путь. Во многих критически важных пунктах стремление к общему процветанию сталкивалось с противодействием могущественных сил, ведомых узкими эгоистическими интересами. Поначалу эти силы терпели поражение; однако им удалось заложить под опоры всеобщего процветания мины, которые вскоре начали взрываться – и о которых мы поговорим в следующей главе.

Рост электрификации

В 1860 году, сразу после Гражданской войны, общий ВВП США составлял 98 млрд долларов. К 1913 году он достиг 517 млрд долларов в постоянных ценах. США были не просто крупнейшей экономикой мира – вместе с Германией, Францией и Британией они занимали лидирующие позиции в мировой науке. Новые технологии пронизывали всю американскую экономику и преображали жизнь множества людей.

Однако было и о чем беспокоиться: неравенство, плохие жилищные условия, а также безработица и обеднение рабочих – процессы, схожие с теми, от которых страдал британский народ после 1750 года. В сущности, в США, в середине XIX века еще преимущественно сельскохозяйственной стране, опасность была даже серьезнее. В 1860 году 53 % всей рабочей силы США трудилось в сельском хозяйстве. Быстрая механизация земледелия могла оставить без работы миллионы.

Именно такой эффект оказывали некоторые из новых сельскохозяйственных машин. Жатка Маккормика, впервые внедренная в 1862 году и с тех пор постоянно совершенствуемая, снизила потребность в рабочих руках во время сбора урожая. В следующие десятилетия жатки, молотилки, косилки, а затем и комбайны совершенно изменили сельское хозяйство США. Эти машины снизили потребность в рабочих на разных этапах посевного цикла. В 1850 году потребность в рабочих для выращивания кукурузы ручными методами составляла 182 человеко-часа на акр. К 1896 году там, где применялась механизация, эта цифра сократилась до 28 человеко-часов. Такое же сокращение за тот же период произошло и в хлопководстве (с 168 до 79 человеко-часов на акр), и в картофелеводстве (от 109 до 38 человеко-часов на акр). Больше всего выиграла от механизации пшеница: с 62 человеко-часов на акр в 1850 году до трех человеко-часов на акр в 1896 году.

Для рабочих сельскохозяйственная механизация имела самые драматичные последствия. В 1850 году доля ручного труда в добавочной стоимости сельского хозяйства составляла 32,9 %. К 1909–1910 годам она упала до 16,7 %. Столь же стремительно падал процент занятых в сельском хозяйстве от общего числа населения США: в 1910 году он составлял около 31 %.

Если бы и промышленность двинулась в сторону автоматизации и замены людей машинами, для рабочих США это обернулось бы катастрофой. Но произошло нечто совсем иное. Промышленность США стремительно росла, и вместе с этим увеличивалась потребность в рабочей силе. Доля рабочих, занятых в промышленном производстве США, с 14,5 % в 1850 году возросла до 22 % в 1910 году.

И важно не только то, что все больше людей находили себе работу на заводах; повышалась доля рабочих в национальном доходе – красноречивый признак того, что новые технологии работают на пользу, а не во вред трудящимся. За этот же временной период доля рабочих в прибавочной стоимости в производстве и сфере услуг выросла от 46 до 53 % (остальное получали владельцы станков и финансисты).

Как же США избежали луддитской фазы британской индустриализации – массовых увольнений, обеднения рабочих, застоя заработной платы?

Отчасти ответ – в том пути технологического развития, который выбрали США, введя новые машины в широкое применение. Как мы уже знаем из предыдущей главы, так называемая «Американская система производства» была разработана, чтобы повысить производительность и таким образом эффективнее использовать труд рабочих, которых в стране скорее не хватало. Система взаимозаменяемых деталей Илая Уитни в первую очередь была попыткой упростить производственный процесс так, чтобы и рабочие, не имеющие ремесленных навыков, изготавливали высококачественные изделия. Попытки улучшить производительность подобным образом продолжались на всем протяжении второй половины XIX века. На них указывает, в частности, взрывной рост патентов. В 1850 году в США было запатентовано 2193 изобретения, к 1910 году – уже 67 370.

Но еще важнее числа патентов была точка приложения энергии изобретателей, двигавшихся, вслед за Уитни, в двух основных направлениях: массового производства и системного подхода. Массовое производство означало использование машин для производства в больших количествах надежных стандартизированных товаров по сниженной цене. Системный подход сосредотачивался на том, чтобы объединить механику, конструирование, ручной и машинный труд и организовать различные этапы производственного процесса наиболее эффективным образом.

Появление «прицепного вагона» зависит, во-первых, от новых задач и возможностей для рабочих и, во-вторых, от создания институций, позволяющих им получать свою долю прибылей. В главе первой мы видели: и то и другое становится более вероятно, когда технологические новшества значительно двигают вперед свой сектор и, в свою очередь, стимулируют большую потребность в труде в других секторах – например, благодаря прямым и обратным связям (как с поставщиками сырья, так и с клиентами). Особенно важны были в этом отношении системный подход и массовое производство, поскольку и то и другое серьезно снижало цены и увеличивало выход продукции, тем самым увеличивая потребность и в сырье, поступающем из соседних секторов, и в расширении рынка.

Это направление технологий увеличивало предельную производительность труда и улучшало условия жизни, что и оценил французский гость Э. Лавассер, отзыв которого мы уже цитировали в предыдущей главе:

«Фабриканты считают это движение [по внедрению производственных машин] выгодным для рабочих как продавцов своего труда, ибо уровень их заработной платы возрастает, как потребителей продукции, ибо за ту же сумму они могут приобрести больше, и как трудящихся, поскольку их труд теперь не столь тяжек: почти все задачи, требующие большой физической силы, выполняют машины, а рабочий уже не напрягает мускулы, а надзирает за машинами, используя свой интеллект».

Хотя эти тенденции были заметны еще в 1870-х годах, интенсифицировали их и совершенно преобразили американскую промышленность две взаимосвязанные перемены – электрификация и широкое внедрение в производственный процесс сбора информации, проектирования и планирования.

Наука об электричестве развивалась с конца XVIII века, однако значительные прорывы, преобразившие облик мира, начались в 1880-е годы. Томас Эдисон не только продвинул вперед научное понимание природы света, но и возглавил массовое распространение электрического освещения. Его лампы накаливания повысили объем света для чтения, доступного в темное время суток, приблизительно в 100 раз.

Электричество особенно важно, поскольку это универсальная технология. Этот новый источник энергии, который можно применять где угодно, позволил создать множество новых устройств и приспособлений. И не только – он фундаментально изменил организацию жизни и труда. А новые решения, ставшие доступными благодаря развитию и применению электротехнологий, сделали возможным совершенно иное распределение прибыли.

Новые средства связи, появившиеся благодаря электричеству – особенно телеграф, телефон и радио, – оказали огромное влияние и на американскую экономику, и на американского потребителя. Хорошая связь улучшила логистику и планирование – а это, в свою очередь, стало критичным для успеха системного подхода.

Возможно, самым значительным последствием электрификации для производственного процесса стала новая организация работы на предприятиях. В 1835 году Эндрю Юэр так описывал суть ранней британской фабрики:

«Термин „фабричная система“ в технологии описывает совместный труд множества разного рода рабочих, как взрослых, так и молодых, с усердием и со знанием дела управляющих системой производственных машин, питающихся от единого источника энергии».

Использование «единого источника энергии», на взгляд Юэра, было прорывом, поскольку повышало координацию и эффективность труда. Но единый центральный источник энергии – будь то ветер, вода или пар – в то же время представлял собой «узкое место». Он ограничивал разделение труда; вынуждал расставлять станки вокруг этого центрального источника; не позволял некоторым станкам использовать больше энергии, даже если это было необходимо; приводил к частым остановкам работы, которые сказывались на всем производственном процессе. По сути, на ранних фабриках не было возможности расставить станки в порядке, соответствующем последовательности решения задач – ведь их расположение диктовалось необходимостью связи с источником питания. Например, станки, питаемые через трансмиссионные валы, проложенные поверху, должны были находиться очень близко к источнику питания: стоило отодвинуть их подальше, и они переставали работать. Это означало невозможность конвейеров и необходимость для рабочих бегать с незаконченной продукцией от станка к станку, совершая много лишних передвижений и теряя время.

Все это изменилось после 1882 года – с начала централизованной подачи электроэнергии в жилые дома и на предприятия. Электричество стремительно распространялось. В 1889 году от электричества питался лишь один процент заводов и фабрик, в 1919 году – уже более половины.

С приходом электричества чрезвычайно повысилась производительность заводского и фабричного труда. Яркое освещение помогало рабочим лучше видеть все вокруг и работать на станках с большей точностью. Кроме того, электричество обеспечивало хорошую вентиляцию, облегчало уход за станками и их ремонт. В 1895 году один архитектор отмечал:

«Электрическая лампа накаливания – вершина всех методов освещения: всегда готова к использованию, не требует заботы, не портит воздух в комнате, не коптит, не чадит, не создает никаких сложностей и работает надежно, как часы».

Кроме того, электричество обещало новые устройства, в том числе электрические часы, измерительные приборы, новые камеры сгорания; соединив их с прочими машинами, можно было повысить точность механической работы.

Еще важнее была реорганизация заводской работы благодаря возможности свободного и гибкого расположения механизмов. Теперь все оборудование не было привязано к одному-единственному источнику питания – у каждого предмета имелся свой собственный. На первом крае многих из этих нововведений была компания Вестингауза (Westinghouse Electric and Manufacturing Company). В 1903 году главный инженер Westinghouse подчеркивал:

«Но величайшее преимущество электропитания состоит в его большей гибкости и свободе, позволяющей лучше планировать обстановку в цеху и расположение станков. Крупные станки, снабженные собственными моторами, можно размещать там, где это удобнее всего для работы, забыв о тех ограничениях, что налагало на нас питание от трансмиссионных валов; а кроме того, как мы уже указывали, теперь стало неизмеримо удобнее использовать крупные переносные инструменты. Отсутствие трансмиссионных валов под потолком также освобождает пространство, которое можно использовать наилучшим образом, например разместить там краны. Цеха без скопления над головами валов и ремней стали намного светлее и выглядят более дружелюбно; а ведь установлено на опыте, что в хорошо освещенных и хорошо проветриваемых цехах существенно повышается и выход продукции».

В своих ожиданиях он не ошибся. Гибкое расположение и модульная структура цеха дали толчок быстрому росту числа специализированных машин. Одним из самых первых предприятий, где они были введены, стала Columbia Mills в Южной Каролине. Изначально выстроенная на берегу канала, чтобы пользоваться водной энергией, с конца 1890-х Columbia Mills перешла на электричество – и немедленно начала пожинать плоды хорошего освещения. На примере этой фабрики и ранних заводов Вестингауза мы видим, как отдельные источники энергии для каждой машины позволили более эффективно выстроить внутрицеховую логистику, снизить внутризаводское перемещение продукции, а также намного легче контролировать питание каждой конкретной машины.

Электропитание означало также снижение расходов на ремонт и более модульную структуру, в которой небольшие ремонтные работы можно было проводить, не останавливая весь производственный процесс. Этот тип реорганизации работы, электрические станки и связанные с ними конвейеры были приняты во многих областях промышленности – и блистательно себя зарекомендовали. По оценкам современников, цеха, в которых внедрялись эти методы, начинали производить в 10 раз больше, при этом занимая меньше места.

Значительное увеличение производительности, принесенное электричеством, стало критически важным для развития экономики и для роста потребности в рабочей силе из других секторов. Кроме того, реорганизация заводов и фабрик, осуществленная благодаря электричеству, пошла на пользу рабочим, ибо серьезно улучшила условия труда.

Новые задачи новых инженеров

В теории любой новый источник энергии должен автоматизировать некоторые из имеющихся задач, так что потребность в рабочих руках от этого не повысится – или, по крайней мере, не повысится сильно. Совершенствование станков и переход на более мощные источники энергии, несомненно, подразумевает некоторую автоматизацию. Однако в американской промышленности на рубеже XIX–XX веков потребность в наемном труде резко выросла. В сущности, цифры доли труда в национальном доходе указывают на то, что в начале XX века рабочие заняли центральное место в производственном процессе и их вклад в национальный доход пропорционально возрос. Почему?

Если не полностью, то в значительной мере ответ следует искать в еще одной реорганизации производства. Одновременно с ростом применения электричества в промышленности возросла роль инженеров и «белых воротничков», которые перестроили и сами заводы, и производственный процесс с благими последствиями для производительности и для рабочих.

Заводы и фабрики США в 1850-е годы выглядели так же, как в Британии. Рабочей силой управлял предприниматель – тот, кто вложил капитал, построил здание, закупил и привез станки. Некоторые ранние фабриканты, подобно Аркрайту в Британии, с поразительным успехом внедряли новые производственные методы. Но в целом планирование производства, сбор информации, анализ эффективности, постоянное развитие, как правило, отсутствовали. И бухгалтерия, и разработка инноваций велись хаотично. Дизайну продукции уделялось недостаточно внимания, маркетингу не уделялось внимания вовсе. В последние десятилетия XIX века эти организационные стороны производства начали меняться: на сцену вышли инженеры-управленцы.

В 1860 году все «белые воротнички», как инженеры, так и управленцы, составляли на заводах США менее 3 % от всех наемных работников. К 1910 году их доля возросла почти до 13 %. В то же время общее число наемных работников на предприятиях выросло с менее 1 млн до более 9 млн. Доля «белых воротничков» продолжала расти и после Первой мировой войны и к 1940 году достигла 21 % от всей рабочей силы.

Эти «белые воротнички» перестроили производственный процесс, сделав его более эффективным; в результате выросла потребность в рабочей силе – не только в них самих, но и в их собратьях «синих воротничках», которым теперь предстояло выполнять новые задачи. Управленцы собирали информацию, искали способы повысить эффективность, начали совершенствовать дизайн и постоянно корректировали методы производства, вводя новый функционал и новые задачи. Сочетание роли инженеров в производстве, информации, собираемой «белыми воротничками», и электричества привело к установке специализированных электромеханических устройств и введению соответствующих новых задач для рабочих: сварки, перфорации, управления специализированными машинами.

Таким образом, реорганизация промышленности, проведенная «белыми воротничками», создала больше относительно высокооплачиваемых рабочих мест для «синих воротничков». А по мере того как расширялся рост производства, увеличивалась и потребность в «белых воротничках».

Еще одним источником рабочих мест стали связи новых предприятий с торговым и сырьевым секторами. Заводы и фабрики выдавали на-гора все больше продукции, производство становилось массовым – и в этих секторах тоже возникали новые места для инженеров, управленцев, продавцов и администраторов.

Стоит отметить также, что многие задачи «белых воротничков» требовали большей квалификации, чем большинство рабочих мест в XIX веке. Например, работа клерка требовала отличного владения письмом и арифметикой, чтобы подсчитывать продукцию, вести отчеты и бухгалтерию и в точности сообщать свои подсчеты. Здесь обнаруживается еще один неожиданный тренд в экономике США – быстрый рост числа рабочих с законченным средним образованием. В 1910 году среднюю школу заканчивали к 18 годам менее 10 % населения. К 1940 году их численность выросла до 40 %. Таков был результат серьезных инвестиций в школьное образование во второй половине XIX века, когда по всей стране появились «местные» начальные школы. К 1880-м годам на Северо-Востоке и на Среднем Западе в школу ходили уже около 90 % белых детей 8–12 лет.

Статистический анализ подтверждает важнейшую роль, которую сыграли в росте рабочих мест в эту эпоху новые промышленные сектора и новые задачи. Так, одно исследование показывает, что новые индустрии, задействующие более широкий спектр профессий, в этот период были на переднем крае как общего роста найма рабочей силы, так и расширения роли «белых воротничков». По оценке другого исследования, рост производительности в США с 1909 по 1949 год был связан с ростом найма, и более всего заметна эта связь в новых индустриях, активно задействовавших электропитание и электротехнику.

Стоит еще раз сформулировать два важнейших аспекта развития технологий в эту эпоху. Во-первых, компании продолжали автоматизировать отдельные части производственного процесса. Не только в сельском хозяйстве, но и во всей экономике некоторые задачи, прежде выполнявшиеся рабочими, теперь выполняли машины. Ключевое различие с первой фазой британской индустриальной революции состояло в том, что наряду со снижением потребности в рабочей силе, вызванным автоматизацией, шло (и нередко ее превосходило) увеличение возможностей для рабочих, особенно имеющих хотя бы начальное школьное образование, благодаря другим аспектам новых технологий.

Во-вторых, хотя некоторые выгоды для рабочих от развития различных секторов возникали естественным путем, другие складывались из сознательных решений, принимаемых компаниями или новыми кадрами инженеров-управленцев. Направление прогресса в эту эпоху не было каким-то неизбежным следствием научных прорывов эпохи, заложенным в самой их природе. В действительности электричество как универсальная технология могло применяться самым разным образом и направлять прогресс по разным путям.

Управленцы и инженеры могли бы вложить все силы в автоматизацию существующих производств, чтобы снизить их стоимость. Но вместо этого, основываясь на принципах «Американской системы производства», они начали вводить новые системы и машины, повышая эффективность процесса и активно задействуя в этом процессе рабочих, как квалифицированных, так и неквалифицированных. Именно эти технологические решения отвечали за возросшую потребность в рабочих руках, более чем сгладившую упадок в сельском хозяйстве и в некоторых производственных секторах.

За рулем

Едва ли найдется лучший пример, иллюстрирующий совокупное воздействие электричества, планирования, системного подхода и новых задач, чем автомобильная промышленность, и особенно Ford Motor Company.

Производство автомобилей в США началось в 1896 году. Ford Motor Company, возглавляемая ее знаменитым владельцем и управляющим Генри Фордом, была основана в 1903 году. Ее ранние автомобили – модели А, B, С, F, K, R и S – производились при помощи обычных на тот момент технологий в этой отрасли, сочетания взаимозаменяемых частей с ручным ремесленным трудом. Это были автомобили средней стоимости, занимавшие нишевый рынок.

С самого начала Генри Форд стремился производить больше автомобилей по более низкой цене, чтобы выйти на массовый рынок. Первым шагом в этом направлении стала модель N, однако ей не удалось сломать стереотипы. Выпускалась она на заводе компании Piquette в Детройте, который не был полностью оборудован электрическими станками и обладал той же архитектурой и структурой, что и традиционные фабрики с питанием от единого источника.

Настоящую революцию в отрасли произвела знаменитая Модель T, которую Форд выпустил в 1908 году как «автомобиль для масс». Достичь этого помогло идеальное сочетание инноваций, уже известных в других индустриях, а теперь адаптированных для автомобильной промышленности. Завод Форда переехал в новое помещение «Хайленд» – на одном этаже и с наличием всей современной электрической техники. Новаторская организация пространства на этом заводе сочеталась с полноценным внедрением взаимозаменяемых частей и конвейерных лент для достижения массовости. В 1906 году в компании хвастались:

«Мы выпускаем 40 тысяч цилиндров, 10 тысяч моторов, 40 тысяч колес, 20 тысяч осей, 10 тысяч корпусов, по 10 тысяч каждого наименования деталей, составляющих автомобиль… и все они абсолютно идентичны».

Массовое производство дало ресурсы для дальнейшего расширения. Выработка компании скоро превысила 200 000 автомобилей в год – у современников от этой цифры глаза на лоб лезли!

Дух фордовского подхода к производству запечатлел репортер «Детройт Джорнал», посетивший новую фабрику «Хайленд-Парк» в пригороде Детройта, где массово выпускалась Модель Т. Свои впечатления он подытожил одним словом: «Система, система, система!» И Фред Колвин в своем подробном исследовании, опубликованном в журнале «Американ машинист», пришел к тому же выводу:

«Последовательность операций здесь продумана и выстроена столь жестко, что мы не только видим сверлилки, размещенные между тяжелыми фрезерными станками и даже штамповальными прессами, но и обжиговые машины, и оборудование для заливки подшипников, также втиснутое между крупных станков. Таким образом, хождение взад-вперед снижается до минимума; когда деталь достигает стадии обжига, достаточно повернуться, чтобы положить ее в печь, а если в конце работы она требует шлифовки, шлифовальный станок находится от печи обжига на расстоянии вытянутой руки».

Сам Генри Форд говорил об этом так:

«Создание целой новой системы электрического питания освободило промышленность от кожаных ремней и трансмиссионных валов; со временем появилась возможность снабдить каждое устройство собственным электродвигателем. Может показаться, что это маловажная деталь. Но в действительности создать современную промышленность, держащуюся на ремнях и валах, было невозможно – по многим причинам. Электроэнергия позволила располагать станки соответственно последовательности рабочих задач – одно это, быть может, удвоило эффективность производства, поскольку резко сократило ненужные передвижения. Кроме того, с ремнями и валами очень много энергии тратилось попусту – так много, что просто невозможно было создать по-настоящему большой завод, ибо даже самый длинный передаточный вал плохо отвечал современным требованиям».

Форд подчеркивал, что доэлектрические методы не отвечают нынешним требованиям к производству:

«При прежних условиях были невозможны и высокоскоростные механизмы: ни шкивы, ни ремни не выдержали бы современных скоростей. А без высокоскоростных орудий и, соответственно, более тонкой обработки металла не было бы ничего из того, что мы называем современной промышленностью».

Такая организация производства, вместе с полным переходом на электроэнергию, позволила производить более дешевые и надежные автомобили, управление которыми уже не требовало специальных познаний в моторах и автомобильной механике. Первоначальная цена Модели Т составляла 850 долларов (25 000 долларов в нынешнем эквиваленте), в то время как другие автомобили обычно стоили около 1500 долларов.

Следующее суждение Форда дает нам почувствовать дух нового пути, первопроходцем на котором стала автомобильная индустрия:

«Массовое производство – это не просто увеличение количества; выпускать больше товаров можно было и при старых условиях. Это не просто машинное производство, и оно может существовать без всякого отношения к массовости. Массовое производство сосредотачивается на проекте, воплощающем в себе принципы силы, точности, экономии, системности, последовательности и скорости. Интерпретация этих принципов и внедрение их в производство путем сочетания новых машин с новыми способами работы – главная задача менеджмента».

Последствия этого для рабочих были такими же, как и от применения тех же принципов в других отраслях, но в очень усиленном виде – по нескольким причинам. Массовое производство автомобилей означало резкий рост потребления сырья и значительный толчок для многих других секторов, зависимых от перевозок при распространении товаров или обслуживании клиентов. Технологически автомобильная индустрия находилась на переднем крае экономики и, следовательно, открывала широкие возможности для конструирования, планирования, создания дизайна и других «информационных» видов деятельности. Таким образом, именно автомобильная промышленность создавала множество новых мест для «белых воротничков».

Она же стала лидером в создании задач и для «синих воротничков»: сборки, окраски, сварки, работы на станках в преображенных цехах. Не всегда эти перемены были легки для рабочих; часто им казалось непосильным соответствовать новым требованиям.

Обилие новых и сложных задач, с которыми рабочие справлялись с трудом, имело несколько последствий, главные из них – прогулы и текучка. Высокая текучка особенно беспокоила Генри Форда и его инженеров, поскольку дезорганизовывала работу на конвейере и очень затрудняла планирование производства. Например, в 1913 году уровень текучки на заводе «Хайленд-Парк» достиг пугающей цифры – 380 % в год. Рабочих невозможно было удержать, а те, что оставались, все чаще обращались к забастовкам. Причину их недовольства коротко и ясно выразила в письме к Генри Форду жена одного рабочего:

«Эта ваша конвейерная система, мистер Форд, сущая потогонка! Боже правый! Мой муж приходит с работы и просто падает, даже ужинать не может – так выматывается».

Именно такие реакции побудили Генри Форда и его инженеров начать поднимать рабочим зарплату: сперва до 2,34 доллара в день, а потом и до знаменитой суммы в 5 долларов в день – примечательно высокая заработная плата в экономике, где большинство рабочих получали намного меньше. По мере роста зарплат снизились текучка и прогулы; сам Форд считал, что и производительность повысилась.

Важным источником повышения производительности стало обучение. Работа на заводах Форда требовала специальных навыков, однако приобрести их было несложно. Гибкая организация производства создала модульную структуру задач; в большинстве случаев, чтобы работать на станке, достаточно было выучить последовательность шагов и знать, как действовать, если возникнут проблемы. «Лейтмотив всей нашей работы – простота», – подчеркивал Фред Колвин. Это означало, что необходимым навыкам рабочие легко могут научиться; и Форд, как и многие другие компании в его время, начал предлагать широкомасштабное обучение, надеясь этим повысить производительность.

Связь между сложной техникой и обучением новым навыкам как основа для создания новых возможностей и повышения потребности в рабочей силе продолжала играть важную роль и в послевоенную эпоху. Один из менеджеров Ford Motor Company в 1967 году так описывал их стратегию найма:

«Если у нас есть вакансия, просто выглядываем в приемную и смотрим, не околачивается ли там кто-нибудь в поисках работы. Есть кто? С виду здоров, на алкоголика не похож? Отлично, берем!»

На практике это означало беспрецедентные возможности для рабочих, пришедших на рынок труда без законченного среднего образования и без каких-либо специальных навыков. Неквалифицированных рабочих нанимали, обучали, и они продуктивно работали на сложном оборудовании, повышая спрос на рабочую силу и во всех смежных областях. Все это имело очень далеко идущие благотворные последствия. Рабочие места с высочайшей по тем временам оплатой, открытые для неквалифицированных сотрудников, стали серьезным шагом к общему процветанию.

Была и еще одна причина, по которой Форд не отказывался повышать жалованье. Как выразился однажды Магнус Александер, инженер-электромеханик, помогавший проектировать производственные системы в Westinghouse и General Electric, «производительность создает покупательную способность». А покупательная способность, в свою очередь, необходима для массового производства.

Все эти нововведения не ограничивались компанией Форда; они стали неотъемлемой частью американской промышленности. Скоро General Motors начала обыгрывать Форда на его поле: она больше вкладывала в оборудование и развила более гибкую структуру производства. Массовое производство означает массовый рынок сбыта; но массовый рынок не обязательно значит, что все должны ездить на одинаковых автомобилях одного цвета. В GM это поняли раньше Форда; и, пока он предлагал свою Модель Т всем подряд, невзирая на их вкусы и потребности, General Motors начала использовать свою гибкую структуру для производства разнообразных моделей.

Неполноценное новое видение

Видение предпринимателей из числа людей «среднего рода», двигавшее вперед первую фазу британской индустриальной революции, основывалось на простой идее – повысить эффективность, чтобы снизить стоимость производства и таким образом повысить его прибыльность. О том, как это повлияет на людей «дурного рода», трудящихся на их мануфактурах, эти честолюбивые предприниматели мало задумывались. Для американских капиталистов прибыль тоже стояла в центре внимания, и ранние стадии индустриализации в США также были отмечены значительным ростом неравенства: сталелитейный магнат Эндрю Карнеги или нефтяной магнат Джон Д. Рокфеллер внедряли новые техники, завоевывали первенство в своих секторах и сколачивали огромные состояния, не заботясь о тех, кто на них работал.

Многие из этих капиталистов враждебно относились к рабочим, пытавшимся организовываться. Например, Генри Форд неоднократно обращался к своей службе безопасности и применял насилие против забастовщиков и даже против сочувствующих профсоюзам.

Но со временем некоторые магнаты поняли, что в век электроэнергии сотрудничать с рабочими и их сообществами для компании будет выгоднее. И здесь первопроходцем оказался Генри Форд. Вместе с пятью долларами в день его компания ввела пенсионную программу, другие льготы для рабочих и целый набор «премий» для их семей, тем самым продемонстрировав, что готова делиться хотя бы частью огромных прибылей, получаемых от новых технологий и массового производства автомобилей.

Фордом двигал вовсе не альтруизм. Он принял такие меры, поскольку полагал, что увеличение зарплат снизит текучку, ограничит забастовки, предупредит остановки конвейера, которые ему дорого обходились, и повысит производительность. Многие ведущие компании последовали его примеру, формируя свою политику высоких зарплат и программы дополнительных поощрений.

Все тот же Магнус Александер так подытожил суть этого нового подхода:

«Если в первой половине истории Соединенных Штатов экономическая жизнь была отмечена значительным индивидуализмом и подходом laissez-faire, то сейчас центр тяжести переносится на добровольное выполнение социальных обязательств… и сотрудничество ради достижения общих целей».

Еще одним человеком, сформулировавшим это новое видение, стал американский экономист Джон Р. Коммонс, выступавший за «капитализм общего благосостояния», в котором рост производительности улучшает жизнь рабочих на основе уз лояльности и взаимной поддержки между нанимателями и наемными работниками. По Коммонсу, сосредоточиться на снижении стоимости производства за счет рабочих – проигрышная позиция.

Однако этот тип «капитализма общего благосостояния» обречен был оставаться лишь мечтой, пока не явились институциональные перемены, давшие рабочим возможность объединиться и стать политической силой. Началось это уже после Великой депрессии и поначалу вдали от США.

Шведский путь

Великая депрессия началась в США в 1929 году с резкого падения биржевых акций; за несколько месяцев биржевой рынок наполовину упал в цене. Дальше наступил застой сперва в экономике США, а затем и всего мира. К 1933 году ВВП США упал на 30 %, безработица взлетела до 20 %. Один за другим банкротились банки, и люди теряли все свои сбережения.

Шок от падения биржевого рынка и последующего экономического хаоса потряс страну. Ходили рассказы о брокерах, с криками отчаяния прыгавших из окон небоскребов. Позже выяснилось, что это было сильное преувеличение. Руководитель судебно-медицинского бюро Нью-Йорка, проверив все данные, обнаружил, что в октябре и ноябре 1929 года самоубийств было даже меньше, чем за аналогичный период в другие годы. Но, пусть финансисты и не летели из окон на мостовую, в том, что страна оказалась в большой беде, сомневаться не приходится.

Экономические проблемы США стремительно распространились по всему миру. К 1930 году большая часть Европы переживала даже более серьезный экономический упадок, чем Штаты. Европейские страны реагировали на экономические трудности по-разному – и с различными политическими и общественными последствиями. Германия уже страдала от политической поляризации: здесь несколько правых партий стремились изгнать из власти социал-демократов. Законодатели не смогли верно отреагировать на вызов; от реакций исполнительной власти кризис только усилился. Скоро германский ВВП перешел в свободное падение: в 1929 году он упал приблизительно наполовину, а уровень безработицы взлетел более чем до 30 %.

Экономические трудности, некомпетентность и, в глазах многих, равнодушие правительства открыли дорогу для почти полной потери легитимности системными партиями и восхождения к власти национал-социалистов (нацистов). До того нацисты были маргинальным политическим течением: на общенациональных выборах 1928 года, до депрессии, они набрали всего 2,6 % голосов. Но на первых же выборах после депрессии их результаты стремительно взлетели вверх – и возросли до 33 % в 1933 году, на последних свободных выборах, что позволило Гитлеру занять кресло канцлера.

Схожая динамика разыгрывалась во Франции, которая также столкнулась с тяжелым экономическим кризисом и непоследовательными, неэффективными реакциями властей; в результате и здесь набрали силу экстремистские партии, хотя демократически избранное правительство удержалось у власти.

Совсем иной оказалась реакция на кризис в небольшой и до тех пор экономически отсталой Швеции. В конце 1920-х годов экономика Швеции оставалась преимущественно сельскохозяйственной; в земледелии и скотоводстве была задействована примерно половина населения. Всеобщее избирательное право для мужчин страна получила лишь в 1918 году. Так что политическое влияние индустриальных рабочих было очень ограниченным. Однако у представляющей их партии, Социал-демократической рабочей партии Швеции (СДРП), имелось серьезное преимущество. Со времен своего возникновения в конце XIX века партия считала своей целью реформировать шведские политические институты. Чтобы достичь этой цели, необходимо было прийти к власти демократическим путем – а это значило отступить от марксизма и заключить коалицию с сельскохозяйственными рабочими и средним классом. Один из самых влиятельных лидеров СДРП, Хьялмар Брантинг, так говорил об этом в 1886 году:

«В такой отсталой стране, как Швеция, невозможно закрывать глаза на тот факт, что средний класс играет у нас все более важную роль. Рабочий класс нуждается в помощи, которую может получить с этой стороны; и средний класс, в свою очередь, нуждается в поддержке рабочих, чтобы выступать против [наших] общих врагов».

Когда разразилась Великая депрессия, СДРП начала кампанию за активную политику противодействия кризису, которая должна была включать в себя как макроэкономическое (увеличение трат из госбюджета, повышение зарплат в промышленности, отказ от золотого стандарта и экспансионистская финансовая политика), так и институциональное крыло (создание основ для постоянного раздела прибылей между трудом и капиталом, перераспределение доходов с помощью налогообложения, программы социального страхования).

Чтобы достичь этих целей, партия начала искать союзников. Поначалу создание коалиции выглядело безнадежной задачей. Умеренно-правые не желали работать с СДРП, а с аграриями рабочие партии в этот период часто были на ножах – не только в Швеции, но и в большинстве стран континентальной Европы. СДРП, органически связанная с профсоюзами, была твердо настроена поддерживать высокие зарплаты и увеличивать занятость в промышленности. Профсоюзы полагали, что повышение цен на продукты питания нарушит эти планы, поскольку поднимет стоимость столь необходимых государственных программ и сведет на нет реальное повышение доходов рабочих. Но у аграриев повышение цен на продукты было в приоритете, а направление государственных ресурсов на индустриальные программы – вовсе не в их интересах.

Руководство СДРП осознавало критическую важность коалиции, которая дала бы партии значительный перевес в парламенте. Отчасти это была реакция на тяжелейшие экономические условия, на бедность и безработицу, с 1930 года стремительно растущие в Швеции. Но кроме того, руководство партии ясно видело, как бездействие толкает другие европейские страны в руки экстремистов.

В преддверии национальных выборов 1932 года лидер партии Пер Альбин Ханссон постоянно описывал ее как «дом для народа», в котором найдется место и всем трудящимся, и представителям средних классов. Партийная программа гласила:

«Партия не ставит своей целью поддерживать [один лишь] рабочий класс в ущерб всем остальным. Она работает ради лучшего будущего для всех, не отделяя индустриальный рабочий класс от сельскохозяйственного, не ставя физический труд выше интеллектуального».

Эта риторика сработала: доля голосов партии увеличилась с 37 % в 1928 году до почти 42 % в 1932. Кроме того, это убедило Аграрную партию вступить с Ханссоном в коалицию. Их союз основывался на сделке, впоследствии получившей название «продажа коровы»: СДРП получала от аграриев поддержку в вопросе повышения государственных расходов, в том числе на индустриальные нужды, в обмен на защиту сельскохозяйственного сектора и высокие цены на продукты, устанавливаемые правительством.

Не менее, чем макроэкономический ответ на кризис, важна была и новая институциональная структура, которую строила СДРП. Решение, найденное ими для того, чтобы институционализировать дележ ренты, состояло в том, чтобы усадить правительство, профсоюзы и предпринимателей за стол переговоров и достичь взаимовыгодного компромисса, с более или менее соразмерным распределением доходов от прибыли между трудом и капиталом.

Деловое сообщество поначалу противилось этой корпоративистской модели, поскольку смотрело на рабочее движение так же, как его немецкие и американские коллеги, – как на досадную помеху, не дающую поддерживать порядок на рабочих местах и платить рабочим поменьше. Но это начало меняться после выборов 1936 года, где СДРП показала еще лучшие результаты. Деловое сообщество увидело в этом свой приговор: сопротивление СДРП ни к чему не приведет – придется договариваться.

На знаменитой встрече 1938 года в курортном городке Сальтшебадене был заключен договор со значительной частью делового сообщества, в котором были впервые прописаны основные ингредиенты скандинавской социал-демократической системы. Самыми важными ее элементами стали: установка зарплат на уровне отрасли, гарантии, что прибыль от увеличения производительности будет разделена с рабочими, и значительное расширение социальных и страховых программ, а также государственного регулирования бизнеса. Однако этот договор не ставил своей целью лишить капиталистов всего. Все были согласны с тем, что частный бизнес должен существовать и процветать и что достигнуть этого можно инвестициями в новые технологии.

Два пункта этого договора заслуживают особого внимания. Во-первых, корпорации обязаны выплачивать высокие зарплаты, обсуждать условия найма и труда с профсоюзами и отказаться от массовых увольнений как средства снизить стоимость производства. И далее: для повышения предельной производительности труда они должны использовать различные стимулирующие средства и делать новые технологии более привлекательными для рабочих.

Во-вторых, сделки на уровне отрасли должны создавать для корпораций стимулы повышать производительность, не опасаясь, что это приведет к дальнейшему росту зарплат. Попросту говоря, если компания сумела по производительности обогнать конкурентов, она должна иметь возможность продолжать платить рабочим более или менее столько же, не выбиваясь из общего уровня по отрасли, и получать от роста производительности более высокую прибыль. Это давало предпринимателям серьезную мотивацию развиваться и инвестировать в инновации. Если же производительность возрастала во всей отрасли – везде поднимались и зарплаты, так что развитие оказывалось выгодно и капиталу, и труду.

Стоит отметить: корпоративистская модель, предложенная СДРП и профсоюзами в Швеции, отчасти совпадала с идеями «капитализма общего благосостояния», которые высказывали Дж. Р. Коммонс и другие в Соединенных Штатах. Разница в том, что капитализм общего благосостояния – чисто благотворительный «подарок» рабочим от корпораций – был очень шаток и часто входил в противоречие с желаниями менеджеров, заинтересованных в возрастании прибыли и снижении зарплат. Заключенный в институциональные рамки баланса между трудом и капиталом и государства-регулятора, разрешающего их споры, он становится на гораздо более твердую почву.

Профсоюзы сыграли центральную роль и в выстраивании регулировочных функций государства. Они составляли, воплощали в жизнь и мониторили расширенные социальные программы, организовывали коммуникацию между рабочими и менеджментом по вопросам внедрения новых технологий или изменения каких-либо существующих условий.

В начале XX века в Швеции царило такое социальное неравенство, как мало где еще в западном мире. Доля национального дохода, приходившаяся на один процент богатейшего населения, составляла более 30 % – больше, чем в подавляющем большинстве европейских стран. Но после введения базовой институциональной структуры, предложенной новой коалицией, занятость и производительность начали быстро расти, а неравенство – сглаживаться. К 1960-м годам Швеция стала одной из самых социально однородных стран мира: теперь на верхний 1 % населения здесь приходилось лишь приблизительно 10 % национального дохода.

Надежды «Нового курса»

Президент Франклин Делано Рузвельт победил на выборах, как и СДРП в Швеции, с обещанием преодолеть Великую депрессию. Его планы были во многом схожи с видением шведов. На первом месте – макроэкономический ответ в форме повышения расходов, поддержки цен на сельскохозяйственную продукцию, общественных работ и других мер поддержки рабочего класса. Администрация Рузвельта первой в США (в 1933 году) ввела минимальную заработную плату: этот закон рассматривался не только как способ справиться с бедностью, но и прежде всего как мера экономической стабилизации, поскольку увеличивал покупательную способность рабочих. Не менее важным был пересмотр сложившихся институций, прежде всего в сторону создания противодействующих сил, в форме как государственного регулирования бизнеса, так и мощного рабочего движения.

В этой части своей работы строители «Нового курса» опирались на реформы, проведенные движением прогрессистов (о нем мы расскажем в главе одиннадцатой). Но их планы шли дальше.

Член «мозгового треста» Рузвельта экономист Рексфорд Тагуэлл так афористично выразил суть подхода «Нового курса» к государственному регулированию:

«Сильное правительство с расширенными полномочиями, подкрепленными соответствующим законодательством, – вот единственный выход из нынешних затруднений вперед, к реализации наших огромных социальных и экономических возможностей».

Основываясь на этой философии, администрация учредила новые организации, названные в «Нью-Йорк таймс» «сорока́ буквами алфавита Нового курса»: от ААА (Agricultural Adjustment Administration – «Администрация по делам сельского хозяйства») до USES (United States Employment Service – «Служба занятости США»), а далее перешла к мерам, очень похожим на те, что были приняты СДРП: контроль зарплат и цен, защита рабочих согласно «правилам честной практики», действия против детского труда.

Возможно, еще важнее стали меры, направленные на укрепление рабочего движения. Они основывались на убеждении, что, невзирая на наступление эры прогрессивных реформ, капиталисты по-прежнему не расположены добровольно делиться прибылью с рабочими, а низкие зарплаты создают как неравенство, так и макроэкономические проблемы. Неравенство было высоким и продолжало расти. В 1913 году 1 % богатейших домохозяйств в США уже получал около 20 % всего национального дохода, и эта цифра росла: к концу 1920-х годов она перевалила за 22 %.

Основной политической инициативой администрации Рузвельта стал «Закон Вагнера» 1935 года, признававший за рабочими право создавать организации (без запугивания и угроз увольнения от нанимателей) и вводивший различные арбитражные процедуры для разрешения споров. Еще до депрессии некоторые интеллектуалы и предприниматели признавали, что, даже если иные капиталисты, подобно Форду, и поднимают зарплаты, чтобы остановить текучку, без коллективных переговоров они никогда не станут честно делиться прибылью.

В 1928 году известный американский инженер Моррис Ллевеллин Кук заявил в своем выступлении в «Обществе Тейлора», занятом внедрением «научного менеджмента»:

«Интересы общества – в том числе и рабочих – требуют обеспечить возможность коллективных переговоров с тем, чтобы в обсуждении вопросов о часах работы, зарплатах, статусе и условиях труда была представлена и слабейшая сторона. Эффективные коллективные переговоры требуют организации рабочих на широкой основе – я бы сказал, в масштабах страны; лишь тогда такие переговоры будут эффективными».

Кук, занимавший впоследствии, при президентах Рузвельте и Трумэне, высокие правительственные посты, указывал, что, учитывая превосходство в силе крупных современных корпораций, рабочим необходимо организовываться, а общество должно «смотреть на профсоюзы или иные формы организации рабочих как на серьезнейшую общественную потребность».

Кэрл Конвей, председатель совета директоров Continental Can и «герой капиталистического труда», согласно неофициальной шкале оценок Гарвардской бизнес-школы, как ни удивительно, тоже был горой за профсоюзы:

«Для всякого, кто занимался бизнесом в [последние тридцать лет], было бы наивно полагать, что менеджмент в целом жаждет коллективных переговоров или доволен реформами, которых наконец добился рабочий класс… Но разве понимание исходных точек, из которых на протяжении последних тридцати лет ведется борьба труда и капитала, не поможет нам прийти к гармонизации этих двух мировоззрений, провести коллективные переговоры и прийти к таким реформам, которые будут отвечать интересам и труда, и управления?»

Надежды создателей «Нового курса», в отличие от стремлений СДРП, так и не были полностью реализованы. Одним из полюсов сопротивления стали демократы-южане, обеспокоенные тем, что политика «Нового курса» поставит под вопрос сегрегационные законы Джима Кроу; из-за их противодействия принятое новое законодательство не стало таким же всеобъемлющим, как в Швеции.

Те стороны «Нового курса», что были направлены на повышение государственных расходов и внедрение коллективных переговоров, также встретились с жестким сопротивлением; их часто блокировал Верховный суд. И тем не менее политике Рузвельта удалось остановить сползание экономики страны в пропасть и серьезно укрепить рабочее движение. И то и другое сыграло важную роль в послевоенные годы.

Чрезвычайно важно было и то, что оба комплекса институциональных реформ – и в Швеции, и в Соединенных Штатах – принимались и исполнялись в контексте демократической системы. Сам Рузвельт пытался сосредоточить в своих руках больше власти и даже предпринимал попытки обойти сопротивление его политике со стороны Верховного суда, увеличив количество судей. Но расширение состава суда было заблокировано его собственной партией.

Союзники выиграли Вторую мировую войну, опираясь на США, которые всю свою экономику бросили на военное производство. Заводы, прежде выпускавшие стиральные машины, переключились на самолеты. Тысячами сходили со стапелей военные корабли. США начали войну с шестью авианосцами – а к началу 1945 года выпускали по одному небольшому, но высокоэффективному авианосцу в месяц.

Для снабжения американской армии за океаном была разработана мощная логистика. В сентябре 1942 года, когда силы генерала Эйзенхауэра готовились вторгнуться в Северную Африку, генерал пожаловался в Вашингтон на то, что необходимые ему поставки так и не прибыли в Англию. Военное министерство желчно ответило: «По нашим данным, все необходимые грузы мы отправили вам дважды, а некоторые даже трижды». В течение нескольких лет снабжение армии через Атлантику было хаотичным и избыточным; впрочем, это не помешало США выиграть войну. Как пошутил один генерал: «Американская армия не решает проблемы – она через них перешагивает».

Все это производство требовало рабочих рук – и работать нужно было без устали. Какую же награду получили эти рабочие за все свои труды после победы в 1945-м?

Славные годы

Хотя фундамент общего процветания был заложен в первые десятилетия XX века, большинство американцев в то время этого еще не понимали. Первая половина столетия была отмечена двумя войнами – самыми массовыми, жестокими и разрушительными в мировой истории, а также масштабной экономической депрессией, вселившей страх и неуверенность в тех, кто ее пережил. Страхи перед войной и нищетой въелись глубоко в души, от них нелегко было избавиться. Современные исследования показывают, что шрамы от Великой депрессии порой сохранялись всю жизнь, что пострадавшие от нее до конца жизни боялись любых экономических рисков. В первой половине века были и периоды экономического расцвета, однако достаточно часто при этом все выгоды доставались богачам; экономическое неравенство оставалось прежним и иногда даже увеличивалось.

На этом фоне особенно поражают несколько десятилетий после 1940 года. Совокупный выпуск на душу населения (валовой внутренний продукт, ВВП) в США с 1940 по 1973 год рос со средней скоростью более 3,1 % в год. Этот рост подогревало повышение производительности как во время, так и после войны. В дополнение к ВВП, или совокупному выпуску на душу населения, для измерения экономического развития используется такой информативный показатель, как общий коэффициент производительности (ОКП), отчасти потому, что в нем учитывается и рост основных производственных фондов (зданий и станков). Таким образом, скорость роста ОКП позволяет точнее измерить технологический прогресс: она показывает, какая часть роста ВВП связана с техническими новшествами и улучшением эффективности. Рост ОКП в США (в несельскохозяйственном и неправительственном секторе) с 1891 по 1939 год составлял в среднем менее 1 % в год. С 1940 по 1973-й он вырос в среднем до 2,2 % в год. И это не результат бума военных лет: средний рост ОКП с 1950 по 1973 год оставался выше 1,7 %.

Этот беспрецедентный рост производительной способности экономики основывался на технологических прорывах, начатых в 1920–1930-х годах; однако крайне важно было и то, как быстро эти новшества были приняты и как эффективно внедрены в производственный процесс.

Методы массового производства, уже устоявшиеся в автомобильной индустрии, после войны распространились и на другие отрасли американской промышленности. В 1930-х годах США выпускали в среднем около 3 млн автомобилей в год. К 1960-м годам эта цифра возросла почти до 8 млн. Не будет преувеличением сказать: Америка создала автомобиль, а затем автомобиль преобразил Америку.

В повышении производительной способности экономики критически важную роль сыграли прямые и обратные связи с иными отраслями. Массовое производство автомашин породило растущий спрос на ресурсы практически из всех остальных областей экономики. Еще важнее: по мере того как строилось все больше дорог и все больше людей получали доступ к автомобилям и иному современному транспорту, изменялась география городов: стремительно росли пригороды. Развитие транспорта предлагало новые возможности в сфере услуг и развлечений: торговые центры, крупные универмаги, большие кинотеатры.

Не менее примечателен, чем скорость общего роста и резкое увеличение производительности, был инклюзивный характер этого нового процветания. В первой половине двадцатого века рабочим приходилось с боем вырывать у капиталистов каждый кусок. Экономический рост часто сопровождался ростом неравенства. Послевоенные десятилетия в этом смысле выглядят совершенно иначе.

Прежде всего, во время и после Второй мировой войны неравенство резко уменьшилось. Если в 1920-х годах доход 1 % богатейшего населения США составлял высокую цифру в 22 % от общего национального дохода, к 1960 году эта цифра опустилась до 13 %. Другие аспекты неравенства в послевоенные годы тоже почти сошли на нет, главным образом благодаря жестким регуляциям и государственному контролю цен. Двое исследователей, изучавших этот период, были так поражены уменьшением неравенства в эту эпоху, что дали ему прозвище «Великая компрессия» [т. е. сжатие, по аналогии с «Великой депрессией» – прим. пер.].

Еще более примечателен здесь был паттерн роста. Средние реальные зарплаты росли с той же скоростью, что и производительность, а иногда и быстрее: в целом средняя скорость роста с 1949 по 1973 год составляла почти 3 % в год. И этот рост зарплат ощущало на себе все общество. Например, реальные зарплаты квалифицированных и неквалифицированных рабочих возрастали более или менее одинаково.

В чем же состоял «секретный ингредиент» общего процветания – мечты, воплотившейся в жизнь после Второй мировой? Ответ – в двух элементах, о которых мы в этой главе уже говорили: во-первых, в направлении развития новых технологий, создающем новые рабочие места и новые задачи для работников любой квалификации, и, во-вторых, в институциональном контексте, позволяющем рабочим претендовать на долю прибылей и добиваться своего.

Направление технологий строилось на фундаменте, возведенном в первой половине века. В сущности, бо́льшая часть технологий, базовых для эпохи общего процветания, были изобретены несколькими десятилетиями раньше, а в 1950–1960-х годах только получили распространение. Это вполне очевидно на примере двигателя внутреннего сгорания: в него вносились разные улучшения, но базовая конструкция осталась неизменной.

Мощный послевоенный рост в США сам по себе еще не гарантировал, что новые технологии принесут выгоду рабочим. Начиная с первого же мирного дня американскому рабочему классу пришлось бороться за то, что он считал своим по праву. Заставить экономический рост работать на благо большей части общества оказалось нелегкой задачей; об этом мы сейчас и поговорим.

Спор об автоматизации и заработной плате

Тревога о возможности «технологической безработицы», высказанная Джоном Мейнардом Кейнсом, о которой мы упоминали ранее, после Второй мировой войны стала даже более оправданна. Станки всё совершенствовались; настоящим прорывом стали машины с числовым программным управлением, построенные на идее, восходящей к ткацкому станку Жаккара. Этот станок, спроектированный Жозефом-Мари Жаккаром в 1804 году и ставший одним из главных автоматических устройств в текстильной промышленности для XIX века, выполнял задачи, сложные даже для самых умелых ткачей. Концептуальным прорывом в нем стало то, что каждой основной нитью здесь управляли отверстия в перфокарте, сделанной из плотного картона.

Станки с числовым программным управлением, созданные в 1950-х и 1960-х годах, шли на шаг дальше – связывали машины с изменяемыми цифровыми инструкциями. Теперь сверлильный, токарный, фрезерный или любой другой станок можно было подсоединить к вычислительной машине и запрограммировать на выполнение задач, которые раньше выполняли рабочие.

Журнал «Форчун» в 1946 году запечатлел общий энтузиазм по поводу автоматических станков с числовым программированием (его называли также «цифровым управлением»), объявив темой номера «автоматическую фабрику» и поместив на обложку слоган: «Станки без людей – угроза или обетование? Сегодня ближе, чем когда-либо». Статья, размещенная в этом номере и озаглавленная «Машины без людей», открывалась такими строками:

«Вообразите, если сможете, фабрику: чистую, просторную, работающую непрерывно, как гидроэлектростанция. В ее производственных цехах – ни одного человека».

Этой фабрикой будущего, говорилось далее, будут руководить инженеры и техники, но «синих воротничков» на ней не будет – или останется самая малость. Соблазнительное обещание для множества американских менеджеров, которым давно хотелось как-нибудь сэкономить на стоимости труда!

В цифровое управление серьезно вложились ВМС и ВВС США, видевшие в автоматизации большой стратегический потенциал. Но еще важнее прямых инвестиций государства в технологии автоматизации стало его лидерство и создание режима наибольшего благоприятствования для цифровой инфраструктуры. Расходы министерства обороны на науку и технику после войны выросли многократно; и значительная часть этих средств уходила на компьютеры и разработку цифровой инфраструктуры.

Угрозу, которую стремительная автоматизация создавала для рабочих мест, вовремя заметили политики – и сочли одним из важнейших факторов своего времени. Президент Роберт Кеннеди в 1962 году на вопрос об автоматизации ответил так:

«Должен сказать, это представляется мне важнейшим вызовом ближайшего десятилетия – сохранить полную занятость в эпоху, когда людей заменяют автоматы».

В самом деле, на протяжении всего этого периода не прекращались инновации в автоматике, даже помимо станков с цифровым управлением и вообще за стенами заводов и фабрик. Например, в 1920-х годах телефонные коммутаторы управлялись вручную; часто этим занимались молодые женщины. Крупнейшим в стране нанимателем девушек до 20 лет стала «Телефонная компания Белла». В течение следующих трех десятилетий коммутаторы с ручным управлением повсюду в стране сменились автоматическими. Большинство телефонисток потеряли работу; к 1960 году их остались единицы. На местных рынках труда, где внедрялись автоматические коммутаторы, сокращались рабочие места для молодых женщин.

Однако страхи о том, что автоматика оставит людей без работы, не оправдались; рабочий класс вовсе не бедствовал, и потребность в рабочей силе в течение 1950, 1960 и начала 1970-х только увеличивалась. Так, большинство телефонисток, уволенных из компании Белла, в дальнейшем нашли работу в расширяющейся сфере услуг или в офисах.

В сущности, технологии той эпохи, закрывая для рабочих одни возможности, в то же время открывали новые. Происходило это по тем же причинам, которые мы обсуждали, говоря о массовом производстве в автомобильной промышленности. Улучшения коммуникаций, транспорта и технологий производства стимулировали соседние отрасли. Но еще важнее, что они создавали новые рабочие места в своих собственных отраслях. Ни станки с цифровым управлением, ни другие автоматические механизмы не отменяли нужду в операторе-человеке – и, более того, создавали для него много дополнительных задач.

Недавние исследования, изучающие эволюцию профессий в США с 1940 года, показывают, что в 1950-х годах возникло много новых названий рабочих специальностей и задач: стекольщик, механик, водитель грузовика, тракторист, бетонщик. В 1960-х для лесорубов, механиков, калибровщиков и сортировщиков, сталелитейщиков, водителей грузовиков, трактористов, смазчиков и масленщиков появилось множество новых задач. Промышленность по-прежнему создавала новые рабочие места и для техников, инженеров и клерков.

В других отраслях новые задачи выходили за рамки чисто технических. Стремительно росли оптовая и розничная торговля, открывая разнообразные вакансии в обслуживании клиентов, в маркетинге, на складах. По всем США экономические, административные, офисные, специализированные вакансии появлялись быстрее и в большем количестве, чем все остальные. Большинства задач, выполняемых людьми на этих новых местах, до 1940-х годов попросту не существовало. Как и на производстве, когда эти вакансии требовали специальных знаний, большинство компаний следовали практике первой половины века и нанимали сотрудников без формальной квалификации. Делать все необходимое их обучали прямо на месте – и сотрудники приступали к новой работе с повышенной зарплатой.

Как и в довоенный период, новые обязанности требовали больше знаний в сфере письма и счета, а также социальных навыков, необходимых для коммуникации в сложно устроенных организациях, решения проблем, возникающих при взаимодействии с клиентами или при управлении сложными механизмами. Это означало, что обучение рабочих новым навыкам может быть успешным только при наличии базовых общих знаний. По счастью, еще в более ранний период в США стремительно развивалось образование, так что в людях, обладающих необходимыми начальными знаниями для этих новых ролей, недостатка не было. Многие работяги теперь приходили на завод, окончив десять классов; а позиции инженеров, техников, проектировщиков, клерков можно было заполнить людьми с высшим или неоконченным высшим образованием.

Однако неверно было бы считать, что послевоенные технологии неизбежно двигались в сторону созданий новых рабочих мест и новых задач как компенсации за утраченные прежние. Спор о направлении развития технологий не прекращался; он составлял неотъемлемую часть борьбы между трудом и капиталом, и достижения в развитии технологий, соответствующих потребностям рабочих, неотделимы от институциональных условий, заставлявших компании двигаться в этом направлении – особенно от рабочего движения как силы, противодействующей аппетитам капиталистов.

«Закон Вагнера» и важнейшая роль профсоюзов в военном производстве усилили позиции рабочих; можно было ожидать, что профсоюзы сохранят свои позиции и в послевоенной Америке. Гарольд Айкс, министр внутренних дел в правительстве Рузвельта, ближе к концу войны подтвердил эти ожидания, когда заявил на съезде профсоюзов: «Вы двигаетесь верным путем: никому не позволяйте ни остановить вас, ни даже замедлить ваш шаг».

Рабочее движение к нему прислушалось – и сразу после войны показало, что с ним придется считаться. На первых же послевоенных переговорах об условиях труда профсоюз «Объединение работников автопрома» (ОРА) потребовал у General Motors повышения зарплат. Руководство компании не согласилось, чем вызвало крупную забастовку. За автомобильным сектором последовали и другие. В том же 1946 году по стране прокатился ряд забастовок; не случайно Бюро статистики труда назвало этот год «периодом самой концентрированной борьбы труда и управления в истории страны». Например, забастовка электриков парализовала еще одного левиафана американской промышленности General Electric.

Рабочее движение не было единодушно в борьбе против автоматизации именно потому, что существовало понимание: автоматизация неизбежна, и, если принять верные решения, снижение стоимости труда принесет выгоду всем заинтересованным лицам. Рабочие требовали лишь того, чтобы внедрение новых технологий создавало для трудящихся новые задачи и позволяло им получать выгоду от роста производительности и снижения стоимости производства. Например, в 1955 году ОРА декларировало:

«Мы предлагаем сотрудничество… в совместном поиске мер и программ… которые гарантируют нам, что технологический прогресс повлечет за собою прогресс человеческий».

В 1960 году General Motors установила у себя на заводе «Фишер боди» в Детройте сверлильный станок с цифровым управлением. Работу оператора станка компания классифицировала так же, как работу на сверлилке с ручным управлением, и предложила такую же зарплату. Профсоюз с этим не согласился, указав, что это новая задача с дополнительными обязанностями, требующая дополнительных навыков. Но разногласие было глубже. Профсоюз хотел создать прецедент, установив, что имеющиеся квалифицированные или полуквалифицированные рабочие имеют преимущественное право выполнять новые задачи; для менеджмента такое толкование было крайне нежелательно, поскольку могло означать потерю контроля над производственным процессом и организационными решениями. Стороны не пришли к соглашению, и спор был передан в арбитраж. В 1961 году судья арбитражного суда принял решение в пользу профсоюза, заключив: «Решение менеджмента не должно устранять или иным образом менять методы, процессы и средства производства».

Заключение имело далекоидущие последствия. General Motors пришлось организовать операторам станков с цифровым управлением дополнительное обучение и повысить им зарплаты. Общий вывод: «для работы на устройствах с цифровым управлением оператору необходимо приобрести дополнительные навыки» и что «увеличение усилий, требуемое от рабочих при управлении автоматическими станками, дает им право на повышение оплаты труда». Центральным вопросом для профсоюзов было именно обучение рабочих. Они настаивали на том, чтобы обучение проводилось полностью за счет компании и включало в себя все необходимое: рабочие должны достигать уровня, необходимого для того, чтобы работать на новых станках и извлекать из этого выгоду.

Роль трудовых союзов в том, как принимались технологии автоматизации и как это отражалось на рабочих, можно рассмотреть и на примере другой хрестоматийной технологии этой эпохи – контейнеров. В 1950-е годы в морских грузовых перевозках начали использоваться большие алюминиевые контейнеры; это произвело революцию в транспортной индустрии, поскольку резко снизило транспортные издержки по всему миру. Контейнеры упростили или вовсе исключили многие задачи из тех, что прежде выполняли портовые грузчики, – начиная с упаковки, распаковки и перепаковки палет. Кроме того, они облегчили подъем на борт и перевозку громоздкого и тяжелого оборудования. Во многих случаях, как в Нью-Йоркском порту, немало грузчиков из-за контейнеров остались без работы.

Однако на Западном побережье история развивалась совсем по-другому. К тому времени, когда в тихоокеанских портах появились первые контейнеры, там уже было неспокойно. Расследование, проведенное Конгрессом в 1955 году, обнаружило в этих портах повальную неэффективность, связанную с привычными практиками работы, часто под покровительством Международного союза работников пакгаузов (МСРП). Гарри Бриджес, ветеран войны и независимый рабочий активист, возглавивший местное отделение МСРП, понимал, что без реформы сложившихся правил работы ни профсоюз, ни грузчики не останутся на своих местах. «Эти ребята, воображающие, что можно и дальше отказываться от механизации, – говорил он, – застряли в 30-х годах и до сих пор поезда под откос пускают!» Поэтому МСРП принял политику поощрения новых технологий, однако таким образом, чтобы это приносило пользу рабочим, особенно его членам. В 1956 году переговорный комитет профсоюза рекомендовал:

«Мы полагаем, что вполне возможно поощрять механизацию в нашей отрасли и в то же время укреплять и усиливать нашу трудовую юрисдикцию, вместе с практичными минимальными зарплатами для установленного числа людей, с расчетом на то, что члены МСРП будут выполнять всю работу, от снятия груза с поезда до погрузки на борт судна».

В сущности, тот же подход применило ОРА на переговорах с General Motors: допустить автоматизацию, однако позаботиться о том, чтобы у рабочих появились новые места и новые задачи. В данном случае сработало, с одной стороны, доверие, которым пользовался Гарри Бриджес у рядовых грузчиков, и с другой – усилия договориться с менеджментом по вопросу выбора новых технологий. Поначалу не все члены профсоюза были открыты для новых технологий, но в конце концов Бриджес и лидеры местного профсоюза их убедили. Один журналист так описывал эти события в конце 1950-х годов:

«Все грузчики только и говорили о том, что можно сделать, чтобы и при механизации сохранить свою работу, доход, премии, пенсии и прочее».

Контейнеры автоматизировали работу, но в то же время повышали производительность и расширяли объем грузов, проходящих через тихоокеанские порты. Теперь можно было загружать суда быстрее и помещать в трюмы большее количество товаров. Трафик рос – а с ним росла и потребность в грузчиках, и профсоюз уже сам просил продолжать механизацию. Бриджес сказал в 1963 году: «Дни, когда мы обливались потом на работе, должны уйти в прошлое; в этом наша цель».

Автопром и морские перевозки не были чем-то исключительным. В послевоенные десятилетия автоматизация охватила всю промышленность – и во многих случаях, уничтожая одни рабочие места, создавала новые. Недавнее исследование показывает, что сама по себе автоматизация 1950, 1960 и 1970-х годов могла бы снизить долю рабочего класса в национальном доходе до 0,5 % в год. Однако важно заметить, что негативные эффекты технологий автоматизации были практически полностью сглажены другими технологическими достижениями, предлагающими рабочим новые задачи и возможности. В результате в каждом из крупнейших секторов экономики – производстве, сфере услуг, строительстве и транспорте – доля рабочего класса не уменьшалась. Такие сбалансированные позиции гарантировали, что рост производительности будет конвертирован в рост зарплат, причем расти будут заработки как у квалифицированных, так и у неквалифицированных рабочих.

Новые задачи в этот период играли важнейшую роль как в повышении производительности, так и в распространении прибыли с помощью обучения новым навыкам. В индустриях с новыми задачами мы видим как более высокий рост производительности, так и большую потребность в неквалифицированных рабочих, которые, таким образом, тоже выигрывали от технического прогресса.

Американские решения касательно новых технологий и распределения прибыли в этот период стали решающими во многих отношениях. Но для европейцев проблемы Северной Америки выглядели банально; их собственные беды носили куда более экзистенциальный характер.

Искоренение дефицита

Среди тех, кто больше всех пострадал от войны, было население Германии. Многие города, включая Гамбург, Кельн, Дюссельдорф, Дрезден и даже Берлин, бомбежки союзников практически сровняли с землей. Более 10 % населения Германии погибло в ходе войны; около 20 млн остались бездомными. Несколько миллионов немецкоязычных были вынуждены бежать на Запад.

Франция, Бельгия, Нидерланды и Дания, побывавшие под нацистской оккупацией, тоже лежали в руинах. Большая часть дорожной сети в этих странах была уничтожена. Как и в Германии, большинство ресурсов направлялось на нужды армии, так что мирным жителям не хватало самого необходимого.

Британию ужасы оккупации не коснулись, но и она страдала от последствий войны. К тому же она отставала в распространенности современной техники. Холодильники и духовые шкафы, в Северной Америке уже ставшие стандартом, в Британии имелись в очень немногих домах, и лишь половина всех домохозяйств пользовалась горячей водой и туалетом в доме.

Но из пепла войны восстало нечто очень неожиданное. Следующие три десятилетия стали свидетелями невиданного экономического роста в большей части Европы, от Скандинавии до Германии, Франции и Великобритании. С 1950 по 1973 год реальный ВВП на душу населения в Германии рос в среднем на 5,5 % в год. Та же цифра составляла более 5 % во Франции, 3,7 % в Швеции, 2,9 % в Великобритании. Во всех этих случаях рост экономики положительно сказывался на благосостоянии всего общества. И 1 % богатейших домохозяйств, на который в конце 1910-х годов в Германии, Франции и Великобритании приходилось более 20 % общего национального дохода, в 1970-е годы во всех трех странах получал уже менее 10 %.

Фундамент этого общего процветания был тот же, что и в Соединенных Штатах. Первой опорой стали новые технологии, в основном благоприятные для рабочих: автоматизируя труд, они в то же время создавали новые задачи и возможности. Здесь Европа следовала за Соединенными Штатами, которые все более обгоняли Старый Свет в плане промышленных технологий. Новшества, впервые введенные в Америке, распространялись и в Европе; она быстро перенимала индустриальные технологии и методы массового производства. Принятие новых технологий было выгодно для европейских компаний во всех отношениях; а программа послевоенной реконструкции под эгидой «плана Маршалла» создавала для трансфера технологий необходимый контекст. То же можно сказать о правительствах многих европейских стран, активно поддерживавших научные исследования и новые разработки.

Таким образом, путь развития технологий, оптимально использующий силы как квалифицированных, так и неквалифицированных рабочих, распространился из США в Европу. А вслед за ней и многие другие страны начали инвестировать как в производство, так и в сферу услуг для своих растущих массовых рынков.

В большинстве европейских стран, как и в США, этот путь экономического развития поддерживали растущие вложения в образование и программы обучения рабочих; то и другое гарантировало, что у рабочего найдутся и общие знания, и специальные навыки, необходимые, чтобы занять новую позицию. Высокооплачиваемые рабочие становились средним классом; это стимулировало спрос на новые продукты и услуги, которые их отрасли начали массово выпускать.

Однако технологические решения в разных странах не были одинаковыми. Каждое государство организовывало экономику собственным уникальным образом; и эти решения, разумеется, влияли на то, как использовались и развивались новые индустриальные знания. Если в скандинавских странах инвестиции в технику делались в контексте корпоративистской модели, то германская индустрия развила собственную систему обучения «учеников», структурировавшую как отношения между рабочими и менеджментом, так и технологические решения (об этой системе мы поговорим в следующей главе).

Не менее важна и вторая опора общего процветания – сильное рабочее движение и общие институциональные основания, сложившиеся в Европе после войны.

США начали усиливать рабочее движение и строить регулирующее государство в 1930-е годы, действуя с некоторой робостью. Та же манера продвигаться вперед мелкими шажками, с паузами и отступлениями, характеризовала эволюцию институций США и в послевоенную эпоху. Другие законодательные нормы и столпы социальной безопасности в современном ее понимании вводились медленно; кульминацией стала программа «Великое общество», принятая президентом Линдоном Джонсоном в 1960-е годы.

Потрясенные двумя мировыми войнами, многие европейские страны стремились учредить у себя новые институты – и, возможно, поэтому были склонны учиться на примере скандинавов.

В 1942 году правительственная комиссия Британии, возглавляемая Уильямом Бевериджем, выпустила эпохальный доклад. В нем говорилось: «Революционная эпоха в мировой истории – это время совершать революции, а не латать старье». Доклад назвал по именам пять фундаментальных врагов британского общества: дефицит, болезнь, невежество, грязь, безделье. В первых же его абзацах мы читаем:

«Искоренение дефицита требует прежде всего улучшения государственной страховой политики, иначе говоря, мер, направленных против задержки и потери покупательной способности».

К докладу прилагался проект положения о государственной страховой компании, защищающей граждан «от колыбели до могилы»: в него входили перераспределительное налогообложение, меры социальной защиты, пособие по безработице, компенсации для рабочих, пособие по инвалидности, детские пособия и государственная система здравоохранения.

Предложения вызвали сенсацию. Британское общество, измученное войной, увидело в них надежду на лучшее будущее. Когда новости о докладе Бевериджа доходили до солдат, сражающихся на континенте, те бурно радовались и с новыми силами шли в бой. Сразу после войны к власти триумфально пришла Лейбористская партия, построившая свою кампанию на обещании в точности выполнить все указания доклада.

Схожие положения о государственном социальном обеспечении были приняты в большинстве европейских стран. Свою версию государственного страхования разработала Япония.

Общественный прогресс и его пределы

Несколько десятилетий после Второй мировой войны занимают уникальное место в истории человечества. Еще никогда, насколько нам известно, общество не знало такого стремительного экономического развития и такого широкого процветания.

Древние греки и римляне еще до новой эры наслаждались столетиями экономического роста, но у них рост шел намного медленнее, в пределах 0,1–0,2 % в год. Кроме того, он был основан на жестокой эксплуатации изгоев – прежде всего армии рабов, а также значительного числа неграждан, которых и в Греции, и в Риме принуждали к труду. Основными выгодополучателями в этих обществах были патриции или аристократические классы, хотя кое-что перепадало и более широкому кругу граждан.

Экономический рост в течение Средних веков был, как мы уже видели в главе четвертой, медленным и очень неравномерным. Скорость роста подскочила вверх в ходе британской индустриальной революции, начавшейся около 1750 года; но и тогда она была ниже, чем в 1950–1960-е годы, когда в большинстве стран Запада ВВП рос со средней скоростью 2,5 % в год.

Столь же уникальны и другие стороны послевоенного роста. Среднее и высшее образование прежде было привилегией богачей, в лучшем случае доступной для верхнего среднего класса. И это изменилось после войны; к 1970-м годам почти на всем Западе и среднее, и даже высшее образование стало гораздо более демократичным.

Чрезвычайно улучшилось и здоровье населения. Условия жизни в Великобритании и других местах в XX веке были уже не так плохи, как в первой половине XIX века. Однако и в первой половине XX века свирепствовали инфекционные заболевания; особенно тяжким бременем они ложились на бедняков. После Второй мировой войны и это разительно изменилось. Средняя продолжительность жизни, в 1900 году составлявшая в Британии 50 лет, в 1970 году достигла 72 лет. Такой же рост мы видим в Соединенных Штатах (от 47 в 1900 году к почти 71 в 1970 году) и во Франции (от 47 к 78). Во всех случаях двигателем перемен стало общественное здравоохранение и улучшение условий жизни и труда рабочего класса, полученное благодаря государственным инвестициям в систему общественного здравоохранения.

Однако не стоит считать, что в эти десятилетия на земле воцарился рай. Даже в эту поразительную эпоху общего процветания, охватившего почти весь Запад, три группы оставались отрезаны от политической власти и от некоторых экономических выгод – женщины, меньшинства (особенно чернокожие в США) и иммигранты.

Женщины у себя в семьях и общинах оставались в ловушке патриархальных отношений. В начале века ситуация начала меняться благодаря предоставлению женщинам избирательного права; перемены ускорились в период Второй мировой войны, когда женщины массово включились в производительный труд, а кроме того, начали меняться социальные отношения в целом. В результате после войны экономическое положение женщин улучшилось, а неравенство в оплате труда между полами начало снижаться. Однако дискриминация в семьях, школах и на рабочих местах продолжалась. Гендерное равенство в управленческих позициях и уровне зарплат, также как и освобождение женщин в более широком смысле слова, входят в нашу жизнь медленно и трудно.

Меньшинствам приходилось хуже. Хотя в 1950–1960-е годы экономическое положение чернокожих американцев начало улучшаться и разница в оплате труда между ними и белыми американцами снизилась, общество США, особенно на Юге, оставалось расистским. Чернокожих рабочих зачастую не брали на хорошие рабочие места; дискриминировали их и профсоюзы. Вплоть до середины 1960-х годов происходили линчевания, а многие политики из обеих партий на протяжении большей части этого периода поддерживали открыто или скрыто расистские платформы.

Исключались из «общества всеобщего благосостояния» и иммигранты. Гастарбайтеры из Турции и с юга Европы, привезенные в Германию, поскольку там ощущался недостаток собственной рабочей силы, на протяжении всех этих лет оставались там гражданами второго сорта. В поисках сельскохозяйственных рабочих США обратились к иммигрантам из Мексики; зачастую они трудились в очень тяжелых условиях, за крайне низкую плату и без всякой социальной поддержки. Если же менялись экономические условия или политический ветер принимался дуть в другую сторону, мигрантам ясно давали понять, что им здесь не рады. Например, программа «Брасеро», привлекшая на фермы США около 350 000 мексиканских рабочих, в 1964 году, когда Конгресс забеспокоился, что иммигранты отнимают рабочие места у американцев, была резко прекращена.

Но самая крупная группа людей, исключенных в эти десятилетия из политики «общего процветания», проживала не в Европе и не в Америке, а за их пределами.

Лишь немногие незападные страны, такие как Япония или Южная Корея, добились быстрого экономического роста и хоть какого-то общего благосостояния. Важно отметить: базировались эти успехи на принятии и, в некоторых случаях, доработке методов массового производства, разработанных в США. Кроме того, их поддерживали договоренности внутри страны, обеспечивавшие более или менее справедливое распределение плодов роста. В Японии важнейшими факторами справедливого деления доходов стали долговременные отношения между нанимателями и наемными сотрудниками вместе с соответствующей политикой высоких зарплат. В Южной Корее общее процветание многим обязано постоянной угрозе со стороны Северной Кореи и силе рабочего движения, особенно после 1988 года, когда страна демократизировалась и экономический рост пошел быстрее.

Опыт Восточной Азии – исключение, а не правило. Население оставшихся европейских колоний не имело ни политических прав, ни шансов поучаствовать в распределении прибылей. Независимость, которую получило большинство колоний с 1945 по 1973 год, не положила конец нищете, насилию и репрессиям. Многие бывшие европейские колонии скоро обнаружили, что колониальные институты их стран попали в руки авторитарных правителей, использующих унаследованную ими власть только для того, чтобы обогащаться самим, обогащать своих приспешников, а из народа высасывать все соки. Европа в это не вмешивалась и иногда даже поддерживала клептократов, чтобы не потерять доступ к природным ресурсам. Американское ЦРУ неоднократно – например, в Конго, Иране и Гватемале – способствовало заговорам против демократически избранных политиков и всегда охотно поддерживало любого правителя, готового дружить с США, будь он хоть вор, хоть кровопийца. Неудивительно, что в плане экономического развития большинство незападных стран остались далеко позади.

Тем временем дома назревала новая и очень серьезная опасность для прогресса. В самих Соединенных Штатах экономическая модель, предлагающая всеобщее благосостояние, подвергалась все большей критике, и баланс власти постепенно смещался прочь от профсоюзов и государственных надзорных органов, а новые технологии все более сдвигались в сторону автоматизации. И вскоре – как мы увидим в следующей главе – общество всеобщего процветания зашаталось и начало рушиться.