«Нужда, мать изобретений, в наше время столь жестоко взволновала людские умы, что представляется вполне уместным присвоить этой эпохе отличительное название Века прожектов».
«Триумф производительных ремесел продвинет цивилизацию вперед стремительнее, чем могли надеяться самые горячие их защитники, и внесет в вечное процветание и величие страны куда больший вклад, чем самые блестящие военные победы. Их влияние, порожденные ими науки и искусства будут распространяться по всему свету и оказывать свое благотворное влияние и в тех странах, над которыми никогда не простирался английский скипетр».
В четверг 12 июня 1851 года группа сельскохозяйственных рабочих из Суррея на юге Англии, облачившись в лучшие свои костюмы, села на поезд, едущий в Лондон. Провести день в столице они решили не ради того, чтобы полюбоваться видами. Деньги на эту поездку им выделила деревенская община; целью ее было заглянуть в будущее.
В огромном Хрустальном дворце, выстроенном специально для этого мероприятия в лондонском Гайд-парке, проходила Всемирная выставка. Здесь демонстрировались легендарные алмазы, впечатляющие скульптуры, редкие минералы. Но «звездами» выставки стали новые станки. Войдя в просторные залы Дворца, наши сельские батраки словно попали на другую планету.
Перед ними раскрывали свои тайны почти все области промышленности. Весь процесс производства хлопковой ткани, теперь полностью – от прядения до ткачества – механизированный. Огромное разнообразие «движущихся механизмов» на паровой тяге (976 экспонатов, относящихся к «классу 5» – «машины для передвижения, включая повозки, локомотивы и морские механизмы», и 631 экспонат «класса 6» – «производственные машины, станки и инструменты»). Возможно, самой впечатляющей демонстрацией возможностей нового индустриального мира стал станок, способный складывать конверты с немыслимой скоростью – 240 в час.
Здесь выставлялись машины из Европы, из США, но более всего – из Великобритании; в конце концов, это была выставка патриотических достижений. В ней приняли участие 13 000 компаний и индивидуальных участников; из них 2007 – из Лондона, 192 – из Манчестера, 156 – из Шеффилда, 134 – из Лидса, 57 – из Боэдфорда, 46 – из Стаффордшир-Поттериз [промышленный регион в Стаффордшире, в XVII–XIX веках важный центр керамической промышленности – прим. пер.].
Историк экономики Т. С. Эштон дал столетию, предшествовавшему Всемирной выставке, такое знаменитое определение:
«„Около 1760 года все в Англии начали с ума сходить по гаджетам“. Так начал отвечать на вопрос об индустриальной революции один школьник – и, знаете, он ведь прав. Однако не только „гаджеты“, но и инновации во всевозможных сферах – в сельском хозяйстве, транспорте, производстве, торговле, финансах – явились вдруг с такой внезапностью, которой трудно отыскать параллели в каком-либо ином времени или месте».
Паровой двигатель позволил сделать огромный шаг вперед в покорении природы; при жизни многих посетителей Всемирной выставки технологии, используемые в горнорудном деле, текстильном производстве, перевозках грузов и людей, изменились до неузнаваемости.
На протяжении почти всей человеческой истории способность экономики производить пищевые продукты возрастала более или менее в одном темпе с ростом населения. В хорошие годы большинство людей ели досыта, и удавалось даже сберегать излишки. В плохие годы – из-за войны, засухи, еще каких-либо бедствий – многие голодали. Средний рост выработки на душу населения в течение долгих периодов времени почти не отличался от нуля. Несмотря на множество средневековых инноваций, о которых мы говорили в прошлой главе, качество жизни европейского крестьянина около 1700 года не слишком отличалось от жизни египетского крестьянина за 2 000 или 7 000 лет до того. Даже по самым оптимистичным доступным нам оценкам, ВВП на душу населения (в реальности привязанный к ценам) в 1000 году н. э. оставался почти таким же, как и тысячелетием раньше.
Современную демографическую историю нашего вида можно разделить на три фазы. Первая – постепенное возрастание населения с приблизительно 100 млн в 400 году до н. э. до 610 млн в 1700 году. В большей части обществ большую часть времени благоденствующие элиты составляли не более 10 % населения; все прочие жили на уровне, лишь немного превышающем абсолютный минимум, необходимый для выживания.
Во второй фазе началось ускорение: уже к 1800 году население Земли составило 900 млн. В Британии начала развиваться промышленность; однако темпы роста были все еще невелики, и скептики находили множество причин, по которым эта тенденция едва ли могла утвердиться. В других странах новые технологии распространялись еще медленнее, чем в Британии. Средний ежегодный прирост населения с 1000 по 1820 годы составлял 0,14 % для Западной Европы в целом и 0,05 % для всего мира.
Но дальше наступила третья фаза, не имевшая прецедентов в истории, очевидная уже в 1820 году; началась она с того, что за следующее столетие выработка на душу населения по всей Западной Европе выросла более чем вдвое. Темп прироста производительности в большинстве стран Западной Европы в период с 1820 по 1913 год колебался от приблизительно 0,8 % (Испания) до более 1,1 % (Франция) в год.
Возможно, в Англии экономический рост шел немного быстрее, что позволило стране вырваться вперед, обогнав былых технологических лидеров – Италию и Францию, хотя на первом месте среди европейских держав по-прежнему оставались Нидерланды. С 1500 по 1700 год отечественное производство в Англии удвоилось. В дальнейшем рост производства в Британии – так стала называться страна после объединения в 1707 году Англии и Шотландии – пошел семимильными шагами; за следующие 120 лет совокупный национальный продукт вырос еще на 50 %, сделав Британию самой производительной страной в мире. И в следующее столетие выработка на душу населения все росла, достигнув среднего прироста приблизительно на 1 % в год; это означало, что совокупный национальный продукт на душу населения в Британии с 1820 по 1913 год вырос более чем вдвое.
За этой статистикой стоит простой факт: на протяжении XIX века человечество безмерно увеличило свои практические знания, в том числе во всех технических областях. Сеть железных дорог позволила перевозить бо́льшие объемы товаров по более низкой стоимости, а людям дала возможность путешествовать как никогда раньше. Больше стали корабли – в результате упали цены и на морские перевозки. Лифты позволили жить и работать в многоэтажных зданиях. К концу века электричество начало изменять не только освещение и организацию производства, но и все стороны городской жизни. Оно же создало основу для телеграфа, телефона, радио, а затем и для всех видов бытовой техники.
Серьезные прорывы в медицине и общественном здравоохранении значительно снизили бремя болезней, а следовательно, высокую заболеваемость и смертность, связанную со скученностью людей в больших городах. Постепенно люди побеждали эпидемии. Снизилась младенческая смертность – это означало, что теперь больше детей доживало до сознательного возраста; вместе со снижением материнской смертности это значительно повысило среднюю продолжительность жизни. В результате население индустриализированных стран начало стремительно расти.
Но дело было не только в практических инженерных новинках. Изменились сами взаимоотношения между производством и наукой. То, что раньше выглядело хитроумными, но чисто теоретическими изобретениями, теперь стало фундаментально важным для развития производства. К 1900 году каждая из ведущих экономик мира имела развитой производственный сектор. В крупнейших фирмах имелись отделы исследования и развития, целью которых было применение на производстве новейших научных знаний. Изобретения стали синонимом прогресса; и то и другое казалось неостановимым.
Чем же был вызван этот взлет творческой научно-технической мысли? В этой главе мы увидим, что важная часть ответа на этот вопрос – новое видение.
Механизмы, выставленные в Хрустальном дворце, были созданы не узкой элитной прослойкой ученых; это были плоды труда нового предпринимательского класса, изначально зародившегося в центральных графствах и на севере Англии. Почти все эти предприниматели-изобретатели были людьми «новыми», то есть не из знатных и не из богатых семей. Чаще всего они имели скромное происхождение и пробивали себе дорогу и сколачивали состояние деловыми успехами, изобретательностью и техническим мастерством.
В этой главе мы покажем, что в первую очередь появление и восхождение этого нового класса предпринимателей и изобретателей – главных героев «Века прожектов» Даниэля Дефо – ответственно за британскую индустриальную революцию. В следующей главе мы исследуем вопрос о том, почему их видение прогресса не принесло благоденствия всему обществу, и как позже, в XIX веке, эта ситуация начала меняться к лучшему.
Если искать человека, воплотившего в себе дух Века прожектов, быть может, никто не подойдет лучше Джорджа Стивенсона. Родившийся в 1781 году в бедной, неграмотной семье в Нортумберленде, Стивенсон не ходил в школу; читать и писать он научился уже после 18 лет. Однако в первые десятилетия XIX века Стивенсон получил признание не только как ведущий инженер, но и как вдохновенный новатор, определяющий направление развития промышленных технологий.
В марте 1825 года Стивенсона вызвали для дачи показаний в парламентский комитет. Обсуждался вопрос о проекте железной дороги из Ливерпуля в Манчестер, связывающей крупный порт с центром быстро растущей хлопковой промышленности. Поскольку любой маршрут будущей железной дороги требовал отчуждения земель, тут было не обойтись без парламентского Акта. Железнодорожная компания и ее группа поддержки обратились к Стивенсону как к эксперту.
Новая железнодорожная ветка столкнулась с серьезным противодействием. Исходило оно как от местных землевладельцев, не желавших поступаться своими правами собственности, так и – еще в большей степени – от владельцев каналов, проложенных между Манчестером и Ливерпулем, которые не без оснований опасались, что железная дорога составит их водным путям серьезную конкуренцию. По сообщениям современников, один из этих владельцев, герцог Бриджуотер, получал со своего канала до 10 % прибыли в год (для тех времен впечатляющий уровень доходности).
На парламентских слушаниях маршрут, предложенный Стивенсоном, разбил в пух и прах Эдвард Олдерсон, известный юрист, нанятый владельцами каналов. План Стивенсона выглядит набросанным наскоро: высота одного из предлагаемых им мостов на три фута ниже максимального подъема уровня реки в половодье; названная им смета во многих случаях звучит очень приблизительно; о важных подробностях – например, о том, как именно были получены данные опросов, – он говорит очень кратко и расплывчато. Олдерсон подытожил свою речь, изящным слогом лучшего кембриджского выпускника и будущего знаменитого судьи объявив, что предложенный план железной дороги – «самый абсурдный замысел, когда-либо зарождавшийся в человеческой голове». И далее продолжал:
«Говорю вам, у него [Стивенсона] и не было плана – не верю, что он был – не верю, что этот человек способен разработать план… Либо он невежествен, либо и того хуже… но здесь лучше умолкну».
Ответ Стивенсона звучал неубедительно. Он не получил привилегированного образования там, где учеников учат холодно и остроумно парировать упреки; говорил он по-прежнему с сильным нортумберлендским выговором, плохо понятным для уроженцев южной Англии. Стивенсон был перегружен работой, ему не хватало людей; для проведения опроса он нанял слабую команду, не смог ее как следует проконтролировать – и теперь агрессивный «допрос» Олдерсона застал его врасплох.
Однако, в чем бы ни упрекали Стивенсона, невежественным он точно не был! К началу 1800-х годов все угольные промышленники в Тайнсайде на северо-востоке Англии знали Стивенсона как надежного горного инженера: он зарабатывал очень приличные деньги, помогая разработчикам карьеров решать технические проблемы.
Звезда Стивенсона взошла в 1811 году. Маломощный паровой двигатель не смог эффективно откачать воду из новой угольной шахты под названием Хай-Пит; в результате шахта стала бесполезной и даже опасной. Владелец обращался за помощью ко всем уважаемым местным специалистам, но безуспешно. Однажды вечером в машинный сарай зашел Стивенсон, внимательно осмотрел насос – и уверенно сообщил, что сможет серьезно повысить эффективность насоса, если ему позволят нанять своих людей. Через два дня шахта была полностью осушена. Дальнейшее стало историей – историей железных дорог.
В 1812 году Стивенсон занял должность главного механика на каменноугольных копях, принадлежавших группе богатых землевладельцев, так называемому «Большому союзу». В 1813 году стал независимым инженером-консультантом: по-прежнему помогал Большому союзу, но все больше времени и внимания уделял конструированию и применению собственных паровых машин. Самый мощный из его паровых насосов мог за минуту откачать 1 000 галлонов воды с площади в 50 морских саженей (300 футов). Кроме того, Стивенсон конструировал системы подземной транспортировки угля, основанные на стационарных моторах и сети рельсов, по которым двигались вагонетки.
Идея перевозки угля из шахты на рынок по рельсам была уже хорошо известна. С конца XVII века использовались «откаточные» – рельсы, чаще деревянные, но иногда и железные, по которым катились фургоны на конской тяге. Когда спрос на уголь в городах возрос, группа торговцев из Дарлингтона задумала построить сеть таких примитивных «железных дорог», связав ими шахты с судоходными реками и каналами. Согласно замыслу, по этим рельсам, словно по платным шоссе, мог проехать кто угодно за умеренную плату.
Видение Стивенсона было иным – и в конечном счете гораздо более масштабным. Несмотря на скромное происхождение, бессистемное образование и на то, что он терялся в словесных поединках с выпускниками Кембриджа, честолюбие Стивенсона было безгранично. Он верил, что новые технологии могут решить все проблемы, и был достаточно уверен в себе, чтобы отмахиваться от ограниченного мышления власть имущих.
19 апреля 1821 года – в тот же день, когда был принят Закон о железной дороге из Стоктона в Дарлингтон, – Джордж Стивенсон нанес визит Эдварду Пирсу, видному купцу-квакеру из Дарлингтона, одному из основных сторонников предполагаемой железнодорожной трассы. На тот момент как эта, так и другие схожие с ней железные дороги мыслились тремя способами: продолжать пользоваться лошадьми; использовать стационарные двигатели, которые будут поднимать вагоны в гору, а с горы пусть съезжают сами под действием силы тяжести; и сконструировать локомотивы, способные ездить по рельсам.
Традиционалисты предпочитали держаться за лошадей. Конка – неуклюжая конструкция, зато гарантированно работает. Более прогрессивно мыслящие инженеры рекомендовали стационарные двигатели, такие же, как использовались в шахтах. Усовершенствование – но довольно скромное.
Идея Стивенсона – паровые двигатели на металлических колесах, способные легко катиться по железным рельсам, – шла вразрез с расхожим мнением, что гладкие рельсы не создадут достаточной силы трения для того, чтобы транспорт с мощным мотором мог безопасно ускоряться и тормозить. Всем казалось, что он будет скользить, как по льду. Но Стивенсон исходил из опыта, приобретенного в шахтах. Он сумел убедить Пирса, что паровой мотор, едущий по рельсам, – как раз то, что нужно.
Не стоит думать, что у Стивенсона был на руках работающий локомотив или что он уже разрешил все практические сложности, мешающие производить эффективные паровые двигатели. Существующие «атмосферные» паровые котлы, на манер изобретенных Томасом Ньюкаменом, значительно усовершенствованные Джеймсом Уаттом – такие, как тот, что Джордж Стивенсон починил в Хай-Пите, – были слишком громоздки и не вырабатывали достаточно энергии. Более мощные котлы высокого давления существовали, но работали очень непредсказуемо: трудно было представить, что такая машина сможет изо дня в день тянуть вверх и вниз по склонам холмов тяжелые вагоны, груженные углем.
Создать котел высокого давления, достаточно легкий, чтобы он смог передвигаться за счет собственной энергии, уже была нетривиальная задача: ранние модели не вырабатывали достаточной мощности, протекали или даже взрывались с трагическими последствиями. Рельсы из кованого железа оказались слишком хрупкими. И паровозу, и вагонам требовалась какая-то система подвески.
Однако постепенно, шаг за шагом, Стивенсон и его коллеги сумели усовершенствовать конструкцию парового котла и продемонстрировали локомотив, способный безопасно передвигаться с немыслимой по тем временам скоростью – шесть миль в час – на протяжении тридцати миль. Официальное открытие железной дороги и первый рейс поезда, созданного Стивенсоном, стали грандиозным событием, привлекшим внимание всей страны; вскоре за отечественными зрителями потянулись и иностранцы.
Однако у железнодорожной линии между Стоктоном и Дарлингтоном были серьезные конструктивные недостатки, которые вскоре стали очевидны: начать с того, что это была одноколейка с несколькими «разъездами» по пути. Правила, определяющие, кто кому должен уступать дорогу, часто не соблюдались. Еще более усложняли дело пьяные возчики угольных вагонеток, по-прежнему запряженных лошадьми. Нередко прямо на рельсах случались стычки и потасовки. Несколько компаний, пользующихся одной железной дорогой, – решение не из лучших. Но Стивенсон умел усваивать неприятные уроки и твердо решил, что следующие его железные дороги будут управляться иначе.
Не только честолюбие и техническая изобретательность помогали Стивенсону добиваться своего. В неформальных беседах он говорил о паровых локомотивах с таким восторгом, что заражал своим энтузиазмом всех присутствующих. Именно энтузиазмом он уже в июле 1821 года привлек себе в союзники Эдварда Пирса, сделавшего такое заключение:
«Если железная дорога заработает и сможет успешно перевозить не только грузы, но и пассажиров, за нами в этом предприятии последует весь Йоркшир, а затем и все Соединенное Королевство».
В течение следующих пяти лет Стивенсон продолжал совершенствовать паровые котлы, рельсы, по которым ездили локомотивы, и управление системой в целом. Он всегда предпочитал нанимать своих людей – в основном горных инженеров с минимумом формального образования или вовсе без него. Эта команда самоучек осторожно продвигалась вперед по опасной местности – и в прямом, и в переносном смысле.
Взрывались котлы, отказывали тормоза, ломалось дорогое оборудование. Работа на ранних железных дорогах была делом рискованным. Именно в эти первые годы брат Стивенсона и его зять погибли от несчастных случаев.
Тем не менее, несмотря на все трудности, репутация Стивенсона как человека, умеющего решать проблемы, только возрастала. Изнурительный «допрос» Олдерсона не достиг цели: в 1826 году парламент одобрил Ливерпульско-Манчестерскую железную дорогу. После некоторых заминок Джордж Стивенсон был назначен руководителем всего проекта: именно ему было поручено спроектировать и воплотить в жизнь первую железнодорожную линию современного типа.
Линия открылась в сентябре 1830 года. Всеми поездами на этой двухколейной дороге владела и управляла одна-единственная компания, требовавшая от своих работников усердия и преданности делу. Зато и вознаграждали их щедро: обычная заработная плата на региональном рынке труда составляла фунт в неделю – железнодорожникам платили вдвое больше.
От машинистов ранних паровозов и кочегаров, стоявших рядом с ними у котлов, требовалось настоящее мастерство. Тормозов у первых поездов не было; чтобы остановить поезд, требовалось повернуть в определенном порядке серию клапанов, чтобы паровоз дал задний ход. В те первые годы лишь один машинист на всю страну умел делать это в темноте (прочим требовалось, чтобы рядом стоял кочегар с фонарем и светил в нужную сторону).
От тех, кто продавал железнодорожные билеты, требовалась идеальная честность, ведь в руках у них оказывались значительные суммы наличными. Все работники, имевшие отношение к безопасности как людей, так и механизмов, должны были приходить точно к назначенному времени и строго соблюдать инструкции. Хорошей идеей оказалось предоставить железнодорожникам жилье вблизи станций, а также одеть их в красивую форму. Но важнейшей частью новой индустриальной математики – и важнейшим способом разделить прибыль от повышения производительности с простыми рабочими – стали солидные зарплаты и щедрые премии.
Стивенсон и его успех – воплощение того, что происходило не только на железных дорогах, но и во многих других секторах экономики. Практичные люди скромного происхождения, с детства привыкшие полагаться только на себя, разрабатывали полезные инновации, находили для них финансирование и воплощали в жизнь. Все эти инновации представляли собой усовершенствования уже существующих механизмов, незначительные на первый взгляд, но резко повышавшие эффективность машин, а следовательно, и их производительность.
Одним из результатов стало появление новой системы перевозок, резко повысившей производительность и открывшей совершенно новые возможности. Железные дороги, как и предполагалось, снизили в городах цену на уголь. Но подлинное их влияние было намного больше. Они значительно расширили для людей возможность путешествовать как на небольшие, так и на большие расстояния. Стимулировали новые достижения в металлургии, открыв дорогу следующей ступени британской индустриализации во второй половине XIX века. Без них стали бы невозможны и дальнейшие успехи станкостроения.
Железные дороги произвели революцию в доставке материалов, товаров и услуг. Теперь молоко и другие пищевые продукты можно было каждый день привозить в город издалека – а это значило, что городу не приходилось больше полагаться на пригородные крестьянские хозяйства и у него появился потенциал роста. Решительно изменились передвижения людей в границах страны и сами представления о расстояниях; появились пригороды, поездки к морю на выходные и еще множество вещей, немыслимых до появления железных дорог.
Джордж Стивенсон дает нам ключ и к более глубоким причинам лидерства Британии в принятии как железных дорог, так и прочих новинок эпохи ранней индустриализации: к большим заводам, стремительному росту городов, новым способам организации торговли и финансирования.
Стивенсон был человеком новой породы. В Средние века, как мы уже видели, царила жесткая иерархия: каждый сверчок знал свой шесток. Вертикальная социальная мобильность оставалась очень ограниченной. Но к середине XVIII века в Британии появился быстро растущий и амбициозный слой «людей среднего рода» – людей скромного происхождения, однако причисляющих себя к среднему классу. Особенно интересны в них три аспекта. Во-первых, их мечты и амбиции для людей столь скромного социального положения в доиндустриальной Европе были бы немыслимы. Во-вторых, очень часто эти амбиции сосредотачивались на технологиях, на том, как техника поможет решить практические проблемы, а их самих сделает богатыми и знаменитыми. Чтобы воплотить эти мечты в жизнь, они осваивали механику и приобретали соответствующие знания и навыки. В-третьих – и это самое примечательное, – общество позволяло им воплощать эти мечты в жизнь.
Возможность иметь такие амбиции и бесстрашно воплощать их на практике дал им целый ряд социальных институциональных перемен, пережитых британским (и ранее английским) обществом в предшествующие века. Одни и те же перемены вызвали к жизни средний класс – и сделали так, что ему было трудно противостоять.
Но, прежде чем заговорить о том, какие умонастроения дали начало Веку прожектов, полезно задуматься о центральном месте технологий. Связана ли такая важная роль техники с более ранней Научной революцией, изменившей взгляд людей (особенно интеллектуалов) на природу? Мы увидим, что ответ – скорее нет.
В 1816 году сэр Хамфри Дэви получил медаль Королевского общества в Мамфорде – почетную награду за свою научную работу. Один из ведущих химиков Британии, трудившийся в Лондонской королевской ассоциации, Дэви расследовал аварии на шахтах и, основываясь на тщательных лабораторных экспериментах, разработал новую конструкцию рудничной лампы, которая должна была значительно снизить вероятность взрыва. Эта работа принесла ему признание в масштабах страны. Особенно радостно было осознавать, что наука действительно способна улучшить человеческую жизнь.
Что же испытал Дэви, когда какой-то тип без всякого научного образования заявил, что изобрел не менее эффективную лампу одновременно с Дэви, а может быть, даже раньше! Вторым изобретателем был не кто иной, как Джордж Стивенсон.
Дэви, хоть и человек скромного происхождения, был типичным представителем Научной революции: он стоял на плечах Роберта Бойля (1627–1691), Роберта Гука (1635–1703) и Исаака Ньютона (1643–1727), светочей Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе, основанного в ноябре 1660 года. Дэви первым начал исследовать свойства газов, в том числе веселящего газа. Он же продемонстрировал создание электрической дуги при помощи батарей – важнейший шаг к пониманию свойств электричества и созданию искусственного освещения.
К 1816 году у Дэви не было причин сомневаться в себе. Он решил, что изобретение Стивенсона – плагиат, и написал его видным покровителям, «Большому союзу», потребовав, чтобы они признали: этот горный инженер, их протеже, просто не может находиться на переднем крае науки.
«Публичные научные организации, к которым я принадлежу, должны будут принять к рассмотрению это косвенное нападение на мою научную славу, мою честь и добрую совесть [sic!]».
Но «союзников» заявления Дэви совсем не впечатлили. То, когда и как Стивенсон создал и впервые испытал свою лампу, было подробно задокументировано людьми, которым они доверяли. Уильям Лэш, один из «союзников», отмел идею, что решение, где оригинальное изобретение, а где плагиат, нужно предоставить каким-то лондонским организациям:
«Собственная позиция по этому вопросу меня вполне устраивает, и должен сказать, что мнение „публичных научных организаций“, к которым вы принадлежите, мне совершенно безразлично».
Еще один сторонник Стивенсона, граф Стрэтмор, ответил Дэви еще резче, дав понять, как смотрит на людей, подобных Стивенсону, и почему считает нужным их поддерживать:
«Я никогда не позволю принижать заслуги достойного человека лишь потому, что он не по своей вине пребывает в безвестности – напротив, само это обстоятельство даст мне дополнительный стимул стараться защитить его во всех испытаниях, встреченных на его пути».
Спор из-за рудничной лампы показывает нам не только то, как далеко Британия к тому времени ушла от средневекового сословного общества, но и контраст между двумя подходами к изобретениям. Первый, воплощенный в Дэви и в то время стремительно развивавшийся, был основан на том, что мы теперь назвали бы современными научными методами. Именно в первые десятилетия XIX века естественные науки стали в основном «доказательными» – например, гипотезы теперь требовалось проверять экспериментами в лаборатории или в иных контролируемых условиях, и эти эксперименты должны были быть воспроизводимы. Второй подход, который воплощал Стивенсон, не заботился о публикациях, не стремился впечатлить ученых – просто решал практические задачи. На этот подход, разумеется, также влияли тогдашние научные знания; однако он был всецело прикладным и чаще всего сводился к улучшению работы тех или иных механизмов.
Яркой демонстрацией такого подхода стало Рейнхиллское состязание, организованное в 1829 году Ливерпульско-Манчестерской железной дорогой с целью решить, локомотивы какого типа больше им подойдут. Стивенсон, в то время главный инженер Ливерпульско-Манчестерской дороги, отвечал за разработку и прокладку магистральных путей: он решал, где построить мосты, где тоннели, определял допустимую крутизну подъемов, спусков и поворотов, решал сложную проблему пересечения опасной заболоченной местности. Директора Ливерпульско-Манчестерской железной дороги остановились на двухколейке с разнонаправленным движением и на паровых локомотивах со стальными колесами, катящимися по железным рельсам. Никаких больше вагонеток на конной тяге, никаких пьяных возчиков!
У кого закупать локомотивы, директора решили выяснить в открытом соревновании. Состязание проводилось публично, по четким правилам. Принципы работы парового двигателя, усовершенствованного в 1776 году Джеймсом Уаттом, к этому времени давно стали всеобщим достоянием, и любой желающий мог вносить в модель Уатта изменения и дополнения. Сам Уатт стремился предотвратить развитие двигателей высокого давления, яростно защищал свои патенты на ранние модели в суде – и сумел достаточно успешно затормозить свободное развитие своих идей. Но срок действия патентов истек в 1800 году, так что теперь достижения Уатта были открыты для всех.
Рейнхиллское состязание с виду походило на помесь Нобелевской церемонии с реалити-шоу. Помимо значительного денежного приза (500 фунтов) было очевидно, что победитель сможет завоевать огромный рынок – не только в Британии, но и по всей Европе, в Америке, а вскоре и по всему миру. Не случайно соревнование привлекло внимание многих видных ученых и изобретателей!
Быть может, в Рейнхилле разворачивалось самое увлекательное (на тот момент) событие в истории технической мысли человечества. Генри Бут, лондонский зерноторговец и один из ключевых спонсоров железной дороги, был впечатлен количеством и разнообразием участников:
«Нам поступали сообщения от всякого рода людей – каждый рекомендовал какие-либо улучшения в двигателе или в конструкции вагонов; от профессоров философии до самого скромного механика – все спешили предложить нам помощь; этот ажиотаж захватил и Англию, и Америку, и континентальную Европу».
Как и положено судьям на любом приличном конкурсе, директора ясно дали понять, что хотят увидеть: локомотив на четырех или шести колесах, паровой котел с управляемым давлением, ширина колеи в 4 фута 8,5 дюйма, стоимость не более 550 фунтов за штуку. Эта машина должна была провезти 3 тонны груза на каждую тонну собственного веса на расстояние свыше 70 миль со скоростью не менее 10 миль в час. Основной маршрут пролегал по ровному участку дороги, известному как Рейнхиллская равнина, но с трудными подъемами/спусками в начале и в конце.
Большинство участников отсеялись уже при предварительном отборе: их паровозы не соответствовали установленным критериям. В финал вышли пять машин.
Первая из них, «Циклопед», была просто шуткой, подчеркивающей, как далеко ушли транспортные технологии в сравнении с совсем недавним прошлым. В этой «машине» пар вообще не использовался; вагон тянула лошадь, идущая в беговом колесе, соединенном передачей с колесами вагона. Разумеется, далеко этот «Циклопед» не уехал. Настоящее состязание развернулось между четырьмя паровозами. Один из них («Упорство») не смог развить больше шести миль в час. У второго («Новизна») котел дал течь, у третьего («Sans Pareil» [ «Несравненный» (фр.) – прим. пер.]) треснул цилиндр. Победителем стала «Ракета» – паровоз, спроектированный и сконструированный Джорджем Стивенсоном и его сыном Робертом.
Вклад в эти состязания Королевского общества, его членов и научного сообщества в целом был, по сути, нулевым. Члены научного истеблишмента не играли никакой роли в проектировке паровых двигателей, конструировании паровозов или усовершенствовании их отдельных деталей.
Отношение изобретателей-практиков той эпохи к науке ясно из того, как подошел сам Стивенсон к образованию своего сына. Он приложил немало усилий к тому, чтобы Роберт получил самые широкие возможности для приобретения знаний во всех областях, необходимых первоклассному инженеру. Для этого требовались хорошие школы… но не более. Роберт покинул школу в 16 лет. О том, чтобы он поступил в университет или работал в исследовательской лаборатории, и речи не было: отец немедля приставил его к практической работе – к решению технических задач в горном деле, геодезии и конструировании паровых моторов.
Еще важнее, что сами по себе научные достижения не в силах объяснить, почему индустриальная революция произошла именно в Британии. Научная революция, без сомнения, охватывала всю Европу. Да, Бойль, Гук и Ньютон были англичанами; но многие другие выдающиеся мыслители той эпохи – Иоганн Кеплер, Николай Коперник, Галилео Галилей, Тихо Браге, Рене Декарт, Готфрид Вильгельм Лейбниц – никогда не бывали в Британии. Переписку между собой и со своими английскими коллегами они вели по-латыни, что еще более подчеркивало международный характер этого движения.
Кроме того, надо сказать, что продолжительный период значительных научных открытий – не уникальный европейский феномен. В 1500 году Китай явно превосходил Европу в научном отношении – и, пожалуй, сохранял превосходство и к 1700 году. Особенно творческим периодом стала эпоха династии Сун (960–1279). Среди важнейших технологических прорывов, впервые произошедших в Китае, изобретение пороха, водяных часов, компаса, различных оптических инструментов, а также открытия в астрономии. В сущности, почти все европейские инновации Средневековья и раннего периода индустриальной революции прямо или косвенно восходят к Китаю. Среди китайских технологий, достаточно рано перенятых европейцами использование энергии ветра, передвижной печатный шрифт, механические часы. Но не менее важны идеи, воспринятые позднее индустриальной революцией: китайские механические прялки, плавильные печи для железа и стали, шлюзы. Также китайцы первыми начали широко использовать бумажные деньги; было время, когда ими пользовались и во внутренней, и в международной торговле.
Верно, что после династии Сун китайские власти охладели к научным открытиям, а превознесение строгой эмпирической науки, начавшееся в Европе с XVII века, не имело аналогов в Китае. Тем не менее отсутствие индустриализации в этой стране показывает: чтобы запустить индустриальную революцию, одних научных достижений недостаточно.
Эта оценка вовсе не призвана принизить роль естественных наук в индустриализации. Научная революция обеспечила три важнейших вклада. Во-первых, наука подготовила почву для технических навыков амбициозных предпринимателей-самоучек. Некоторые крупнейшие научные прорывы, например в металлургии, сделались частью практических знаний эпохи и вошли в копилку полезных фактов, основываясь на которых предприниматели конструировали новые машины и изобретали новые производственные техники.
Во-вторых – об этом мы подробнее поговорим в следующей главе, – начиная с 1850-х годов научные методы и научное знание становились все более важными для развития промышленности; связано это было с прорывами в изучении электричества и электромагнетизма, а также с растущим вниманием к новым материалам и химическим процессам. Так, развитие химической промышленности было тесно связано с научными открытиями, ведущим примером чему служит изобретение в 1859 году спектроскопа. Если смотреть шире, то и телеграф (1830-е годы), и бессемеровский процесс производства стали (1856 год), и телефон (1875 год), и электрическое освещение (коммерческое использование с 1880 года) выросли напрямую из научных исследований.
В-третьих, причина, по которой столь многие честолюбивые молодые люди, подобно Джорджу Стивенсону, увлеклись техникой, состояла в том, что они росли в эпоху, сформированную Веком открытий. Эта эра, начавшаяся в конце XV века, стала свидетельницей серьезного прогресса в судостроении и навигации и распространения европейцев в те части света, о которых прежде в Европе и не слышали. Научная революция в людских умах была неразрывно связана с этим процессом открытия и потенциального преобразования физических и общественных условий жизни. Теперь европейцы смело бороздили прежде враждебные им воды, покоряли чуждые народы и расширяли свое господство над природой.
Но, если о прямом влиянии науки речь не идет, какие же факторы помогли именно Британии стать колыбелью индустриальной революции?
Основные события, положившие начало индустриализации, подробно описаны в истории экономики. С начала XVIII века шел неуклонный рост хлопчатобумажной промышленности, ключевую роль в котором играли предприниматели с севера Англии. Новые станки резко повысили производительность прядения, а затем и ткачества.
В это же время мастера-ремесленники в других секторах, прежде всего в кузнечном и гончарном деле, также начали использовать механизмы, повышающие качество продукции и увеличивающие предельную производительность работника. Важным шагом вперед стал переход с воды на пар как источник энергии при откачивании воды из шахт. Ближе к концу XVIII века пар стал основным источником энергии и на фабриках. Начиная с 1820-х годов паровые двигатели на колесах чрезвычайно ускорили и удешевили путешествия и транспортировку грузов на большие расстояния. Кроме того, в XIX веке сложились новые методы работы с финансами, благодаря которым стала возможна торговля с отдаленными территориями, строительство крупных заводов, а также изыскание средств для строительства железных дорог по всему миру.
Все эти факты трудно оспаривать, и в сроках роста индустриального сектора тоже сомневаться не приходится. Но чем объяснить, что индустриальная революция началась именно в Британии? И почему в XVIII веке?
С конца XIX века, когда вошел в употребление сам термин «индустриальная революция», множество мыслителей предлагали самые разные объяснения тому, «почему Британия стала первой». Эти теории удобно рассматривать, сгруппировав их в пять основных кластеров: география, культура (в том числе религия и «прирожденная предприимчивость»), природные ресурсы, экономические факторы и государственная политика. Некоторые объяснения весьма изобретательны, но ни одно из них не отвечает на существенные вопросы.
Одна точка зрения гласит, что география Британии как-то особенно способствует экономическому развитию. Но как общее утверждение это звучит странно, учитывая, что по крайней мере до XVI века Англия и другие части Британских островов в экономическом отношении были глухими задворками Европы. На протяжении тысячелетий европейское процветание сосредотачивалось главным образом вокруг Средиземноморского бассейна. Даже когда великие мореплаватели открыли торговые пути через Атлантику, в извлечении выгоды из новых колониальных возможностей Британия тащилась в хвосте у Испании, Португалии и Нидерландов.
Как мы уже обсуждали в главе четвертой, начиная с норманнского завоевания в 1066 году и вплоть до XVI века в Англии господствовал феодализм. Власть короля была сильна, но бароны порой доставляли ему хлопоты, особенно когда под вопросом стояло наследование престола. Из крестьян зачастую выжимали все соки. Жители нескольких городов со временем получили кое-какие дополнительные права – но ничего даже отдаленного похожего на свободы, какими пользовались в период Ренессанса (приблизительно с 1330-х годов до XVII века) уроженцы ведущих городов Италии. Отсталость Англии отражалась и в искусстве, которое в сравнении и с другими частями Западной Европы, и с Китаем выглядело довольно бледно. За весь средневековый период в Англии было создано не очень много шедевров.
Быть может, некоторые преимущества доставляло Британии расположение на острове? Возможно, это снижало число вражеских вторжений. Но ни нападение врагов, ни внутренняя нестабильность не составляли серьезную проблему для самой технологически развитой страны мира – Китая – с 1650-х годов вплоть до середины XIX века, до Восстания тайпинов и Опиумных войн. Да и более экономически развитые части Европы, такие как Испания в период Реконкисты (700–1492) или Италия времен Ренессанса, без труда сочетали общее процветание с участием в военных конфликтах. В XVII и XVIII веках Франция и Испания не сталкивались с серьезными внешними угрозами; однако, что касается Нидерландов, само их существование было связано с необходимостью обороняться от испанцев и французов.
Со временем британцы создали внушительный морской флот; однако вплоть до середины индустриальной эпохи нельзя сказать, что он заметно превосходил соперников. В XVI веке британский военный флот был заметно меньше испанского, в XVII веке несколько раз терпел поражения от голландцев, в 1770-х годах во время Американской революции не смог справиться с французским флотом, что имело самые серьезные последствия. В 1588 году английский флот выстоял в столкновении с мощной испанской Армадой, посланной испанским монархом Филиппом Вторым для вторжения в Англию, но не благодаря превосходству в технологиях или в стратегии, а прежде всего благодаря удаче – шторму и нескольким серьезным ошибкам испанцев, обрекшим их на поражение.
В Британии есть реки, подходящие для водяных мельниц и для перевозки грузов внутри страны; речное судоходство изначально было намного проще и дешевле путешествий посуху. Некоторые британские реки легко было соединить друг с другом и с морем каналами; в конце XVIII века это оказалось очень полезно (поэтому герцог Бриджуотер и другие, получавшие доход от каналов, выступали против строительства железных дорог).
Однако в других странах, таких как Германия, Австрия или Венгрия, тоже имеются крупные судоходные реки, а Франция начала строить каналы задолго до того, как Британия ощутила необходимость вкладывать средства в водную инфраструктуру. Кроме того, стадия перевозки грузов по каналам в истории британской индустриализации была достаточно короткой. В основном индустриальная революция пользовалась железными дорогами; и британские первопроходцы-железнодорожники с радостью продавали паровозы, вагоны и всевозможные аксессуары всем заинтересованным лицам как в Европе, так и в других частях света. Заимствование технологий – будь то путем аренды, копирования или улучшения конструкции – оказалось делом совсем несложным. Например, в 1830-х годах Маттиас Болдуин уже собирал локомотивы в Пенсильвании, а к 1840-м стало ясно, что паровозы его конструкции для долгих дистанций в американских условиях подходят лучше, чем любые импортные.
В последние годы в моду вошли ссылки еще на один аспект географии. Утверждается, что в определенных широтах лучше развивается промышленность, потому что, мол, климат там здоровее. Но в доиндустриальную фазу невозможно заметить никаких преимуществ Британии в области общественного здоровья. Младенческая смертность была высокой, средняя продолжительность жизни – довольно низкой. Справляться с серьезными болезнями британцы тоже не умели, как особенно ярко показала Черная смерть, в XIV веке выкосившая от трети до половины британского населения.
Но, может быть, жизнь в «счастливых широтах» несет с собой какие-то иные преимущества? Как мы уже обсуждали в главе четвертой, на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье очень рано развилось то, что обычно называют «цивилизацией» – попросту говоря, люди, жившие в этих краях, раньше, чем где-либо еще, создали письменность и учредили государство. Но эти общественно-политические системы определенно не демонстрировали постоянного экономического роста.
Даже в XIX веке, когда индустриальные технологии начали распространяться по всему миру, регион «плодородного полумесяца» отнюдь не спешил их усваивать. То же верно и для других мест, где в древности существовали развитые цивилизации, – Греции или Южной Италии. Если даже в древности у определенных географических широт существовало цивилизационное преимущество, очень странно считать, что в XVIII веке оно каким-то образом перешло к Британии. От «плодородного полумесяца» до Бирмингема, знаете ли, далековато.
Кроме того, большая часть этих географических характеристик у Британии общая с Китаем. У Китая тоже обширное побережье, на его территории также имеются мощные судоходные реки. Значительная часть страны расположена именно в «счастливых широтах». Но это не помогло китайцам конвертировать поразительные научные достижения в развитие промышленности.
Если не география, то, может быть, культура как-то выделила Англию и затем Британию из ряда прочих европейских стран? Имелись ли у англичан, во всем их разнообразии, какие-то серьезные культурные преимущества – предпринимательская жилка, склонность рисковать, солидарность, что-то еще? Но и это объяснение трудно совместить с тем фактом, что до XVI–XVII веков английское общество ничем особенным из числа своих европейских соседей не выделялось.
Верно, что в конце XVI века бо́льшая часть страны перешла из католичества в протестантизм. В начале XVII века астрономические труды Галилея столкнулись с сопротивлением итальянской католической иерархии, твердо решившей сохранить за собой монополию на истолкование Писания. Исааку Ньютону и его современникам-англичанам, работавшим в конце того же века, тоже приходилось соблюдать осторожность, когда заходила речь о религии, однако они не сталкивались с личными препятствиями или опасностями, исходившими от пережитков средневековой теократии.
Однако и многие другие европейские страны – Скандинавия, Германия, будущая Чехия – приняли протестантизм, однако не стали первопроходцами в развитии новых технологий. А Франция, страна с преобладающим католическим населением, в XVIII веке в общих научных знаниях по меньшей мере ничем не уступала Британии. Она же в начале XIX века быстрее всех прочих перенимала новые технологии. В XIX веке католическая Бавария стала среди германских государств признанным двигателем инноваций и индустриальным центром – и сохраняет эту позицию по сей день. Единственным местом в северо-западной Европе, где ранние технологии выработки текстиля были приняты даже раньше, чем в Британии, стал католический город Брюгге в нынешней Бельгии. Именно Брюгге с XV века славился искуснейшими в Европе прядильщицами и ткачами.
Маловероятно также, что решающую роль здесь сыграли нонконформистские протестантские секты, квакеры и прочие, распространенные на севере Англии. Подобные религиозные верования, разумеется, влияли на мировоззрение и жизненные цели их последователей; но схожие группировки имелись и в других странах, переживших Реформацию, однако на их склонность к индустриализации это не повлияло.
Может быть, Британии повезло с человеческим фактором – в ней сошлись одновременно несколько гениальных предпринимателей? Да, роль личности важна; но столь масштабные преобразования определенно были не под силу горстке энтузиастов. Например, в текстильной промышленности на протяжении XVIII века известны не менее 300 человек, внесших значительные усовершенствования в производственный процесс. Если взглянуть на дело шире, индустриальная революция была бы невозможна без инвестиций тысяч – а может, и десятков тысяч человек, если мы посчитаем всех, кто вкладывал деньги и принимал важные решения в XVIII и начале XIX века.
Природные ресурсы также не были решающим фактором британской индустриализации. Одна из самых влиятельных альтернативных теорий уделяет большое внимание добыче угля. В самом деле, Британия немало выиграла от месторождений как угля, так и высококачественной железной руды, залегающей по соседству с угольными месторождениями в северной и центральной частях Англии. Но это не объясняет критически важную раннюю фазу индустриальной революции, совершавшуюся еще на водяной энергии. Существует исследование, отвечающее на вопрос, какой стала бы британская экономика в 1800 году, если бы Джеймс Уатт не изобрел свой паровой двигатель. Вывод: без паровых моторов уровень развития на 1 января 1801 года был бы достигнут 1 февраля 1801 года – всего на месяц позже!
Уголь и железо стали более важны на второй стадии индустриальной революции, после 1830 года. При этом на первой стадии важнейшим сырьем был хлопок, который в Британии (и вообще почти нигде в Европе) не растет.
Еще одна линия аргументации предлагает нам ряд разнообразных экономических факторов, которые могли сыграть Британии на руку. Самое важное здесь то, что распространение технологий, позволяющих сэкономить на рабочей силе, становится особенно привлекательным при высоких зарплатах – ведь в таком случае оно позволяет сильно снизить стоимость труда. К середине XVIII века в некоторых частях Британии, особенно в Лондоне, заработная плата в самом деле была выше, чем почти во всем остальном мире. Но и в этом Британия не уникальна. Высокими зарплатами отличались и Нидерланды, и коммерчески-ориентированные регионы Франции.
В любом случае, стоимость труда стала скорее дополнительным фактором, чем основной движущей силой британской индустриализации. Рост производительности текстильных мануфактур в самом деле выглядел сказочно: выработка на человека повышалась в 10, даже в 100 раз. Относительно скромные различия в заработной плате между Британией и Францией или Нидерландами едва ли могли определять, кто и когда принимал новые технологии.
Более того, связь между зарплатой и принятием новых технологий возникает там, где стоимость труда относительно высока в сравнении с производительностью. Напротив, если работники трудятся продуктивно, наниматель не будет так стремиться чем-то их заменить. Одна из причин, по которой в Британии XVIII века хорошо платили за труд, состояла в том, что немало работников здесь были высококвалифицированными, прекрасно обученными мастерами своего дела.
Быть может, спусковым крючком британской индустриальной революции стали именно эти мастера-ремесленники или механики? Да, знания и умения людей, подобных Джорджу Стивенсону, сыграли важную роль; но квалификация рабочей силы в целом, по-видимому, тоже не была решающим фактором. Квалифицированные работники с соответствующей высокой производительностью труда встречались в британской экономике нередко, однако не были повсеместно распространены. Один из показателей общего уровня знаний и навыков в стране – грамотность населения. В 1500 году лишь 6 % взрослого населения в Англии умели подписываться своим именем; в 1800 году число грамотных возросло до 53 %. Голландцы по уровню грамотности превосходили англичан и в 1500-х, и в 1800-х годах; бельгийцы в первом случае были немного впереди, во втором немного отстали. Франция и Германия начинали почти с того же уровня, что и Англия, но к 1800 году серьезно отстали – всего 37 и 35 % грамотных соответственно.
Более того, многие прославленные технологии индустриального века вовсе не использовали отточенное веками мастерство ремесленников – напротив, стремились заменить их станками и более дешевым трудом неквалифицированных мужчин, женщин и детей. Известнее всего история о том, как квалифицированных ткачей выгнали на улицу, заменив машинами, что повлекло за собой так называемые бунты луддитов (о них мы подробнее поговорим в следующей главе).
Сельскохозяйственная продукция тоже едва ли сыграла здесь какую-то значимую роль. В предшествующие столетия сельскохозяйственное производство росло, это и создало почву для быстрого роста городского населения. Но и в этом Британия не была исключением. Производительность сельского хозяйства росла во многих частях Европы, например во Франции, Германии и Нидерландах, также переживавших стремительный рост городов. Более того, как мы видели в предыдущей главе, пределы этого роста повсюду в средневековой Европе были ограничены – и едва ли могли послужить спусковым крючком для индустриализации. Тот факт, что эти блага доставались очень немногим, означает и то, что они не могли создать в Британии условия для повышения спроса на предметы роскоши или на текстиль.
Относительно высокий уровень мастерства ремесленников, зарплат и производительности сельского хозяйства не отличает Британию от Китая. По словам историка Марка Элвина, начиная с XIV века Китай попался в «ловушку высокоуровневого застоя»: высокая производительность, высокая оплата труда и, как следствие, отсутствие желания что-либо менять.
В XVII – начале XVIII века население Британии бурно росло, а с ним и потребности в пище и одежде. С 4,1 млн в 1600 году население Англии выросло до 5,5 млн в 1700 году. Но во время индустриализации рост стал еще сильнее. Например, с 1700 по 1841 год, когда была проведена первая полная перепись, население увеличилось примерно втрое. Отчасти такой рост стал следствием повышения доходов и улучшения питания. Но кроме этого он был связан с транспортной революцией, благодаря которой в города стало поступать достаточно еды.
Первые финансовые инновации тоже возникли совсем не там, куда стоит смотреть в поисках истоков индустриальной революции. В основном их родиной стала Италия в период Ренессанса, и чуть позже – Нидерланды; Британские острова и здесь оказались в отстающих. Именно банкиры Италии и Нидерландов финансировали средиземноморскую, а затем заокеанскую торговлю и далекие путешествия. К началу XVIII века лондонские финансисты уже готовы были вкладывать деньги в торговлю с дальними странами, но еще опасались – по крайней мере, в первые годы столетия – заплывать в индустриальные воды. Прибыль, полученная от торговли, чаще всего в торговлю же и инвестировалась. Создание Английского банка было полезно для общественных финансов и кредита, используемого в заморской торговле, однако с индустриальным развитием никак не связано. Предприниматели с севера по большей части финансировали свои предприятия из собственных сбережений, а также займов у друзей, родных и членов своего делового сообщества.
Схожим образом юридическое обеспечение бизнес-контрактов и сделок, по крайней мере до эпохи железных дорог, оставалось громоздким и неудобным. Например, «ограниченная ответственность» в современном понимании отсутствовала в законодательстве вплоть до 1840-х годов. Очень сложно было бы доказать, что Британия имела какие-то юридические преимущества, отсутствовавшие в других европейских странах.
В целом у нас нет никаких указаний на то, что финансирование новых предприятий с использованием машин в Британии было в каком-либо смысле доступнее, чем в других местах. Напротив, сравнительно с континентальной практикой, коммерческая банковская система Британии оставалась весьма рудиментарной вплоть до начала XIX века.
Что ж, может быть, Британии помогла вырваться вперед государственная политика? После Славной революции 1688 года Британия обладала сильным парламентом, права собственности землевладельцев и купцов были хорошо защищены. Но то же верно и для других стран, например для Франции, где традиционных землевладельцев и купцов надежно защищали от экспроприации сохранившиеся феодальные привилегии.
Британское правительство стремилось создать колониальную империю и со временем усилило флот, что помогло выстроить активную международную торговлю. Но в экономическом смысле эта империя долгое время была невелика. Лишь во второй половине XVIII века Британия подчинила себе большую часть Индии – но вскоре после этого потеряла американские колонии.
Оценки прибыли от работорговли и карибских плантаций показывают, что, хотя торговля людьми и эксплуатация рабов вносили некоторый вклад в индустриализацию, этот вклад был недостаточно велик, так что его нельзя считать основной причиной. Кроме того, хотя Британия и активно участвовала в перевозе рабов через Атлантику, не меньшую активность проявляли Португалия, Испания, Франция, Нидерланды и Дания – и некоторые из этих стран за столетия работорговли получили от нее куда более серьезную выгоду.
Сознательной поддержкой индустриализации британское правительство не занималось, какой-либо стратегии в этом вопросе не имело. Да и едва ли это было возможно: находясь внутри ситуации, вряд ли кто-то мог понять, что именно меняется и какие это будет иметь последствия. Если же искать европейскую страну, в которой правительство хотя бы попыталось возглавить индустриальный рост, ей окажется Франция в тот период XVII века, когда за ее экономическую политику отвечал Жан-Батист Кольбер.
Некоторые утверждают, что все наоборот: британскому экономическому росту способствовало отсутствие государственной регуляции и контроля – то, что политэконом Адам Смит назвал «laissez-faire». Но большинство европейских стран вели себя так же: не помогали индустриализации – и не мешали. А во Франции при Кольбере начало полусознательной поддержки индустриализации дало резкий рост промышленности – так что трудно поверить, что «секретным ингредиентом» в Британии оказалось именно отсутствие государственной поддержки. И во всяком случае, эра «laissez-faire» в Британии наступила уже после ранней, решающей фазы индустриализации, которая, напротив, характеризовалась экономической политикой защиты текстильной промышленности и британского экспорта.
Если искать реальные отличия Британии от соседей, нам предстанет результат долгого процесса социальных перемен, создавшего «нацию выскочек».
К середине XIX века десятки тысяч британцев среднего достатка уверовали, что благодаря предпринимательству и овладению новыми технологиями смогут подняться на вершину социальной лестницы. Схожий процесс ослабления социальной иерархии, дававший амбициозным мужчинам (в патриархальные времена это редко бывали женщины) основания надеяться на богатство и высокий статус, происходил и в других частях Западной Европы. Но нигде больше во всем мире мы не встречаем в это время такого количества «выскочек» из среднего класса, которые бы изо всех сил старались пробиться сквозь существующую общественную иерархию. Именно эти выходцы из «среднего слоя» ответственны за инновации и введение новых технологий в Британии XVIII и XIX веков.
К началу XVIII века уже сложился дух, давший Даниэлю Дефо повод назвать свою эпоху «Веком прожектов». Англичане из среднего класса искали возможности преуспеть, будь то путем разумных финансовых вложений или рискованных схем быстрого обогащения. «Пузырь Южных морей», лопнувший в 1720 году, – крайний случай, но в то же время яркий пример тогдашней завороженности всем новым и надежд скромных инвесторов на большую прибыль.
Именно в этом контексте вокруг того, что мы сейчас называем индустриальными процессами, начали появляться инноваторы. Среди самых успешных участников процесса на ранней стадии – Абрахам Дарби (выплавка чугуна в доменных печах с коксом, 1709 год), Томас Ньюкамен (первый паровой двигатель, 1712 год), Ричард Аркрайт (прядильный станок, 1769 год), Джосайя Веджвуд («этрусский» фаянс, 1769 год) и Джеймс Уатт (значительно усовершенствованный паровой двигатель, 1776 год). Все эти люди по большей части не знали латыни и не слишком много времени проводили за чтением научных трудов.
Дарби был сыном мелкого фермера. Ньюкамен – торговец скобяными изделиями, продававший инструменты для работы на шахтах. Родители Аркрайта были так бедны, что в детстве он даже не ходил в школу, а начал трудовую жизнь как цирюльник и изготовитель париков. Веджвуд был одиннадцатым ребенком в семье горшечника. Отец Уатта занимался судостроением, то есть находился на более высокой ступени социальной лестницы. Однако к тому времени, как маленький Джеймс пошел в школу, его отец уже разорился и брался за любую работу по изготовлению инструментов.
Эти первопроходцы – как и почти все новаторы до 1850 года – были практиками без обширного формального образования. Многие, как Джордж Стивенсон, начинали с малого и терпеливо занимались своим делом несколько десятилетий, прежде чем клиенты и инвесторы по достоинству оценивали их таланты.
Из 226 человек, основавших в этот период крупные промышленные предприятия, к сословию пэров принадлежали ровно двое, и менее 10 % имели какую-либо связь с высшими классами. Однако это не были и выходцы из самых низов. Отцы у большинства из них владели лавкой, мастерской или небольшой мануфактурой. И сами эти промышленники по большей части усваивали необходимые практические навыки и получали опыт в управлении такими же небольшими предприятиями, прежде чем переходить к созданию чего-то покрупнее.
Все они отличались безмерным честолюбием – таким, какого странно ждать от людей скромного происхождения в сословном обществе вроде средневековой Европы. Еще примечательнее, что все они верили в технику как двигатель прогресса – и собственного возвышения. Но самое примечательное – у них все получалось.
Что вселило в них такую дерзость? Откуда взялась мысль, что они смогут добиться своих целей, используя новые технологии? И почему им все удавалось – как вышло, что никто и ничто не помешало?
К тому времени, как эти люди вышли на сцену, долгий процесс общественно-политических перемен устранил из английской социальной иерархии большинство элементов, препятствовавших вертикальной мобильности, и открыл честолюбивым смельчакам дорогу наверх. Возможно, определенную роль в этих переменах сыграли представления об индивидуализме и остатки народного самоуправления, восходящие к временам тысячелетней давности. Но важнее всего стала серия серьезных институциональных преобразований, запустившая процесс социальных изменений и убедившая аристократию потесниться, чтобы дать место «новым людям».
В 1300 году мысль взойти из низов к вершинам известности большинству англичан и в голову не приходила – и уж полной нелепостью показалась бы идея, что этого можно добиться с помощью изобретений. В 1577 году священник Уильям Харрисон в своем «Описании Англии» так охарактеризовал важнейшую определяющую черту английского общества:
«Мы в Англии обыкновенно разделяем людей на четыре сорта…»
Дальше он перечисляет эти «четыре сорта»: дворяне (в том числе и высшая знать), горожане, свободные мелкие фермеры и, наконец, рабочие, бедные селяне, ремесленники и слуги. Столетием позже, в 1695 году, в своей знаменитой «Книге рангов, степеней, титулов и именований» Грегори Кинг пользуется примерно этими же категориями. То, к какой группе ты относишься, и в 1577, и в 1695 году определяло твой статус и объем власти.
Эта сословная стратификация общества никем не оспаривалась и имела глубокие исторические корни. После Норманнского завоевания в 1066 году новые правители установили в Англии централизованную феодальную систему, в которой большая власть сосредотачивалась в руках короля. Целью монарха было присоединение новых территорий при помощи браков и завоеваний. Основу армии составляли феодальные обязательства лордов и мелкопоместного дворянства. Коммерция, как правило, не воспринималась как что-то значительное.
Однако уже к 1300 году эта система начинает размываться, не в последнюю очередь благодаря «Великой хартии» 1215 года, открывшей путь для создания первого парламента и даровавшей некоторые права церковникам и знатным дворянам – а также выдвинувшей, пусть и чисто теоретически, некоторые идеи о правах человека в целом. И все же в 1558 году, когда взошла на престол Елизавета Первая, английская социальная иерархия выглядела примерно так же, как в XIV веке. И в экономическом плане страна оставалась отсталой – далеко позади возрожденческой Италии или регионов нынешних Бельгии и Нидерландов, уже тогда славных своей текстильной промышленностью.
Отец Елизаветы Генрих Восьмой устроил традиционной системе серьезную встряску. Генрих инициировал политические перемены с далеко идущими последствиями. Захотев жениться на Анне Болейн, он вступил в конфликт с католической церковью и монашескими орденами – и в конечном итоге в 1534 году объявил себя главой Церкви Англии. Двигаясь по этому пути дальше, он распустил монастыри и с 1536 года начал распродавать их значительные земельные угодья. В начале этого процесса к религиозным орденам принадлежали всего 2 % мужчин в Англии, однако их коллективные владения составляли ¼ всей английской земли. Теперь их земля пошла с молотка, что вызвало новый раунд социальных перемен: владения некоторых богатых семейств значительно увеличились, а многие люди, у которых не было земли, теперь приобрели хотя бы скромные участки.
К концу правления Генриха пошатнулись многие основы средневекового сословного общества. Но плоды этих преобразований стали заметны уже при правлении Елизаветы, с 1558 по 1603 год. В эти десятилетия уже очевидна сильная купеческая прослойка, особенно в Лондоне и других портовых городах; эти купцы активно занимаются внешней торговлей и не стесняются отстаивать свои интересы. Перемены в сельской жизни, возможно, еще более серьезны. В этот период мы видим появление мелких фермеров и квалифицированных ремесленников как экономической и общественной силы.
Эти социальные перемены ускорились благодаря колониальной экспансии Англии. «Открытие» Америки Колумбом в 1492 году и плавание Васко да Гамы вокруг мыса Горн в 1497 году открыли для европейцев новые интереснейшие возможности. На колониальный пир Англия явилась с опозданием; к концу царствования Елизаветы у нее еще не было ни значительных колоний за рубежом, ни сильного флота, способного потягаться с испанским или португальским.
Но в этом случае слабость Англии обернулась силой. Решив вступить в борьбу за колонии, Елизавета обратилась к каперам, таким как Фрэнсис Дрейк. Эти искатели приключений снаряжали собственные корабли и, получив каперское свидетельство, пытались завладеть владениями Испании и Португалии или грабили их суда. Если им все удавалось, щедрая доля добычи доставалась монарху; так, успешное плавание Дрейка вокруг света принесло Елизавете целое состояние. Если же что-то шло не так, монарх мог сделать вид, что он ни при чем.
Атлантическая торговля значительно изменила баланс политических сил в Англии, обогатив и усилив купцов, занятых внешней торговлей, и их союзников внутри страны. Лондон и другие портовые города стали мощным источником политической поддержки для всех, кто готов был противостоять высоким налогам и произволу королей. Об интересах купечества и внешней торговли все громче и все чаще говорили в политических кругах; в век политических и социальных потрясений это стало серьезным фактором.
В начале XVII века Иаков Первый объявил себя наследником «божественного права королей», продемонстрировав взгляд на общество, характерный и для норманнских монархов, и для египетских фараонов. Король, представляющий Бога на земле, призван править так же, как глава семьи управляет семьей, а общество должно его почитать и повиноваться так же, как повинуются отцу благовоспитанные дети. Такое высокомерие и соответствующие действия Иакова и его сына Карла Первого не пришлись по вкусу ни сельским землевладельцам, ни городским купцам – и это привело к английской Гражданской войне 1642–1651 годов.
Смысл и последствия Гражданской войны едва ли до конца понимали сами ее участники. Однако были моменты, когда становилось ясно: с английским обществом происходит нечто поистине эпохальное. Масштаб политических и социальных преобразований особенно очевиден в идеях, которые высказывала группа радикалов, называющих себя «левеллерами» [ «уравнителями» – прим. пер.].
Левеллеры, социальное протестное движение, в первые годы Гражданской войны были представлены в парламентской «армии нового образца». Основными их требованиями были политические права для всех («один человек – один голос»), а также то, что мы сейчас назвали бы правами человека в широком смысле. Требования левеллеров были гласно высказаны на так называемых дебатах в Путни в октябре – ноябре 1647 года, где они схлестнулись с армейским командованием. Один из самых известных левеллеров полковник Томас Рейнсборо так формулировал их основную идею:
«Ибо поистине я полагаю, что и беднейший человек в Англии обладает такой же жизнью, как и величайший; а также, сэр, считаю совершенно ясным, что, раз уж не могут люди жить без правительства, подчиняться ему обязывает нас не что иное, как собственная совесть; и потому полагаю, что беднейший человек в Англии, строго говоря, вовсе не обязан подчиняться правительству, за которое не может отдать свой голос».
Так Рейнсборо пришел к идее всеобщего избирательного права:
«Я не нахожу в Законе Божьем, чтобы лорд мог избирать двадцать членов парламента, дворянин всего двоих, а бедняк ни одного. Не нахожу такого ни в законе природы, ни в законах наций. Нахожу, однако, что все англичане должны подчиняться законам Англии; и поистине верю: всякий согласится со мной в том, что основание всякого закона – в народе; а если основание закона в народе, то необходимо дать народу право голоса».
Армейские вожди, в том числе Оливер Кромвель и следующий командующий, лорд Фэрфакс, ожесточенно с этим спорили. На их взгляд, политическая власть должна была оставаться в руках владельцев земли и собственности. После нескольких раундов жарких дебатов левеллеры проиграли, и их идеи на время ушли со сцены.
Гражданская война окончилась победой парламентариев; за ней последовала Английская республика, продержавшаяся до 1660 года. Задним числом, глядя на последующие 30 лет, мы видим в них непрерывную борьбу за установление пределов королевской власти – и соперничество между разными социальными группами, стремившимися заполнить образовавшийся вакуум.
Кульминацией этого стала Славная революция 1688 года. Пусть слово «революция» нас не обманывает; с Великой Французской революцией 1789 года эта не имела ничего общего. Не было ни перераспределения собственности, ни провозглашения всеобщих прав вроде тех, какие проповедовали левеллеры, ни резких перемен в управлении страной. Вот самый важный ее итог: люди, пришедшие к власти, решили, что центральным организующим принципом политической жизни отныне станет сохранение собственности и защита прав собственников.
Эти социальные процессы не только имеют принципиальное значение для понимания того, каким образом в английском и затем британском обществе начались стремительные изменения, но и объясняют некоторые их важнейшие черты.
Так мы приходим к ответам на некоторые вопросы, поставленные ранее. Важнейшим элементом британской индустриальной революции стала предприимчивость и изобретательность целого нового слоя людей. Выходцы из достаточно скромных семей, они обладали и практическими навыками, и честолюбием, необходимым для того, чтобы стать изобретателями.
В принципе что-то изобретать могли и феодальные лорды или другие высокопоставленные лица; но такое случалось крайне редко. Лорд мог бы приказать что-то изобрести своим крестьянам – но и это маловероятно. Заняться инновациями могли бы настоятели, используя ресурсы своих монастырей; такое в средневековые времена бывало, но не слишком часто. Таким образом, ключевой причиной инноваций стало появление новой активной группы людей. Важнее всего, что у этих людей были и ресурсы, и желание подниматься по социальной лестнице, сколачивая состояние, – и общество им это позволяло. Именно закат феодального общества в Британии дал им возможность мечтать и воплощать свои мечты в жизнь.
В других частях Западной Европы феодализм тоже вошел в период упадка, хоть и не подвергался таким же испытаниям, как в Британии. Крестьянские восстания и новые философские идеи распространялись и во Франции, и в Германии, и в Швеции. Однако это не меняло базис власти так, как изменила его в Англии Гражданская война и Славная революция, и социальные и экономические изменения нигде не достигали такого масштаба, как в британском обществе.
Это объяснение дает нам также верную точку зрения на Китай. Хотя в Китае были и научные прорывы, и некоторые иные предпосылки для индустриализации, в нем не было институциональной структуры, поощряющей «новых людей» изобретать, экспериментировать, подвергать сомнению устоявшиеся способны организации производства и существующие иерархии. В этом отношении Китай не был исключением – такой же оставалась большая часть мира. Горстка научных идей, развивавшихся где-то на краю этого организованного общества, не была для него угрозой и никем не воспринималась как угроза. Более того, инновации могли иметь военное значение, как порох, или помогать вычислять точные даты религиозных праздников, как астрономические открытия. Но они определенно не могли стать базисом индустриальной революции.
Произошедшая в Британии социальная революция не изменила полностью существующую социальную иерархию. Это была революция внутри системы: ее амбиции сосредоточились на утверждении прав собственности, ее основной мыслью стало то, что людей, сколотивших состояние, следует принимать всерьез.
Кто хочет подняться по социальной лестнице, тому необходимо разбогатеть. И наоборот: стоит разбогатеть – и перед тобой откроются все двери. А богатство в стремительно меняющейся британской экономике XVIII века уже не было привязано к владению землей. Можно было нажить деньги торговлей или созданием мануфактур – а за деньгами следовал и социальный статус. В таком относительно гибком обществе для многих честолюбцев скромного происхождения вполне естественным было желание встроиться в существующую систему и преуспеть в ней вместо того, чтобы пытаться ее опрокинуть.
О мечтах и надеждах современного ему (середина XVIII века) среднего класса красноречиво пишет в своем дневнике Томас Тернер:
«О, что за наслаждение – вести свое дело! Насколько активная деловая жизнь (когда ведется по искреннему призванию) предпочтительнее жизни пустой и бездеятельной, и сколь блаженны те, кому посчастливилось жить там, где коммерцию встречает ласковый привет, и человеку, желающему посвятить все силы торговле, ничто в этом не препятствует».
Не только коммерция и производство, но и развитие новых технологий занимало немалое место в умах людей, взращенных Веком открытий. Ходячие истины, прежние обыкновения рушились на глазах. Как и предвидел Фрэнсис Бэкон, люди все более задумывались о господстве над природой.
Британская индустриализация родилась из нового видения. Ее подпитывали и воплощали в жизнь тысячи мужчин (и изредка женщин) скромного происхождения, ограниченного образования, почти ничего не унаследовавших при рождении. Исходя из понятий сословного общества, этих людей можно было назвать мятежниками.
Казалось бы, от новых людей, заменяющих собой вековую иерархию, можно ждать инклюзивного видения – а следовательно, можно ожидать, что их действия приведут к вожделенному общему благу? Увы, в краткосрочной перспективе ничего подобного не произошло.
В Британии XVIII – начала XIX века трудящиеся бедняки не имели ни политического представительства, ни каких-либо возможностей (кроме редких и случайных демонстраций) выразить свою коллективную позицию. Что же касается воспрявшего среднего класса, все свои надежды он возлагал на победу внутри существующей системы. Он принимал ее ценности; многие его представители, как Ричард Аркрайт, даже приобретали поместья, чтобы повысить свой социальный статус.
По словам современника событий Соума Дженинса, «в своих домах, столе, меблировке, экипажах наши купцы стремятся подражать первым из дворян». Или, как выразился еще один современник, Филип Стэнхоуп, граф Честерфилд, «средний класс людей в нашей стране тянется за лучшими».
Во всем стремясь подражать аристократам, эти «новые люди» перенимали у вигов и их высокомерный взгляд на городскую и деревенскую бедноту, в которой видели людей «дурного сорта», некий отдельный мир, не имеющий к вершине социальной лестницы (и к тем, кто стремится попасть на вершину) никакого отношения. Грегори Кинг полагал, что бедняки не приносят никакой пользы, наоборот, «вредят богатству нации». По словам его современника Уильяма Харрисона, они
«…не имеют в общем содружестве ни голоса, ни авторитета и должны не править кем-либо, а подчиняться».
Совершенно естественно, что, обладая таким видением, этот новый класс сосредоточился на накоплении богатства, не беспокоясь об условиях жизни ни своих наемных работников, ни общества в целом. В результате, как мы увидим в следующей главе, выбор технологий, организации, стратегий роста и зарплатной политики, предпринимаемый промышленниками, служил только их личному обогащению, лишая рабочих всякой выгоды от увеличения производительности до тех пор, пока сами рабочие не обрели достаточно политической и общественной власти, чтобы это изменить.