«…И Вавилон, так часто разрушаемый —

Кто отстраивал его снова и снова?

В каком из дворцов блистающей золотом Лимы

Жили ее строители?»

«Бедняки в этих приходах могут сказать – и справедливо: говорят, что Парламент оберегает наше право собственности; но я знаю только, что у меня была корова, а указ Парламента ее у меня отобрал».

Итальянский ученый Франческо Петрарка первый заговорил о том, что вслед за падением Западной Римской империи в 476 году для Европы настали времена, «объятые тьмой и непроницаемым мраком». Он стал автором броского термина «Темные века». Петрарка имел в виду скудость достижений в поэзии и изобразительных искусствах; однако его слова оказали огромное влияние на то, как смотрели в целом на восемь веков, последовавших за угасанием славы Рима, многие поколения историков и писателей. Долго держался расхожий стереотип, что вплоть до начала Возрождения, то есть до XIV века, Европа вообще не знала прогресса, в том числе и никаких технологических прорывов.

Сейчас мы знаем, что это не так. Экономическая производительность Европы в Средние века знала значительные технологические изменения и улучшения. Среди практических инноваций Средневековья можно назвать:

● переход с двухпольной на трехпольную систему земледелия;

● широкое использование овощей для откорма скота и добавление в почву азота;

● тяжелый колесный плуг, в который запрягали шестерку или восьмерку быков;

● широкое использование в сельском хозяйстве лошадей для пахоты и перевозки грузов;

● более совершенную конскую упряжь, стремена, седла и подковы;

● распространение применения навоза в качестве удобрения;

● повсеместное распространение тачки;

● первые камины и печные трубы, чрезвычайно улучшившие качество воздуха в помещениях;

● механические часы;

● винодельческий пресс;

● высококачественные зеркала;

● прялку;

● ткацкий станок;

● широкое использование железа и стали;

● активную добычу угля;

● развитие горнорудного дела в целом;

● усовершенствованные речные и морские суда, появление баржи;

● окна из цветного стекла;

● и даже первые очки!

И все же темноты в той эпохе хватало. Жизнь крестьян, обрабатывающих землю, оставалась тяжелой, а в некоторых частях Европы уровень их жизни со временем даже ухудшался. Технологии и экономика шли вперед, но так, что большинству населения это приносило только вред.

Быть может, важнейшей новой технологией Средневековья стала мельница, возросшее значение которой отлично иллюстрирует опыт Англии после Норманнского завоевания 1066 года. В конце XI века в Англии было около 6000 водяных мельниц, что составляло одну мельницу на 350 человек. В течение следующих 200 лет количество мельниц удвоилось, а их производительность значительно возросла.

Древнейшие мельницы состояли из небольшого колеса, вращающегося в горизонтальной плоскости под мельничным жерновом, с которым колесо соединяла вертикальная ось. Позднее появилась более эффективная конструкция – колесо покрупнее, установленное в вертикальной плоскости вне самой мельницы и соединенное с жерновами зубчатой передачей. Результаты оказались выше всяких похвал. Даже небольшая вертикальная водяная мельница, на которой работали 5–10 человек, вырабатывала мощность в 2–3 лошадиные силы – эквивалент 30–60 работников, мелющих зерно вручную, – и повышала производительность более чем втрое. А более крупные мельницы позднего Средневековья повышали индивидуальную выработку муки в 20 раз в сравнении с ручным помолом.

Однако не везде удавалось установить водяные мельницы: для них требовался мощный поток воды, текущий под уклон. С XIII века в Европе появляется техническая новинка – ветряные мельницы; они резко увеличили объем вырабатываемой муки для изготовления хлеба и эля, а также облегчили обработку шерсти. Благодаря ветряным мельницам резко повысилась экономическая активность в равнинных частях страны с плодородной почвой, например в Восточной Англии.

С XI по XIV век водяные и ветряные мельницы, а также другие инновации в сельском хозяйстве увеличили урожай с гектара приблизительно вдвое. Кроме того, эти инновации помогли запустить в Англии массовое производство шерстяных тканей, впоследствии сыгравшее ключевую роль в индустриализации. Точные цифры установить трудно, но, по оценкам современных ученых, сельскохозяйственная производительность на душу населения с 1100 по 1300 год увеличилась на 15 %.

Быть может, вы думаете, что технический прогресс и увеличение производительности привели к повышению реальных доходов населения? Увы, «прицепной вагон производительности» – принцип, по которому повышение производительности якобы приносит повышение зарплат и улучшение условий жизни рабочих, – в средневековой экономике так и не материализовался. Улучшилась жизнь тонкого слоя элиты – а у всех остальных даже, пожалуй, ухудшилась. Большинство жителей средневековой Европы технические новшества лишь загоняли все глубже в нищету.

Уже в начале XI столетия сельскому населению Англии приходилось несладко. Крестьяне тяжело трудились – и получали чуть больше минимума, необходимого для выживания. Имеющиеся у нас свидетельства показывают, что в последующие два века крестьян притесняли все сильнее и сильнее. Норманны реорганизовали сельское хозяйство, укрепили феодальную систему, увеличили прямое и косвенное налогообложение. Теперь крестьянам приходилось отдавать «наверх» больше зерна и скота, чем прежде. Со временем феодальные лорды начали налагать на крестьян и непосильную барщину. В некоторых частях страны крестьяне теперь проводили на господских полях вдвое больше часов в год, чем до завоевания.

Хотя производство продуктов питания росло и крестьяне работали все больше и больше, питались они все хуже и хуже; уровень потребления неуклонно падал, стремясь к рубежу, за которым невозможно поддержание жизни. Средняя продолжительность жизни оставалась низкой и, возможно, даже упала до 25 лет.

Ситуация резко ухудшилась в первой половине XIV века, когда несколько неурожайных лет подряд, а затем эпидемия Черной смерти выкосили от трети до половины всего английского населения. Заразная бубонная чума в любом случае убила бы множество людей, но такое немыслимое количество жертв было бы невозможно, если бы бактериальная инфекция не наложилась на хроническое недоедание.

Если из дополнительной продукции, производимой благодаря водяным и ветряным мельницам, подковам, ткацким станкам, прялкам, нововведениям в металлургии, ничего не доставалось крестьянству – куда же вся она шла? Часть избытка уходила на то, чтобы накормить больше ртов. Население Англии с 2,2 млн человек в 1100 году выросло до 5 млн в 1300-м. Но вместе с ростом населения рос и технический уровень сельского хозяйства, и его производительность.

Увеличение производительности вместе со снижением потребления среди большинства населения создали в английской экономике значительный рост «излишков» – то есть выработки продукции, в первую очередь продуктов питания, дерева и шерсти, в объеме, превышающем минимальный уровень, необходимый для выживания и воспроизводства. Эти излишки изымала элита и использовала по своему усмотрению. Элита, включавшая в себя короля и его приближенных, знатных дворян и верхушку клира, была очень невелика: даже по самым щедрым оценкам, она составляла не более 5 % населения. И все же именно ей доставалась бо́льшая часть сельскохозяйственных излишков в средневековой Англии.

Часть излишков отправлялась в поддержку новых, бурно развивающихся городских центров, население которых увеличилось с 200 000 человек в 1100 году приблизительно до 1 млн в 1300 году. Стандарты жизни горожан, по-видимому, улучшались – в резком контрасте с тем, что происходило в сельской местности. Постепенно горожанам стали доступны самые разные товары, в том числе и предметы роскоши. Растущее богатство городов отражает бурный рост Лондона: за 200 лет его население увеличилось более чем втрое и составило 80 000 человек.

Но бо́льшую часть излишков съедали не города, а многочисленная религиозная иерархия, строившая соборы, монастыри и церкви. По оценкам современных исследователей, к 1300 году епископы, аббаты и другие клирики владели третью всех аграрных земель в Англии.

На эти годы приходится поистине поразительный бум церковного строительства. Начиная с 1100 года на английской земле вырастает 80 000 новых церквей, в 26 городах закладываются соборы. Некоторые из этих проектов поражают воображение. Во времена, когда большинство людей ютились в ветхих деревянных лачугах, соборы строились только из камня. Проектировали их, как правило, архитекторы-«звезды»; на постройку собора уходило от 50 до 100 лет, каждый день на стройке трудились несколько сот искусных ремесленников, а также множество неквалифицированных рабочих, чье дело было – добывать камень и носить материалы.

Строительство было дорогим развлечением: в год на постройку собора уходило от 500 до 1000 фунтов – примерно в 500 раз больше годового заработка тогдашнего неквалифицированного рабочего. Часть средств приносили добровольные пожертвования, но другую – и значительную – часть взимали с сельского населения в форме периодических поборов и налогов.

В XIII веке между городами шло настоящее состязание в том, чей собор окажется выше. Аббат Сюже из Сен-Дени, монастыря во Франции, где церковное строительство вызывало не меньший ажиотаж, так выражал господствующее мнение о том, почему соборы должны быть высоки, величественны и снабжены всеми возможными украшениями, по возможности из чистого золота:

«Те, кто критикует нас, утверждают, что для совершения таинства [евхаристии] достаточно святой души, чистого ума и благочестивого намерения. Разумеется, мы и не думаем отрицать, что это важнее всего прочего. Но верим, что и внешнее благородство украшений и священных сосудов не менее угодно Богу, чем внутренняя чистота».

По оценкам французских исследователей, с 1100 по 1250 год не менее 20 % валового продукта страны было потрачено на возведение богослужебных зданий. Цифра так велика, что, если это верно, выходит, на церковное строительство уходили практически все средства сверх базового пропитания.

Росло и число монастырей. Один монастырь владел более чем 7000 акров пахотной земли, другому принадлежало более 13 000 овец. Кроме этого, под контролем монашеских орденов находились 30 небольших городов, так называемых «монастырских местечек»; доходы с этих городов также получала церковная иерархия.

Монастыри отличались ненасытностью. И строить их, и содержать было недешево. Ежегодный доход Вестминстерского аббатства в конце XIII века составлял 1200 фунтов – в основном от сельского хозяйства. Монастырские хозяйства разрастались и порой превращались в настоящие сельскохозяйственные империи. Так, один из богатейших монастырей Бери-Сент-Эдмундс имел права на доходы более чем от шестидесяти пяти церквей.

И этого мало: монастыри были освобождены от налогов. Чем больше росли их земельные владения и контроль над экономическими ресурсами, тем меньше оставалось королю и светской знати. В 1086 году церковь владела третью всех аграрных земель в Англии, а король – одной шестой (по стоимости). Но к 1300 году на долю короля осталось лишь 2 % от общей суммы земельных доходов.

Некоторые монархи пытались выправить этот крен. Эдуард Первый принял «Статуты о мертвой руке» (1279 и 1290 годы), которыми попытался закрыть дыру в налоговом законодательстве, запретив дальнейшую передачу земель в дар религиозным организациям без дозволения короны. Но эти меры не сработали, поскольку церковные суды, находившиеся под контролем епископов и аббатов, сумели разработать легальные схемы обхода статутов. Монархи были недостаточно сильны; лишить средневековую церковь ее богатств им пока не удавалось.

Сословное общество

Почему же сельское население безропотно мирилось со своей участью? Почему, несмотря на повышение экономической производительности, покорно принимало и сокращение потребления, и увеличение продолжительности работ, и ухудшение собственного здоровья? Разумеется, отчасти потому, что знать в средневековом обществе специализировалась на силовых методах подавления и устрашения – и не стеснялась в случае нужды их применять.

Но принуждение действует лишь до известного предела. Как показывает нам Крестьянское восстание 1381 года, когда крестьяне все-таки взбунтовались, утихомирить их оказалось совсем не легко. Мятеж, спровоцированный попыткой властей выжать из крестьян на юго-востоке Англии недоплаченный подушный налог, скоро как пожар охватил всю страну; мятежники требовали снижения налогов, отмены крепостного права, реформы судебных органов, которые постоянно выносили решения не в их пользу.

Хронист того времени Томас Уолсингэм писал:

«Толпы их [крестьян] сошлись вместе и начали требовать свободы, желая стать ровней своим господам и не быть более обязанными служением никаким хозяевам».

Еще один современный этим событиям наблюдатель, Генри Найтон, так подвел итоги происшедшему:

«Не ограничиваясь более изначальными своими жалобами [на подушный налог и на то, какими способами его собирали] и не удовлетворяясь мелкими правонарушениями, задумали они совершить куда более тяжкие и жестокие злодеяния: постановили не сдаваться, пока не уничтожат полностью всех дворян и богачей в округе».

Мятежники осадили Лондон и ворвались в Тауэр, где укрылся король Ричард Второй. Мятеж прекратился, когда король согласился исполнить требования восставших, в том числе отменить крепостное право. Однако, собрав войска, он взял свои слова назад. Восставшие были разбиты, не менее 1500 человек выслежены, схвачены и казнены, иногда самыми жестокими способами, например четвертованием.

Но большую часть времени народное недовольство не поднималось до такого градуса, поскольку крестьян убеждали повиноваться. Средневековое общество часто называют «сословным», указывая, что оно состояло из трех сословий: те, кто правит, те, кто молится, и те, на чью долю приходится весь физический труд. Именно те, кто молился, неустанно убеждали тех, кто трудился, принимать эту иерархию и подчиняться ей.

В современном сознании порой встречается ностальгия по монастырям. Мы помним, что монахи сохранили для нас многие классические писания греко-римской эпохи, в том числе труды Аристотеля; можно услышать даже, что они спасли западную цивилизацию. Монахи ассоциируются с разного рода производительным трудом – и в наши дни монастыри торгуют самой разной продукцией: острыми соусами, собачьими печеньями, постным сахаром, медом и даже чернилами для принтеров. Бельгийские монастыри прославились на весь мир своим элем (в том числе сортом, который знатоки называют лучшим в мире – «Westvleteren 12», производимым в траппистском аббатстве Святого Сикста). Средневековый монашеский орден цистерцианцев известен тем, что расчищал и обрабатывал пустоши, экспортировал шерсть и – по крайней мере, поначалу – предпочитал жить своим, а не чужим трудом. Другие ордена также настаивали на добровольной бедности для своих членов.

Однако большинство средневековых монастырей ничего не производили и не жили в бедности; они превращали молитву в доходный бизнес. В эти нелегкие и смутные времена, когда люди были глубоко религиозны, молитва оказывалась тесно связана с убеждением. Священники и члены религиозных орденов беседовали с людьми, давали им советы – а заодно оправдывали существующую иерархию и, что еще важнее, пропагандировали свое видение того, как должно быть устроено общество и его экономика.

Сила убеждения клириков многократно возрастала от того, что их считали наместниками Бога на земле. Учение церкви не подвергалось сомнению. Публично выраженный скептицизм запросто мог привести к отлучению. Церкви покровительствовали и законы, и светская элита; как местные суды, подвластные феодальной элите, так и церковные суды под контролем церковной иерархии неизменно решали дела в ее пользу.

Вопрос о том, какая власть выше – церковная или светская, – все Средние века оставался предметом споров. По этому вопросу с королем Генрихом Вторым сцепился прославленный архиепископ Кентерберийский Фома Беккет. Король настаивал, что серьезные преступления, совершенные клириками, должны рассматриваться в королевских судах. Беккет отвечал на это:

«Такому не бывать, ибо не могут миряне быть судьями служителей [церкви], и все, что совершил этот или любой другой член клира, должно разбираться в церковном суде».

Беккет был прежде лордом-канцлером и доверенным лицом короля; сам он полагал, что защищает свободу – одну из форм свободы – против тирании. Король счел такую позицию предательской и пришел в ярость; кончилось это, как все мы знаем, убийством Беккета.

Но это насилие не пошло на пользу – оно лишь увеличило силу убеждения церковников и их способность противостоять королю. Беккета начали почитать как мученика, и Генриху Второму пришлось принести публичное покаяние у его гробницы. Сама гробница оставалась предметом народного поклонения вплоть до 1536 года, когда, попав под влияние протестантской Реформации и желая заключить новый брак, Генрих Восьмой восстал против католической церкви.

Сломанный прицепной вагон

Неравномерное распределение власти в средневековой Европе объясняет, почему элита могла жить в комфорте и довольстве, пока крестьяне прозябали в нищете. Но как вышло, что новые технологии сделали большинство населения еще беднее?

Ответ на этот вопрос тесно связан с важным свойством технологии, которое обычно остается незамеченным: она лишь орудие в человеческих руках. Как будет использована та или иная технология, зависит от видения тех, кто обладает властью.

Важнейшая часть производительного ландшафта средневековой Европы была реорганизована после норманнского завоевания. Норманны усилили господство помещиков над крестьянами – это сказалось и на доходах, и на сельскохозяйственных работах, и на том, как принимались и внедрялись новые технологии. Мельницы требовали значительных вложений; и в экономике, где хозяева земли обретали все больше средств и политической власти, вполне естественно, что эти вложения делали именно они – таким образом, чтобы еще сильнее закрепостить и поработить крестьян.

Значительной частью своих земель феодальные лорды управляли сами, другую часть сдавали в аренду, однако сохраняли над своими арендаторами и прочими жителями своих владений серьезный контроль. Этот контроль был критически важен, поскольку от сельских жителей требовалось – бесплатно и зачастую принудительно – работать на полях помещика. Об условиях этой барщины, о том, сколько дней она должна занимать и как сочетаться с работами на крестьянских полях, помещик часто так или иначе договаривался с крестьянами; но в случае разногласий они шли в местный суд, который, находясь под контролем помещика, практически всегда решал дело в его пользу.

Мельницы, лошади и удобрения повышали производительность; благодаря им с той же площади земли и при том же объеме труда стало можно собирать больший урожай. Но где же «прицепной вагон»? Он так и не появился. Чтобы понять почему, вспомним принципы работы «прицепного вагона», сформулированные нами в главе первой.

Мельницы экономили труд прежде всего при помоле зерна, но в то же время увеличивали предельную производительность работников. С точки зрения «прицепного вагона производительности», теперь на мельницах требовалось больше людей, и конкуренция за работников должна была заставить поднять им плату. Но, как мы уже видим, в таких вопросах чрезвычайно важен институциональный контекст. Увеличение потребности в работниках ведет к повышению заработной платы только там, где имеется свободный и хорошо функционирующий рынок труда.

Подобного рынка труда в средневековой Англии не было, особой конкуренции между мельницами – тоже. В результате обязанности работников зачастую определялись «по максимуму», а их жалованье – «по минимуму». Кроме того, помещики решали, сколько брать с крестьян за доступ к мельнице, налагали некоторые другие платежи и поборы. Получив при норманнском феодализме больше власти, господа теперь не стеснялись «завинчивать гайки».

Но почему введение новых машин и, как следствие, повышение производительности приводило к тому, что крестьян начинали выжимать досуха и уровень их жизни снижался? Представим себе условия, в которых новые технологии повышают производительность, но господа не могут (или не хотят) нанимать дополнительную рабочую силу. Они предпочитают, чтобы те, кто уже на них работает, просто работали дольше. Как этого добиться? Есть способ, который в стандартных изложениях часто упускают из виду, – принуждение. Заставить работников трудиться до упаду! В результате повышение производительности приносит прибыль хозяевам, но работникам только вредит: они страдают от принуждения к труду, от того, что теперь вынуждены работать дольше, – и, возможно, также от снижения заработной платы.

Именно это и произошло, когда в средневековой Англии появились мельницы. Введение новых машин повысило производительность – в результате феодальные господа начали сильнее эксплуатировать крестьян. Их рабочий день удлинился, меньше времени осталось на собственные поля, в результате реальные доходы и уровень потребления снизились.

Распределение власти и господствующее в ту эпоху видение определяли и то, как развивались и применялись новые технологии. Среди важнейших решений был выбор, где строить новые мельницы и кому они будут принадлежать. В сословном обществе Англии считалось вполне естественным, что владеть мельницами должны лорды и монастыри. Эти же люди обладали властью, необходимой для того, чтобы пресечь всякую конкуренцию. Лорд становился монополистом: его мельница обрабатывала все зерно и всю шерсть в округе по ценам, которые сам же лорд и устанавливал. В некоторых случаях феодалам удавалось даже запретить домашние ручные мельницы. Таким образом, технический прогресс в этом случае только обострял экономическое и социальное нервенство.

Синергия принуждения и убеждения

Сочетание убеждений и принуждения, а также их совокупное влияние на распространение новых технологий удобнее всего рассматривать на конкретных примерах. Так, в 1191 году некий Герберт Дин решил поставить на своей земле ветряную мельницу. Настоятеля одного из крупнейших и богатейших монастырей Бери-Сент-Эдмундс такая предприимчивость совсем не обрадовала: мельница Дина составляла конкуренцию монастырским, так что аббат потребовал ее снести. Согласно Джослину из Брейклонда, работавшему на аббата.

«…услыхав об этом, пришел Дин и заявил, что имел право сделать это на своей земле и что свободное право пользоваться ветром ни у кого не может быть отнято; сказал также, что хотел молоть собственное зерно, а не чужое, и не думал наносить ущерба соседским мельницам».

Настоятель был в ярости:

«Я так же тебе благодарен, как если бы ты отрубил мне обе ноги. Перед ликом Божьим клянусь: не стану есть хлеба, пока это строение не будет снесено!»

По мнению настоятеля – так он трактовал обычное право, – если мельница будет существовать, ничто не сможет помешать соседям Дина ею пользоваться, а значит, она составит конкуренцию мельницам монастыря. Поэтому – согласно все той же интерпретации законов – Дин не имел права строить мельницу без позволения аббата.

Подобные аргументы в принципе можно было оспорить, но на практике у Дина такой возможности не было: все дела, относящиеся к монастырю, решались в церковном суде, который, несомненно, вынес бы решение в пользу могущественного аббата. Так что Дин поспешно снес мельницу сам, пока не явились приставы.

Со временем контроль церкви над новыми технологиями только усилился. В XIII веке монастырь Сент-Олбанс в Хертфордшире потратил на усовершенствование своих мельниц сто фунтов, а затем стал настаивать, чтобы его арендаторы приносили все свое зерно и шерсть на эти мельницы. Хоть у арендаторов и не было доступа к другим мельницам, они отказались подчиниться. Обрабатывать шерсть дома вручную им было выгоднее, чем обращаться к монастырю за высокую плату.

Но и эта тень независимости противоречила планам монастыря, желавшего извлекать из новых технологий всю возможную выгоду. В 1274 году аббат предпринял попытку конфисковать у арендаторов шерсть, что привело к физическим столкновениям между арендаторами и монахами. Арендаторы подали жалобу королю – но, как и следовало ожидать, ничего не добились. Теперь шерсть отправлялась на монастырские мельницы, и арендаторы вынуждены были платить за это втридорога.

В 1326 году в Сент-Олбансе произошло еще более жестокое столкновение из-за права арендаторов молоть зерно дома на ручных мельницах. Монастырь дважды осаждали; когда настоятель наконец победил, он отобрал у крестьян мельничные жернова и приказал вымостить ими внутренний двор монастыря. Пятьдесят лет спустя, во время крестьянского восстания, местные жители ворвались в монастырь и разнесли этот двор, «символ их унижения».

В целом средневековая экономика не была лишена ни технического прогресса, ни серьезных преобразований. Но эти времена стали поистине «темными веками» для английских крестьян, поскольку благодаря норманнской феодальной системе повышение производительности было выгодно лишь знати и церковной верхушке. Хуже того: в результате преобразований в сельском хозяйстве у крестьян отбирали все больше излишков и налагали на них все более неподъемные обязательства, так что стандарты их жизни ухудшались. Новые технологии служили элитам, а бедняков делали еще беднее.

Эти тяжелые для простых людей времена стали результатом того, что развитием технологий и экономики занималась религиозная и аристократическая элита – в ущерб благосостоянию большинства населения. Господство этой элиты основывалось на силе убеждения, покоящейся на прочной основе религиозной веры, подкрепленной судебными решениями и насилием.

Мальтузианская ловушка

Другое объяснение тяжелой жизни средневековых крестьян содержится в идеях преподобного Томаса Мальтуса. Этот автор, писавший в конце XVIII века, утверждал, что бедные сами виноваты в своей бедности: они попросту безответственны. Дашь им возможность завести корову – они тут же нарожают детей. В результате:

«…население, ничем не сдерживаемое, растет в геометрической прогрессии. А средства к существованию возрастают лишь в прогрессии арифметической. Даже слабое знакомство с арифметикой подскажет, как велика первая в сравнении со второй».

Поскольку объем плодородной земли ограничен, рост населения приводит к уменьшению производительности земледелия на душу населения; и, следовательно, как ни повышай уровень жизни бедняков, благоденствие долго не продлится – новые рты быстро съедят все.

Однако такой немилосердный взгляд, возлагающий вину за бедность на самих бедняков, не соответствует фактам. Если «мальтузианская ловушка» существует – это ловушка мышления, предполагающая неизбежность развития событий «по Мальтусу».

Бедность крестьянства невозможно понять, не принимая во внимание принудительный труд и то, что политическая и общественная власть определяет и направление прогресса, и его бенефициаров. За тысячи лет до индустриальной революции технологии и производительность вовсе не стояли на месте – хотя росли совсем не так стремительно и неуклонно, как начиная с середины XVIII века.

Кто выигрывал от новых технологий и повышения производительности, зависело от институционального контекста и от типа технологии. Во многие важнейшие периоды – вроде того, что описан в этой главе, – технологии следовали за видением могущественной элиты, и рост производительности не вызывал сколько-нибудь значимого улучшения жизни для большинства населения.

Однако контроль элиты над экономикой то возрастал, то уменьшался, и не всегда средства роста производительности оказывались, как новые мельницы, полностью под контролем власть имущих. Там, где урожай с полей, на которых работали крестьяне, возрастал, а у господ недоставало сил отбирать все излишки, условия жизни бедняков улучшались.

Так, например, после Черной смерти, столкнувшись с недостатком рабочей силы и тем, что некому стало работать на полях, многие английские господа попытались выжать из своих крепостных больше, платя им как раньше. Король Эдуард Третий и его советники, встревоженные тем, что рабочие начали требовать повышения оплаты труда, приняли новые законы, призванные положить конец таким требованиям. В том числе в 1351 году был принят «Статут о чернорабочих», начинавшийся так:

«Поскольку великое множество людей, в особенности из числа челяди и рабочего люда, ныне погибло от чумного поветрия, и некоторые, видя затруднения господ и недостаток слуг, отказываются служить иначе, как за неимоверную плату…»

Статут обещал суровые наказания, вплоть до заключения в тюрьму, любому рабочему, покинувшему место службы. Особенно важно было позаботиться о том, чтобы чернорабочего нельзя было сманить, пообещав платить ему больше, так что статут приказывал: «Далее, пусть никто не определяет и не позволяет определять кому-либо большей оплаты, жалованья, содержания или прокорма, чем полагается по обычаю…»

Но все эти королевские указы и законы были тщетны. Нехватка рабочих рук качнула маятник в пользу крестьян, которые теперь могли спорить с господами, требовать повышения платы, отказываться платить штрафы, а если договориться не удавалось, уходить в другие поместья или в города. Генри Найтон, современный событиям хронист, писал:

«[Рабочие сделались] столь надменны и упрямы, что не повиновались королевскому указу, и если кто-либо хотел нанять их, то должен был давать им все, чего ни попросят».

Результатом стало повышение оплаты труда, о котором так писал еще один современник, поэт Джон Гауэр:

«А с другой стороны, можно видеть, как подорожал нынче труд чернорабочих: кто хочет, чтобы для него что-нибудь сделали, тот принужден платить пять или шесть шиллингов там, где раньше платил два».

Петиция Палаты общин 1376 года возлагает ответственность за это именно на нехватку рабочих рук, наделившую слуг и чернорабочих такой свободой, что они,

«…стоит хозяевам обвинить их в дурной службе или пожелать заплатить им за труд согласно указаниям статутов… бросают работу и бегут прочь».

Проблема в том, что

«…их немедля нанимают в других местах, причем по такой высокой цене, что и для всех прочих слуг это становится примером и приглашением уйти и поискать себе новое место…»

К повышению оплаты труда приводил не только недостаток рабочей силы. Баланс власти между господами и крестьянами в сельской Англии не оставался неизменным; лорды начали жаловаться на недостаток почтения со стороны нижестоящих. По словам Генри Найтона, «в наши дни люди низкого звания так возвысились по одежде и украшениям, что ныне уже невозможно по роскоши платья отличить одного от другого». Или, как афористично выразился Джон Гауэр, «господа нынче стали слугами, а слуги господами».

В других частях Европы, где сохранялось господство сельских элит, такой эрозии феодальных обязательств не происходило; соответственно, нет свидетельств, что там повышалась оплата труда. Например, в Центральной и Восточной Европе даже при недостатке рабочих рук с крестьянами обращались еще жестче, возможности выдвигать требования у них практически не существовало; к тому же было меньше городов, куда можно бежать и где скрыться. Здесь у крестьян почти не было шанса улучшить свою жизнь.

Однако в Англии за следующие 150 лет власть местных элит серьезно пошатнулась. В результате, по известной тогдашней формулировке, «хозяин поместья был вынужден либо предлагать хорошие условия, либо смотреть, как его вилланы бегут кто куда». В таких социальных условиях оплата труда поползла вверх.

Еще одним шагом, изменившим соотношение сил в сельской Англии, стал роспуск монастырей, предпринятый Генрихом Восьмым, и соответствующее преобразование сельского хозяйства. Именно этими переменами объясняется медленный рост реальной оплаты труда английского крестьянства от норманнского завоевания до начала эры индустриализации.

На протяжении Средних веков в целом были периоды, когда высокие урожаи повышали фертильность населения и людей становилось больше, чем земля могла прокормить; иногда это приводило к голоду и демографическому коллапсу. Но Мальтус ошибался, думая, что иначе и быть не может. К концу XVIII века, когда он формулировал свои теории, не только население Англии, но и доходы англичан уже несколько столетий росли по экспоненте, без всяких признаков «неизбежного» голода или чумы. Схожие тренды наблюдались в эти же века в других европейских странах: Франции, итальянских городах-государствах, на территории современных Бельгии и Нидерландов.

Еще сильнее подрывает теории Мальтуса то, что, как мы видели, излишки, порожденные новыми технологиями, в средневековую эпоху пожирали не чрезмерно плодящиеся бедняки, а аристократия и церковь, утопавшие в роскоши и возводившие претенциозные соборы. Часть излишков уходила также на повышение уровня жизни в крупнейших городах, например в Лондоне.

Не только свидетельства средневековой Европы решительно опровергают идею «мальтузианской ловушки». Древняя Греция, во главе с городом-государством Афинами, с IX по V век до н. э. переживала довольно стремительный рост производительности на душу населения и повышение уровня жизни. За этот почти пятисотлетний период увеличились размеры домов, появились ровные полы, разнообразная домашняя утварь, увеличилось потребление на душу населения, а также другие показатели улучшения уровня жизни. Хотя население росло, никаких свидетельств мальтузиан-ской динамики историки не видят. Эру экономического роста и процветания в Греции прервали другие факторы – политическая нестабильность и вторжение внешнего врага.

Аналогичный рост производительности и благосостояния наблюдался, начиная примерно с V века до н. э., в Древнем Риме. Эта эра процветания продолжалась вплоть до первого века Римской империи – и, скорее всего, подошла к концу из-за политической нестабильности и вреда, нанесенного Риму авторитарными правителями в имперский период.

Такие длительные периоды доиндустриального экономического роста, не ограниченные мальтузианской динамикой, известны не только в Европе. Существуют археологические и иногда даже документальные свидетельства подобных продолжительных эпизодов роста в Китае, в цивилизациях Анд и Центральной Америки до европейской колонизации, в долине Инда и в некоторых частях Африки.

Исторические свидетельства ясно говорят о том, что «мальтузианская ловушка» вовсе не закон природы и что вероятность ее возникновения, по-видимому, тесно связана с особенностями политической и экономической системы. В случае средневековой Европы мы имеем дело с сословным обществом, в котором бедность и отсутствие улучшений в жизни для большинства его членов были вызваны многовекторным неравенством, принуждением и искаженным путем прогресса.

Первородный грех земледелия

Влияние классовых интересов на технологический выбор – характерная черта не только средневековой Европы, но и всего доиндустриального общества. Оно появилось вместе с земледелием, если не раньше.

Эксперименты с приручением животных и выращиванием растений люди начали давным-давно. Более 15 000 лет назад собаки уже жили вместе с homo sapiens. Даже продолжая добывать себе пищу охотой, рыбной ловлей и собирательством, люди избирательно поощряли рост некоторых растений и животных и начинали влиять на их экосистему.

Затем, около 12 000 лет назад, начался процесс перехода к постоянному, оседлому сельскому хозяйству, основанному на полностью одомашненных растениях и видах животных. Сейчас нам известно, что этот процесс происходил, по всей видимости, независимо друг от друга как минимум в семи различных местах по всему миру. Растения, игравшие в этом переходе центральную роль, различались в зависимости от места: в Плодородном Полумесяце на современном Ближнем Востоке – пшеница двух типов (однозернянка и двузернянка) и ячмень; на севере Китая – два типа проса (обыкновенное и итальянское), на юге Китая – рис, в Мезоамерике – тыквы, бобы и маис, в Южной Америке – клубневые (картофель и ямс), на востоке нынешних США – различные виды киноа. Некоторые зерновые были одомашнены в Африке, к югу от Сахары; в Эфиопии – за это отдельная благодарность древним! – одомашнили кофе.

Отсутствие письменных источников не позволяет нам точно узнать, что именно и когда происходило. Теории, касающиеся причинно-следственных связей и сроков перехода к земледелию, вызывают жаркие споры, не утихающие со временем. Некоторые ученые считают, что «изобилие плодов земных», вызванное потеплением, в свою очередь вызвало переход к оседлым поселениям и к сельскому хозяйству. Другие специалисты утверждают прямо противоположное: нужда – мать изобретательности, следовательно, к окультуриванию растений людей подтолкнула нехватка пищи. Одни считают, что сперва появились постоянные поселения, а затем – социальная иерархия. Другие указывают на признаки иерархии в погребениях, возраст которых составляет тысячи лет до перехода к оседлой жизни. Некоторые присоединяются к знаменитому археологу Гордону Чайлду, автору термина «неолитическая революция», который считает переход к земледелию ключевым событием в истории человечества и человеческих технологий. Другие, следуя за Жан-Жаком Руссо, думают, что переход к оседлости и обработке земли стал «первородным грехом» человеческого общества, ибо открыл путь бедности и социальному неравенству.

Скорее всего, в действительности все происходило очень разнообразно. Люди экспериментировали со множеством разных растений, с различными способами приручения животных. Ранние культурные растения включали в себя бобовые (горох, вику, нут и родственные им), ямс, картофель, различные овощи и фрукты. Вполне возможно, одним из первых был одомашнен инжир.

Известно также, что земледелие распространялось не быстро, и многие общины продолжали жить охотой и собирательством, даже когда по соседству уже произошел прочный переход к земледелию. Например, недавние исследования ДНК показывают, что европейские охотники-собиратели не принимали земледелия в течение нескольких тысяч лет, и переход к нему в Европе произошел не раньше, чем туда переселились земледельцы с Ближнего Востока.

В процессе этих социально-экономических перемен возникали общества самых разных типов. Например, в Гебекли-Тепе (в центральной части современной Турции) обнаружены археологические следы поселений возрастом 11 500 лет, жители которых на протяжении более 1000 лет сочетали земледелие с охотой и собирательством. Найденные захоронения и предметы искусства свидетельствуют о том, что в этой ранней цивилизации была развита иерархия и имелось значительное экономическое неравенство.

В другом знаменитом месте, Чатал-Хуюке, менее чем в 450 милях к западу от Гебекли-Тепе, археологи обнаружили чуть более позднюю цивилизацию, отличавшуюся совсем другими чертами. Цивилизация Чатал-Хуюка, существовавшая более 1000 лет, по-видимому, представляла собой достаточно эгалитарное общество: в его захоронениях почти незаметно неравенства, нет свидетельств о четкой иерархии, все жители проживали в очень схожих домах (особенно на восточном склоне, где поселения существовали долгое время). Жители Чатал-Хуюка, по-видимому, сформировали себе здоровый и разнообразный рацион, в котором сочетались культивируемые зерновые, дикие растения и мясо, добытое на охоте.

Приблизительно 7000 лет назад по всему Плодородному Полумесяцу начинает распространяться совсем иная картина: единственным средством существования становится постоянное земледелие, часто основанное на одной-единственной зерновой культуре. Возрастает экономическое неравенство, возникает очень четкая социальная иерархия, элитные слои которой много потребляют, ничего не производя. Примерно в это же время у нас появляется больше данных, поскольку возникает письменность. Хотя все письменные источники исходят от элиты и ее писцов, из них очевидно ее богатство и огромная власть над всем остальным обществом.

Египетская элита, возводившая для себя пирамиды и роскошные гробницы, по всей видимости, отличалась относительно неплохим здоровьем. У нее был доступ к медицинским услугам, доступным в то время; по крайней мере, по некоторым мумиям можно сказать, что эти люди прожили долгую здоровую жизнь. Резкий контраст представляют крестьяне: они страдали, среди прочего, от шистосомоза – паразитического заболевания, передающегося через воду, – туберкулеза и грыж. Правящая элита путешествовала с комфортом и, судя по всему, не перетруждалась. А кто не желал платить налоги, обеспечивая власть имущим такой образ жизни, – тех били палками.

Цена зерна

Несмотря на раннее разнообразие одомашненных растений, практически везде, где укоренилось оседлое земледелие, основой его стали зерновые культуры. Пшеница, ячмень, рис, маис – все это плоды травянистых растений: мелкие, твердые, сухие зерна, в ботанике носящие название «кариопсы». Эти растения – зерновые или злаки, как их обычно называют, – обладают общими привлекательными характеристиками. В них низко содержание влаги, поэтому они не портятся и их легко хранить. Важнее всего их высокая энергетическая плотность (измеряемая в калориях на килограмм), благодаря которой сравнительно небольшим количеством зерна можно обеспечить питание множеству людей на долгое время – что очень важно там, где необходимо кормить население вдали от полей и зерно требуется перевозить. Зерно легко обрабатывать, если у вас достаточно рабочей силы, чтобы заниматься вспашкой, посевом и сбором урожая. Клубневые и бобовые в этом смысле далеко не так удобны: их сложнее хранить, они легко гниют и содержат намного меньше калорий (в том же объеме – всего одна пятая от энергетической ценности зерна).

Если говорить о достижении массового производства и получении от сельского хозяйства значительного объема энергии, введение зерновых культур выглядит эталонным примером технического прогресса. Именно такой набор культур и методик производства позволил развивать густонаселенные местности, строить большие города, а затем и создавать крупные государства. Но и здесь обратим внимание на то, что применение этой технологии принесло разным слоям населения очень разные последствия.

До III тысячелетия до н. э. в Плодородном Полумесяце мы не встречаем следов городов более чем с 8000 населения. В начале III тысячелетия резко вырывается вперед Урук (на территории современного южного Ирака) с 45 000 жителей. В течение следующих двух тысячелетий неуклонно повышаются и размеры больших городов, и их количество: 4 000 лет назад мы видим Ур (тоже в современном Ираке) и Мемфис (столицу объединенного Египта) с 60 000 жителей; 3200 лет назад в Фивах (Египет) – 80 000 жителей; 2500 лет назад Вавилон достигает населения в 150 000 человек.

Во всех этих местах имеются четкие данные о централизованной элите, которой технический прогресс был чрезвычайно выгоден, а большинству населения этих обществ никакой выгоды не приносил.

Мы не можем с уверенностью говорить об условиях жизни в ранних земледельческих общинах. Однако, судя по данным из ранних централизованных государств, большинство людей, занятых исключительно производством зерна, жили заметно хуже, чем их предки, занимавшиеся охотой и собирательством. По современным оценкам, охотники-собиратели работали приблизительно пять часов в день, питались разнообразно, с большим количеством мяса, и вели здоровый образ жизни; в результате средняя продолжительность их жизни составляла от 21 года до 37 лет. Младенческая смертность была высока, но человек, доживший до 45, вполне мог прожить еще от 14 до 26 лет.

Оседлые земледельцы работали, по-видимому, вдвое больше – до десяти часов в день. Кроме того, работа сделалась намного тяжелее, особенно когда зерновые стали основной земледельческой культурой. Есть много свидетельств того, что рацион людей после перехода на полную оседлость ухудшился. В результате крестьяне сделались в среднем на четыре-пять дюймов ниже ростом, имели серьезные проблемы с костями и зубами. Они больше страдали от инфекционных заболеваний и умирали быстрее, чем их сородичи-охотники. Средняя продолжительность жизни крестьянина той эпохи оценивается всего в 19 лет.

Крестьянский труд был особенно тяжел для женщин: на их скелетах археологи находят следы артрита от работы на ручных зернотерках. Среди крестьян значительно возросла детская смертность. Как естественное следствие, в этих обществах заметно доминировали мужчины.

Почему же люди приняли – или, по крайней мере, не противились – технологии, означавшей для них изнурительный труд от зари до зари, нездоровый образ жизни, полуголодное и подневольное существование? Разумеется, 12 000 лет назад никто не мог предвидеть, что за общество вырастет из перехода на оседлое земледелие. Тем не менее, как и в средневековый период, технологический и организационный выбор в древних цивилизациях неизменно делался в пользу элиты – за счет большинства населения. В эпоху неолита новые технологии развивались намного медленнее – для этого требовались даже не сотни лет, как в Средневековье, а тысячи – и господствующая элита зачастую складывалась постепенно. Но так или иначе, в обоих случаях важнейшее значение имела политическая система, отдавшая в руки элиты непропорционально большую власть. Разумеется, играло свою роль и принуждение, однако часто ключевым фактором становилась сила убеждения, присущая религиозным и политическим лидерам.

В сравнении с ранними земледельческими обществами широко распространилось рабство; во всех древних цивилизациях, от Древнего Египта до Греции, мы видим значительное количество рабов. При необходимости без стеснения использовалось принуждение. Но, как и в Средние века, вовсе не принуждению подчинялись люди день ото дня. Часто оно находилось на заднем плане, а ведущую роль играло убеждение.

Возьмем пирамиды – символ богатства и могущества фараонов. Постройку пирамиды невозможно считать вложением в общественную инфраструктуру, со временем улучшающую благосостояние простых египтян, хоть такое строительство и создавало много рабочих мест. Так, чтобы возвести 4500 лет назад Великую пирамиду Хуфу в Гизе, требовался труд 25 000 человек единовременно на протяжении примерно 20 лет. Проект намного грандиознее любого средневекового собора! И на протяжении более 2000 лет каждый египетский правитель считал необходимым возвести собственную пирамиду.

Прежде было распространено мнение, что пирамиды возводились принудительно: их строили рабы под кнутами жестоких надсмотрщиков. Теперь мы знаем, что это не так. Среди строителей пирамид было много искусных ремесленников; их труд вполне достойно оплачивался, их хорошо кормили – например, говядиной, самым дорогим в те времена мясом. По всей видимости, на такую тяжелую работу они соглашались из-за денежного вознаграждения и по убеждению.

До нас дошли интереснейшие документы об этой работе, например подробности о том, как проводила время одна «строительная бригада» в Гизе. В этих описаниях мы не встречаем упоминаний о наказаниях или о принуждении. Скорее, дошедшие до нас фрагменты рисуют картину, напоминающую строительство средневековых соборов. Камень для пирамид добывают в нильских каменоломнях, везут по реке на плотах, затем доставляют на место строительства. Сама работа тяжелая, но и требующая мастерства. Рабство не упоминается вовсе; однако некоторые современные исследователи считают, что речь шла о «барщине», подобной той, что существовала в феодальные времена, или той, что использовал Лессепс в 1860-е годы на строительстве Суэцкого канала.

В эпоху фараонов искусные египетские ремесленники могли хорошо питаться и получать достойное жалованье, поскольку элита выжимала из крестьян все соки. Технология производства зерна помогала достичь в плодородной долине Нила большого количества продукции, которую затем перевозили в города. Но важна была и готовность людей выполнять огромный объем работы за столь скудное вознаграждение. А это, в свою очередь, происходило потому, что в необходимости этого их убеждала власть и величие фараона – как и то, разумеется, что при необходимости фараон мог применить насилие.

Чем мотивировались древние, никому доподлинно неизвестно; мы не можем заглянуть в головы крестьянам, жившим 2 000 или 7 000 лет назад, а письменных свидетельств о своих надеждах и тревогах они не оставили. По-видимому, организованная религия помогала убедить их, что их жизнь вполне приемлема – или, по крайней мере, что такова их неизбежная участь. Космологии централизованных сельскохозяйственных обществ выстроены строго иерархично: на вершине боги, в середине – цари и жрецы, а крестьяне всегда занимают нижний ярус. Вознаграждение за то, чтобы безропотно терпеть свою участь, в разных религиозных системах варьируется, но в целом речь всегда идет о какой-то отложенной компенсации. Кроме того, эта роль предназначена тебе богами… короче, закрой рот и иди пахать!

В египетской религиозной системе основной мотивацией стало желание помочь правителям достичь благоприятного посмертия. Простые люди и от загробной жизни особых улучшений не ждали: слуги там должны были остаться слугами и так далее. Но боги одобряли тех, кто служил царям, строил для них пирамиды, отдавал зерно, помогая правителям достичь большей славы и возвести для себя еще более роскошные мавзолеи. Те, кому особенно не повезло, отправлялись в загробный мир немедленно вслед за своими хозяевами: в некоторых пирамидах найдены свидетельства того, что придворных и слуг фараона ритуально убивали во время погребения их властелина.

Правящая элита Египта обитала в городах и сочетала в себе черты жреческой иерархии и «божественных царей», претендуя на преемничество с богами или даже на прямое происхождение от богов. Это далеко не уникально. В большинстве древних цивилизаций мы встречаем храмы и иные священные сооружения, как правило, по той же причине, по которой средневековая церковь строила соборы, – чтобы легитимизировать правление элиты, воплотив в камне почитание ее богов, и поддержать в людях веру.

И монокультура зерновых, и жесткая иерархическая организация общества, отбиравшая у крестьян бо́льшую часть избыточного продукта, были в Древнем мире обычным делом – и все же речь не идет о неизбежности, связанной с самой природой земледелия или выращивания зерновых. Всегда оставался выбор. Были общества, даже в схожих природных условиях специализировавшиеся на других видах земледелия, например на бобовых и клубневых. В Чатал-Хуюке зерновые, по-видимому, сочетались с разнообразным набором плодов диких растений, а также с мясом диких животных, добываемых охотой: туров, лис, зайцев и барсуков. В Египте около 7 000 лет назад, наряду с культивацией пшеницы-двузернянки и ячменя, охотники добывали водоплавающих птиц, антилоп, кабанов, крокодилов и слонов.

Даже выращивание зерна не всегда порождало неравенство и иерархию, как показывают нам более эгалитарные цивилизации долины Инда и Мезоамерики. Выращивание риса в Юго-Восточной Азии на протяжении нескольких тысяч лет велось в намного более свободном и равноправном обществе; появление серьезного экономического и политического неравенства в этом регионе, по-видимому, совпадает с введением новых земледельческих и военных технологий во время бронзового века. Сочетание массового производства зерна, масштабного изъятия излишков и жесткой централизованной власти, как правило, становилось результатом политических и технологических решений, принятых элитами, – там, где элиты обладали достаточной властью и могли убедить остальных с этим смириться.

Один из способов модернизации

Технологический выбор в интересах элиты и за счет всех остальных характерен не только для глубокой древности; такова была норма на протяжении тысячелетий – в том числе и во время решительной модернизации английского сельского хозяйства, начатой в середине XVIII века.

Говоря об эпохе неолита или о Египте времен фараонов, мы можем лишь гадать о том, как выбирались и использовались новые технологии, какие аргументы предлагались, чтобы убедить людей отказаться от старых договоренностей и принять новые. Но о том, как происходила сельскохозяйственная модернизация в XVIII веке, нам известно гораздо больше. Здесь мы можем ясно проследить, как те, кто рассчитывал выиграть от применения избранных ими новых технологий, добивались своего, приводя в свою пользу аргументы от «общего блага».

К середине XVIII века сельское хозяйство в Англии уже сильно изменилось. От крепостничества и большинства других «родимых пятен феодализма» не осталось и следа. Не было больше лордов, способных напрямую командовать местной экономикой, принуждать других работать у себя на полях или молоть зерно только на своих мельницах. Еще в середине XVI века Генрих Восьмой распустил монастыри и распродал их землю. Сельские элиты превратились в поместных дворян, чьи владения составляли по несколько сот акров земли, – и эти помещики все серьезнее задумывались о том, как модернизировать сельское хозяйство и увеличить получаемую прибыль.

Процесс трансформации сельского хозяйства шел несколько столетий; увеличение использования удобрений и совершенствования технологий жатвы за предыдущие 500 лет подняло выход с зерна на гектар с 5 до 45 % прибыли. Начиная с середины XVI века экономические и общественные перемены пошли быстрее. По мере ослабления хватки землевладельцев и монастырей выгода от повышения производительности начала распространяться и на крестьян. Приблизительно с 1600 года мы видим, как реальная оплата труда начинает понемногу расти, крестьяне начинают лучше питаться, и их здоровье немного улучшается.

По мере роста населения росла и потребность в сельскохозяйственной продукции. Повышение урожайности стало вопросом национальной политики. Несомненно, некоторые стороны английской сельской экономики в самом деле нуждались в модернизации. Большая часть земли находилась теперь в частной собственности – ею распоряжались сами владельцы или их арендаторы. Но в некоторых частях Англии значительную долю составляла так называемая «общинная земля», на которую, по обычаю, имели неформальное право члены местной общины: могли выпасать на ней скот, охотиться или собирать топливо для очага. Были среди этой «общинной земли» и открытые, неогороженные земледельческие поля. По мере того, как земля возрастала в цене, помещики все больше стремились «огородить» эти земли, лишив крестьян обычных прав на них. Огораживание означало, что земля с неопределенным статусом, по обычаю доступная для всех местных жителей, превращается в формальную, защищенную законом частную собственность – как правило, продолжение владений местного помещика.

Разного рода огораживания происходили то тут, то там начиная с XV века. Во многих частях страны землевладельцы уговаривали местное население не противиться огораживанию в обмен на денежную или иную компенсацию. Однако в глазах британской элиты второй половины XVIII века сельская Англия срочно требовала модернизации, немыслимой без расширения помещичьих земельных владений. Около трети всей сельскохозяйственной земли все еще оставалось в общественном пользовании – а значит, на взгляд землевладельцев, пропадало зря.

Хотя риторика «модернизаторов» сводилась к повышению производительности и благу для всей страны, предлагаемый ими план модернизации был вовсе не нейтральным. Он означал лишение крестьян доступа к земле и расширение коммерческих сельскохозяйственных площадей. Видение той эпохи сводилось к мысли, что традиционные права безземельных крестьян – это остатки прошлого, которое необходимо модернизировать. И если крестьяне не хотят расстаться со своими привычными правами по-хорошему – что ж, придется их заставить.

В 1773 году парламент принял Закон об огораживании, облегчивший для крупных землевладельцев выгодную им модернизацию. Члены парламента дали этому закону путевку в жизнь, поскольку верили – или хотели верить, – что огораживания послужат интересам всей страны.

В спорах об огораживании особенно ясно звучал голос Артура Янга, успешного фермера и влиятельного автора. В своих ранних трудах Янг подчеркивал важность новых сельскохозяйственных технологий, в том числе удобрений, более научной организации севооборота, усовершенствованных плугов. В крупных землевладениях, писал он, легче внедрять эти нововведения, и там они эффективнее.

Но как быть с тем, что крестьяне сопротивляются огораживаниям? Чтобы понять, как смотрел на это Артур Янг, для начала необходимо заметить контекст, в котором он находился, и обратить внимание на тогдашнее общее видение новых технологий и сельскохозяйственных реформ. Британия оставалась иерархическим обществом. Британская демократия воплощалась в жизнь элитой и в интересах элиты; лишь около 3 % взрослого населения страны имели право голоса. Что же касается не столь привилегированных соотечественников, по большей части элита о них вовсе не думала.

Писания преподобного Томаса Мальтуса дают нам ясное представление о господствующих в то время настроениях и о взгляде на мир, свойственном тогдашним богачам. Мальтус полагал, что гуманнее всего не повышать уровень жизни бедняков, чтобы они, начав бесконтрольно плодиться, не погрузились в еще более горькую нищету. Он писал также:

«Человек, рожденный в мир, уже поделенный согласно правам собственности, если не может получить пропитания от родителей, на которое имеет законное право претендовать, и если общество не нуждается в его труде, – по праву не может притязать даже на крошку хлеба и, в сущности, просто не должен находиться там, где находится. Ему нет места на роскошном пиру природы».

Артур Янг, как и многие его современники из высшего и среднего классов, начинал с похожих заявлений. В 1771 году, почти за 30 лет до публикации рассуждений Мальтуса, он писал:

«Если говорить об интересах торговли и мануфактур, всякий, кто не совсем глуп, сообразит, что низшие классы следует держать в бедности, иначе они перестанут трудиться».

Сочетая скептическое отношение к низшим классам с признанием необходимости модернизации сельского хозяйства, Янг начал публично выступать в защиту дальнейших огораживаний. Он был назначен ключевым советником Министерства сельского хозяйства, на этой должности составлял черновики докладов о состоянии сельского хозяйства Британии и предложений по его улучшению.

Янг сделался «лицом» сельскохозяйственного истеблишмента: к нему прислушивались министры, его цитировали в парламентских дебатах. В 1767 году он выступил как специалист в поддержку огораживаний – и это выступление имело большой успех:

«Общая выгода от огораживаний, полагаю, вполне доказана; вопрос этот столь ясен, что едва ли может вызвать хоть малейшие сомнения у людей разумных и непредубежденных; с этим продолжают спорить лишь те, кто вечно всем недоволен и на кого попросту не стоит обращать внимания».

С точки зрения Янга, вполне приемлемо было отобрать у бедных и необразованных людей их традиционные права и общинные земли ради того, чтобы внедрить новые технологии, увеличить эффективность сельского хозяйства и в конечном счете начать производить больше пищевых продуктов.

Все больше крупных землевладельцев стремились заручиться для своих планов поддержкой общества и одобрением парламента – и Янг стал для них ценным союзником. Он основательно объяснял, почему это необходимо в интересах страны; а если при этом пострадают чьи-то исконные права – что ж поделать, такую цену придется заплатить британскому обществу за путь к прогрессу.

Однако к началу XIX века побочный ущерб от огораживаний стал очевиден всем – по крайней мере, тем, кто не закрывал на него глаза. Тысячи бедняков сделались еще беднее. Мальтуса такой результат вполне устраивал; а вот у Янга, как ни удивительно, оказалось иное мнение.

Артур Янг, хоть и пропитанный предрассудками своего времени, в душе был эмпириком. Он путешествовал по стране, своими глазами наблюдал, к чему привело огораживание, – и эти эмпирические наблюдения все больше расходились с его взглядами.

Еще примечательнее, как именно изменилась позиция Янга по огораживаниям. Он по-прежнему считал, что собирание открытых полей и общинных земель ведет к росту эффективности земледелия. Но теперь он признал, что на кону стоит нечто гораздо большее. То, каким образом была уничтожена общинная собственность, оказало глубокое влияние на то, кто выиграл и кто проиграл от внедрения новых сельскохозяйственных технологий. К 1800 году Янг изменил свою первоначальную позицию на противоположную:

«Что толку говорить простому человеку, что парламент свято хранит право частной собственности, когда отец семейства вынужден продавать корову и землю?»

Теперь он доказывал, что существуют различные пути реорганизации сельского хозяйства; можно собирать земли, не попирая права простых людей и не отнимая у них средства к существованию. Нет необходимости оставлять сельское население ни с чем. Он пошел и дальше – утверждал, что предоставление деревенским беднякам средств к существованию, например коровы или козы, не станет препятствием прогрессу. Напротив, получив помощь, эти люди смогут лучше поддерживать свои семьи, возможно, почувствуют благодарность общине и даже бо́льшую симпатию к существующим порядкам.

Быть может, Янг понял и более тонкую экономическую истину: бедные крестьяне, лишившись всего, становятся для землевладельцев надежным источником дешевой рабочей силы; быть может, это одна из причин, по которой многие землевладельцы так стремятся отнять у них все. И наоборот, защищая базовое имущество крестьян, можно добиться повышения заработной платы в аграрной экономике.

Пока Артур Янг выступал за огораживания, он был известным, уважаемым экспертом, высоко ценимым в английском высшем обществе. Но стоило ему выступить против – все переменилось. Ему больше не позволялось публиковать материалы от имени Министерства сельского хозяйства. Его знатный покровитель в министерстве ясно дал понять: новую позицию Янга в официальных кругах не принимают и никогда не примут.

В истории движения за огораживания, как в капле воды, отражается влияние частных экономических интересов и силы убеждения на то, кто выигрывает и кто проигрывает от технических нововведений. Важнейшую роль в преобразовании сельского хозяйства сыграло видение того, что такое прогресс и как его достичь, присущее британским высшим классам. Как обычно и бывает, это видение было тесно переплетено с эгоистическими интересами: отнять землю у крестьян, не предоставив им никакой или почти никакой компенсации, безусловно, выгодно тому, кто отнимает.

Видение, вовлекающее общие интересы, всегда обладает большой силой, даже когда – особенно когда – предполагает не только победителей, но и проигравших; ведь оно помогает тем, кто проводит реорганизации на своих условиях, убедить всех остальных.

Часто существует много заинтересованных лиц и групп, которые необходимо убедить. Не так-то легко было уговорить бедных крестьян расстаться со своими традиционными правами. Но важнее было изменить мнение образованных городских жителей, особенно принимающих политические решения, например членов парламента. Важную роль в этом процессе сыграла научная оценка необходимости быстрого огораживания, сформулированная Артуром Янгом. Разумеется, землевладельцы знали, чего добивались, и, пока специалист высказывал нужную им позицию, его приветствовали, а когда изменил свое мнение – заткнули ему рот.

То же происходило и с «чисто технологическими» решениями. Каждое такое решение включало в себя множество внутренних «развилок»; и именно от того, какую развилку выбрать, зависело, насколько выиграет элита и сильно ли пострадает крестьянство. Полностью отобрать у бедных крестьян их традиционные права был именно выбор, сознательный и отнюдь не неизбежный. Теперь мы знаем, что он вовсе не был продиктован неудержимым ходом прогресса. Общинные земли и открытые поля могли бы существовать и дольше, не мешая модернизации британского сельского хозяйства. Доступные нам данные показывают даже, что такие формы держания земли в целом вполне совместимы с новыми технологиями и с повышением урожайности.

В XVII столетии фермеры, возделывавшие открытые поля, первыми приняли горох и бобы, в XVIII веке они же стали первыми в выращивании клевера и репы. На огороженных землях чаще встречались дренажные системы; но даже в тех районах, где это имело значение, урожай на искусственно осушенных почвах, по данным 1800 года, повышался всего на 5 %. На пахотных землях с легкими почвами, хорошо осушаемыми естественным путем, а также на земле, используемой для выпаса скота, выход продукции на открытых полях отличался от данных по огороженным полям не более чем на 10 %. Индивидуальная выработка у фермеров, работающих на огороженной земле, также повышалась очень ненамного.

Реформы сельского хозяйства на несколько десятилетий вперед задали тон экономическому развитию Британии и определили его бенефициаров. Те, у кого имелась собственность, процветали, ставя себе на службу все, что можно, вплоть до парламентских актов. Те, у кого ничего не было, молча глотали слезы.

Сквозь эту оптику мы видим, что технологическая модернизация в сельском хозяйстве стала предлогом для ограбления деревенских бедняков. Помогло ли это ограбление увеличить производительность, в чем Британия конца XVIII века и вправду очень нуждалась? По этому вопросу между исследователями нет согласия: одни считают, что урожаи значительно повысились, другие не видят каких-либо благотворных изменений. Но нет сомнения, что увеличилось неравенство, а те, чьи земли оказались огорожены, от перемен только проиграли.

Все это не было неизбежным. Отъем традиционных прав, усиление бедности – все это был сознательный выбор, сделанный и навязанный людям во имя технического прогресса и национальных интересов. И трудно не согласиться с Артуром Янгом: чтобы достичь повышения производительности, вовсе не требовалось ввергать безземельных крестьян в беспросветную нищету.

Изобретение Уитни и его последствия

История огораживаний с кристальной ясностью показывает, что технологические реформы, даже когда провозглашаются во имя прогресса и общего блага, способны серьезно ухудшать жизнь тех, кто и так находится внизу общественной лестницы. Этот феномен встречается регулярно: он присущ как нашему веку цифровых технологий и ИИ, так и прошлому. Но особенно ярко демонстрируют нам разрушительный потенциал новых технологий два примера, относящиеся к разным эпохам, совершенно разному общественному строю и даже разным континентам. В Америке XIX века можно взглянуть на последствия внедрения принципиально новой технологии – хлопкоочистительной машины, или так называемого хлопкового джина.

В экономической истории Америки Илай Уитни, наряду с Томасом Эдисоном, занимает место одного из самых гениальных предпринимателей, посвятивших себя служению прогрессу. В 1793 году Уитни изобрел хлопкоочистительную машину новой системы, быстро и легко отделяющую семена от хлопковых волокон. По его собственной оценке,

«один человек и лошадь теперь смогут делать больше, чем пятьдесят человек на старых машинах».

В ранней американской хлопковой индустрии использовался хлопчатник длинноволокнистой разновидности, плохо росший везде, кроме Восточного побережья. В отличие от него, хлопчатник обыкновенный (или хлопчатник американский) прекрасно себя чувствовал и в других местах. Но его клейкие зеленые семена крепче держались на стеблях, и существующие трепальные машины вычищали их с трудом. Машина Уитни стала прорывом в очистке хлопка – и сильно расширила возможности хлопководства. Теперь хлопок начали выращивать везде, где позволял климат; соответственно увеличилась и потребность в рабском труде по всему «Глубокому Югу», сперва в штатах Южная Каролина и Джорджия, а затем и в Алабаме, Луизиане, Миссисипи, Арканзасе и Техасе. В этих прежде малонаселенных регионах, где европейцы, как и местные жители, до сих пор выращивали только съедобные растения, хлопок стал королем.

Выработка хлопка на Юге повысилась с 1,5 млн фунтов в 1790 году до 36,5 млн фунтов в 1800 и 167,5 млн фунтов в 1820 году. К середине столетия с Юга шло ³/₅ всего американского экспорта – почти весь его объем составлял хлопок. Приблизительно ³/₄ всего мирового хлопка в этот период выращивалось на американском Юге.

Что за разительная перемена! Как фантастически взлетела производительность! Может быть, хоть тут оправдались речи о национальном интересе и общем благе? Может, наконец-то сработал «прицепной вагон»?

Нет, нет и еще раз нет.

Южные землевладельцы, а также многие другие южане, занятые в цепочке обработки и поставок хлопка, в самом деле весьма обогатились; но тем, кто, собственно, работал на полях, стало только хуже. Как и в Средневековье, в условиях принудительного труда увеличение потребности в рабочей силе привело не к повышению платы, а к более жестокому обращению – к тому, что из рабов теперь выдавливали все соки.

Южные плантаторы использовали для повышения урожаев различные инновации, в том числе новые сорта хлопка. Но там, где права человека эфемерны или вовсе не существуют – как в средневековой Европе или на южных плантациях, – новые технологии с легкостью приводят к усилению эксплуатации рабочих.

В 1780 году, сразу после объявления независимости, в США было 558 000 рабов. На 1 января 1808 года, когда работорговля была признана незаконной, в стране находилось около 908 000 порабощенных. После 1808 года импорт рабов из-за рубежа снизился почти до нуля; однако в 1820 году число порабощенных составляло уже 1,5 млн, а в 1850 году – 3,2 млн. Из них 1,8 млн рабов в 1850 году работали на производстве хлопка.

С 1790 по 1820 год на Глубокий Юг были насильственно переправлены 250 000 рабов. В целом после изобретения Уитни на плантации перевезли около 1 млн рабов. Уже в 1790-е годы рабское население Джорджии удвоилось. В четырех «глубинных» округах Южной Каролины доля рабов в населении выросла с 18,4 % в 1790 году до 39,5 % в 1820 году и 61,1 % в 1860 году.

Судья Джонсон из Саванны, штат Джорджия, так восхвалял результаты изобретения Уитни:

«Люди, удрученные бедностью и прозябавшие в бездействии, вдруг обрели и богатство, и респектабельность. Наши долги выплачены, состояния возросли, стоимость земель утроилась».

Под «людьми» судья, разумеется, имел в виду только белых.

Жизнь рабов, занятых на табачных плантациях (основным видом рабского труда в Вирджинии XVIII века было выращивание табака), конечно, тоже была несладкой. Однако насильственное переселение на Глубокий Юг совершалось самым жестоким образом, а условия на хлопковых полях были гораздо хуже прежних. Хлопковые плантации были крупнее табачных, требовали труда «сурового и неустанного». Один из рабов рассказывал о том, как поднимались цены на хлопок – и вместе с ними усиливалось угнетение:

«Когда цена на английском рынке вырастает хоть на полфартинга за фунт, бедные рабы тотчас ощущают это на себе: их сильнее принуждают к работе, по спинам их чаще гуляет кнут».

Все как в средневековой Англии: каким путем пойдет прогресс и кто от него выиграет, зависит в первую очередь от институционального контекста. На Юге США главной «мотивацией» к труду всегда было принуждение. После изобретения хлопкоочистительной машины и широкого распространения хлопковых плантаций насилие над чернокожими и дурное обращение с ними безмерно усилилось. Система рабства, и без того жестокая, становилась все страшнее и страшнее.

Большинство рабов, выращивающих хлопок, были заняты на крупных плантациях, хозяева которых не жалели сил и средств, повышая производительность. Однако улучшение производительности не приносило чернокожим рабочим ничего хорошего: им не начинали ни больше платить, ни лучше с ними обращаться. Хозяева заводили учетные книги, чтобы знать точно, сколько получают от труда рабов, и изыскивали способы выжимать из них все больше и больше. Жестокие наказания, часто напоминающие пытки, и насилие во всех его видах, в том числе сексуальные домогательства и изнасилования, стали на плантациях обычным делом.

Рабство на Юге стало возможно в большой степени потому, что белых на Севере убедили закрыть на него глаза. И ключевую роль здесь сыграло видение прогресса, распространенное в Америке конца XVIII века. Там давно уже были в ходу расистские идеи, основанные на мнении, что существует естественная иерархия рас, в которой белые находятся на самом верху. Но теперь к ним добавились новые, призванные сделать систему плантаций приемлемой для всей страны.

Учение о «позитивном благе» впервые выдвинул Джеймс Генри Хэммонд, конгрессмен, впоследствии ставший губернатором Южной Каролины, а в дальнейшем развивал Джон Кэлхун, вице-президент Соединенных Штатов с 1825 по 1832 год. Их аргументация прямо отвечала тем, кто утверждал, что рабство аморально. Напротив, как заявил в 1836 году Хэммонд в своем выступлении в Палате представителей:

«…[рабство] – не зло. Напротив, полагаю, это величайшее из всех великих благословений, коими одарило наш славный край благое Провидение. Не будь его, наша плодородная земля и плодоносный климат пропадали бы втуне. Но оно есть – и даже за то краткое время, что мы пользуемся его плодами, наш южный край сделался воплощением богатства, дарований, изящных манер».

В следующих его словах звучит недвусмысленная угроза насилием в случае, если правительство США попытается освободить рабов:

«…едва Палата начнет принимать законы по этому вопросу, наше Соединение будет разрушено. Хоть я и почитаю за счастье сидеть в этом зале, но покину его в тот же миг, как будет предпринят первый решительный шаг к подобному законодательству. Я отправлюсь домой и буду призывать к разъединению [sic!], к гражданской войне, если потребуется; если смогу, не только призову, но и сам буду в ней участвовать. Произойдет новая революция, и эта Республика захлебнется в собственной крови».

Дальше следует заявление, что рабы в рабстве счастливы:

«Что же касается [южных рабов] как класса, то скажу смело: более счастливых, довольных жизнью людей не найдется на лице земли! Среди них я родился и вырос; и, насколько могу судить по своему знанию и опыту, должен сказать, что у них есть все основания быть счастливыми. Их не изнуряют работой, хорошо одевают и кормят – намного лучше, чем свободных рабочих в любой стране мира, включая и нашу собственную, за исключением штатов Конфедерации; жизнь их и они сами защищены законом, все их страдания смягчаются добрейшей и внимательнейшей заботой; их семейные и иные привязанности, сколько я знаю об этом, сознательно и деликатнейшим образом поддерживаются».

Речь Хэммонда стала стандартом такого рода риторики. На протяжении следующих десятилетий снова и снова повторялись ее ключевые элементы: рабство – внутреннее дело Юга, посторонним не стоит в это вмешиваться; оно необходимо для процветания белых, особенно в хлопковой промышленности; порабощенные всем довольны и не желают свободы. А если Север будет настаивать на вмешательстве, Юг возьмется за оружие, чтобы защитить свои «устои».

Технологическая жатва скорби

С первого взгляда Америка XIX века имеет крайне мало общего с большевистской Россией. Однако стоит вглядеться поглубже, и мы увидим поразительные параллели.

Хлопковый сектор в США процветал благодаря новым знаниям, таким как усовершенствованные хлопкоочистительные машины и другие инновации, и за счет чернокожих рабов, трудившихся на плантациях. Советская экономика начиная с 1920-х годов стремительно росла; на полях применялась новая сельскохозяйственная техника – тракторы и хлебоуборочные комбайны. Но и этот рост осуществлялся за счет миллионов крестьян-единоличников.

В случае СССР принуждение оправдывалось как средство достижения того, что советское руководство считало идеальным обществом. Этот идеал афористически сформулировал в 1920 году Ленин: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны».

Коммунистические вожди быстро поняли, что им есть чему поучиться у руководства крупных заводов и фабрик, будь то методы «научного менеджмента» Фредерика Тейлора или организация труда на сборочных конвейерах автомобильных заводов Генри Форда. В начале 1930-х годов около 10 000 американских специалистов – инженеров, преподавателей, металлургов, трубомонтажников, шахтеров – приехали в Советский Союз, чтобы помогать в установке и применении новых индустриальных технологий.

Хотя основной целью была строительная промышленность, опыт новой экономической политики в 1920-е годы показал, что привлечение большого количества людей на заводы и фабрики требует относительно масштабных и стабильных поставок зерна. Зерно требовалось не только для того, чтобы накормить растущее городское население, но и как ключевая статья экспорта, необходимого для закупки иностранной индустриальной и аграрной техники.

В начале 1920-х годов Лев Троцкий выступал за принудительную коллективизацию сельского хозяйства в СССР. Ему возражали Николай Бухарин и Иосиф Сталин; они считали, что индустриализацию удастся провести и с сохранением индивидуальных крестьянских хозяйств. После смерти Ленина звезда Троцкого закатилась: сперва он лишился всех постов, затем, в 1929 году, был изгнан из Советского Союза.

В этот момент Сталин резко сменил курс и, отодвинув Бухарина, полным ходом начал коллективизацию. Крестьяне-единоличники, «кулаки», серьезно разбогатевшие в годы НЭПа, были теперь объявлены основной антикоммунистической силой. Кроме того, Сталин очень подозрительно относился к украинцам, многие из которых в годы Гражданской войны поддерживали антикоммунистические восстания.

Сталин считал, что коллективизацию следует совместить с механизацией, и ролевую модель для СССР видел в Соединенных Штатах. Сельское хозяйство США на Среднем Западе, в регионе, по своим почвенным и климатическим условиям схожем с некоторыми частями СССР, как раз переживало широкомасштабную механизацию, и это уже отлично сказалось на производительности. Чтобы покупать на Западе тракторы, комбайны и другое оборудование, Сталину требовался экспорт зерна, и в опыте механизации США он искал для себя образец.

В начале 1930-х годов коллективизация и объединение небольших хозяйств в более крупные совхозы уже шли полным ходом; стремительно росла и механизация советского сельского хозяйства. В 1920-х годах выращивание зерна требовало 20,8 человеко-часов на гектар. К 1937 году эта цифра сократилась до 10,6 человеко-часов прежде всего благодаря использованию тракторов и зерноуборочных комбайнов.

Однако для сельского населения процесс коллективизации стал разрушительным, привел к голоду и массовой гибели скота. Выработка потребляемой продукции (общая выработка минус то, что необходимо для посевов и на корм скоту) с 1928 по 1932 год снизилась на 21 %. Потом наступил некоторый откат, но в целом сельскохозяйственная выработка с 1928 по 1940 год повысилась всего на 10 % – и в основном за счет ирригации в Средней Азии, где благодаря этому расцвело производство хлопка.

Согласно самым осторожным современным оценкам, общая выработка крестьянских хозяйств к концу 1930-х годов, не будь коллективизации, выросла бы на 29–46 % главным образом за счет скотоводства. Но «продажи» зерна – как эвфемистически именовался насильственный отъем зерна в пользу государства – к 1939 году выросли в сравнении с 1928-м на 89 %. Из крестьян выжимали все соки.

Это привело к ужасающим человеческим жертвам. Из приблизительно 150 млн, составлявших население России до коллективизации, за коллективизацией и насильственным отъемом продуктов последовало от 4 до 9 млн «избыточных смертей». Самым страшным годом стал 1933-й, но и в предыдущие годы отмечалось повышение смертности. Возможно, в городах уровень жизни поднялся, и фабричные и заводские рабочие в самом деле питались все лучше и лучше. Но, как и в средневековой Европе, и на Юге США, мы не видим никаких признаков того, что повышение производительности повысило реальные доходы или улучшило жизнь населения, занятого в сельском хозяйстве.

Разумеется, Сталин смотрел на дело не так, как средневековый аббат или плантатор-южанин. Технологический прогресс в Советском Союзе служил не религии или интересам богатых элит, а благу пролетариата – а в чем состояло это благо, лучше всех знала Коммунистическая партия.

В сущности, технологический прогресс здесь встал на службу советской партийной верхушке, которой трудно было бы удержать власть без повышения экономической производительности. Как видим, везде повторяется одно и то же: технология служит власть имущим, будь то феодальная знать средневековой Европы, хозяева плантаций в США или коммунистические лидеры в России, и ее применение «во имя прогресса» оборачивается бесчисленными бедами.

Разумеется, всего этого нельзя было бы достичь без интенсификации принуждения. Миллионы крестьян смирились с жестокой эксплуатацией, потому что альтернативой был расстрел или высылка в Сибирь, где условия были еще тяжелее. Во время сельскохозяйственной коллективизации и после нее в Советском Союзе настало царство террора. Только в 1937–1938 годах около 1 млн человек были расстреляны или погибли в тюрьме. С 1930 по 1956 год в систему трудовых лагерей ГУЛАГ было отправлено около 17–18 млн; и эта цифра не включает в себя ни насильно переселенных, ни невосполнимый ущерб, нанесенный членам семей репрессированных.

Но и здесь власть не сводилась к одному лишь принуждению. Как только Сталин решил проводить коллективизацию, коммунистическая машина пропаганды принялась внедрять эту стратегию, восхваляя ее как прогрессивную и необходимую. Основной аудиторией пропаганды были члены партии: убедить их требовалось, чтобы сохранить авторитет и проводить коллективизацию их руками. Сталин использовал все доступные ему пропагандистские средства; и для внутренней, и для внешней аудитории он изображал коллективизацию как победу:

«Успехи нашей колхозной политики, среди прочего, следует приписать тому, что она основывается на добровольном колхозном движении и принимает во внимание разнообразие условий в различных областях СССР. Колхозы нельзя навязывать силой. Это было бы реакционно и глупо».

История советской коллективизации еще раз показывает, что способы применения новых технологий в сельском хозяйстве не только классово обусловлены, но и являются предметом выбора. Существует множество способов организации сельского хозяйства; при Ленине, во время НЭПа, сами Советы с немалым успехом экспериментировали с моделью единоличного крестьянства.

Но, как и в более ранних примерах, описанных в этой главе, всесильная элита выбрала путь развития сельскохозяйственных технологий исходя из своего видения. А высокую цену за это пришлось платить миллионам простых людей.

Классовый характер модернизации

Мы живем в эпоху, одержимую новыми технологиями и прогрессом, который они несут. Как мы уже видели, одни идеологи воображают, что настал рай земной; другие же обещают, что вот-вот за поворотом нас ждут новые, еще более поразительные достижения – от сказочного изобилия и долголетия до колонизации иных планет.

Технологические перемены сопровождают нас всю нашу историю – как и влиятельные люди, принимающие решения о том, что следует делать и кто этим займется. За прошедшие 12 000 лет сельское хозяйство изменялось не раз, иногда достаточно резко. Бывали времена, когда от повышения производительности выигрывали и простые люди. Только происходило это отнюдь не само собой. Общий выигрыш возникал лишь там, где землевладельческие и религиозные элиты были недостаточно сильны, чтобы навязать всем свое видение и начать изымать весь прибавочный продукт, возникающий благодаря новым технологиям.

Во многих важных эпизодах «сельскохозяйственных революций» от нововведений выигрывала лишь горстка богачей. Такое случалось, когда элиты инициировали стремительные перемены, зачастую «во имя прогресса». Но, как правило, быстрые изменения приносили благо не всем, а лишь тем, кто распространял новые технологии. Остальные получали очень мало – если вообще что-то получали.

Само понимание «общего блага» в разные эпохи тоже различалось. В Средневековье конечной целью было упорядоченное сословное общество. В Англии конца XVIII века требовалось накормить растущее население, не поднимая цены на продукты. В Советском Союзе 1920-х годов лидеры большевиков спорили о том, как лучше всего достичь социализма – или того, что они под этим понимали.

Во все эти периоды рост сельскохозяйственного производства приносил выгоду в первую очередь элите. Те, кто обладал властью – будь то землевладельцы или правительственные чиновники, – решали, какие машины применять и как подойти к посевам, сбору урожая и другим задачам. Несмотря на впечатляющие успехи в производительности, большинство людей ничего от них не выигрывали. Тем, кто работал на полях, сельскохозяйственная модернизация не приносила пользы; напротив, они трудились все дольше, жили все в худших условиях – и могли считать себя счастливчиками, если их благосостояние хотя бы не падало.

Тем, кто верит, что выгода от повышения производительности непременно распространяется на все общество, повышая зарплаты и улучшая условия труда, трудно найти объяснение этим архетипическим историям. Однако все становится намного понятнее, едва мы признаем, что технический прогресс носит классовый характер: он отвечает интересам людей, обладающих властью, и именно их видение определяет его траекторию.

Монокультурное зерновое земледелие, мельницы, монополизированные лордами и аббатами, хлопкоочистительная машина, повлекшая ужесточение рабства, советская коллективизация – все это конкретные технологические решения, в каждом случае принятые в интересах господствующего класса. Нетрудно догадаться, что никаких «прицепных вагонов» они за собой не повлекли: по мере роста производительности власть имущие заставляли рабочую силу трудиться все дольше и напряженнее, поставляя все больше продукции. Эта картина предстает перед нами и по всей средневековой Европе, и на Юге США, и в Советской России. Ситуация с огораживаниями в Британии конца XVIII века была немного иной, но и там проиграли сельские бедняки, на этот раз потому, что лишились своих традиционных прав собирать дрова, охотиться и пасти скот на общественных землях.

О переходе к земледелию, произошедшем в следующие тысячелетия после неолитической революции, нам известно меньше. Но к тому времени, когда полностью сформировалась оседлая земледельческая культура – около 7 000 лет назад, – все выглядит очень похожим на то, что мы наблюдаем и в более поздние времена. В большинстве известных нам древних цивилизаций, основанных на зерновых культурах, большая часть населения жила явно хуже, чем их предки, добывавшие себе пищу охотой и собирательством. А меньшая часть – власть имущие – напротив, благоденствовала.

Ничто из этого не следует считать неизбежным следствием прогресса. Не везде возникали централизованные деспотические государства; и само по себе сельское хозяйство вовсе не требует элиты, отбирающей у земледельцев большую часть излишков с помощью принуждения и религиозной пропаганды. Новые технологии, такие как мельницы, вовсе не обязаны были находиться под монопольным контролем местных элит. Модернизация сельского хозяйства не требовала отбирать землю у бедных крестьян. Почти во всех случаях имелись альтернативы – и некоторые общества делали иной выбор.

Однако, несмотря на эти альтернативные пути, долгая история сельскохозяйственных технологий показывает, что в большинстве случаев – особенно когда удается сочетать принуждение с религиозной пропагандой – побеждают элиты. А значит, стоит тщательно исследовать новые идеи и стараться понять, действительно ли они приведут к прогрессу – особенно если эти идеи очень стараются «продать» нам, основываясь на собственном видении, власть имущие.

Естественно, сельское хозяйство сильно отличается от промышленного производства, а производство физических товаров, в свою очередь, – от цифровых технологий или потенциального будущего искусственного интеллекта. Может быть, это значит, что теперь мы можем оптимистичнее смотреть в будущее? Быть может, технологии нашего времени более инклюзивны? Да и нынешние наделенные властью лица, несомненно, ведут себя гуманнее и ответственнее фараонов, плантаторов-южан или большевиков?

В следующих двух главах мы увидим, что индустриализация в самом деле развивалась по-другому – но вовсе не потому, что паровые двигатели или внедрявшие их люди отличались особенным гуманизмом. Скорее, дело в том, что индустриализация привела множество людей в города, на крупные заводы, собрала их вместе, внушила рабочим новые надежды – и так заложила почву для развития противовесов, которых не было и не могло быть в аграрном обществе.

Первая фаза индустриализации, в сущности, носила еще более классовый характер и порождала еще более резкое неравенство, чем модернизация сельского хозяйства. Лишь более позднее появление на сцене противодействующих сил вызвало резкую смену курса, которая, после множества заминок и остановок, направила некоторые страны по иному пути технического прогресса, способному обеспечить общее процветание.

К несчастью, как мы увидим далее, 40 лет развития цифровых технологий уже серьезно подорвали механизмы распределения благ, сложившиеся ранее в XX веке. А с пришествием искусственного интеллекта наше будущее обретает все больше неприятного сходства с давним земледельческим прошлым.