«Власть в этом узком смысле – это способность говорить, а не слушать. В каком-то смысле это возможность позволить себе не учиться».
«Нами управляют, формируют наше сознание, воспитывают наши вкусы, предлагают нам идеи по большей части люди, о которых мы никогда ничего не слышали».
Направление прогресса – а следовательно, и то, кто от него выиграет и кто проиграет, – зависит от того, какому видению следует общество. Так, именно видение Фердинанда де Лессепса, сдобренное хорошей дозой гордыни, вызвало катастрофу с Панамским каналом. Но чем объяснить, что то или иное видение обретает такую силу? Как Лессепс сумел убедить стольких людей, отбросив все опасения, рискнуть своими деньгами или даже жизнью? Ответ лежит в понятии «общественная власть», а конкретнее – в силе убеждения, позволившей Лессепсу привлечь на свою сторону тысячи мелких инвесторов.
Это огромное доверие людей Лессепс получил благодаря своему социальному статусу, политическим связям и впечатляющему успеху в строительстве Суэцкого канала. Он обладал харизмой, подкрепленной привлекательной историей. Он убедил французское общество и инвесторов, а также людей, занимающих важные политические посты, что постройка канала в Панаме принесет стране как финансовую прибыль, так и иные, более широкие блага. Его видение вызывало доверие отчасти и потому, что, казалось, строилось на заключениях лучших в то время специалистов. Не скрывал Лессепс и того, чьи интересы имеют для него значение: в фокусе его внимания находились приоритеты Франции, ее престиж, а также выгода для европейских инвесторов – и в этом он совершенно сходился с теми, кто его поддерживал.
Коротко говоря, Лессепс обладал силой убеждения. Он прославился своим успехом, к нему прислушивались, он уверенно проталкивал свои взгляды и имел возможность определять повестку дня.
Сила или власть – это способность индивида или группы достигать своих открыто заявленных или подразумеваемых целей. Если двое претендуют на один кусок хлеба, именно сила определяет, кому он достанется. Цель, о которой идет речь, не обязательно материальна. Спор может идти и о том, чье видение будущего одержит верх.
Часто полагают, что власть всегда основана на принуждении. Это не совсем так. Верно, постоянное трение внутри общества и между обществами, находящее себе выход в нападениях и вооруженных столкновениях, сделало насилие вечным и неизбежным спутником истории человечества. Даже в мирные периоды угроза войны и насилия постоянно висит над нашими головами. Не так-то легко претендовать на кусок хлеба – или выражать свое мнение, – когда к тебе врываются орды захватчиков.
Но современное общество намного чаще прибегает к силе убеждения. Не многие президенты, полководцы или вожди так сильны, что могут заставить солдат идти в бой. Еще меньше политических лидеров способны просто взять и объявить, что решили изменить какой-нибудь закон. Лидерам подчиняются, потому что на их стороне общественные институты, нормы, взгляды, приписывающие им особое положение и влияние. Люди следуют за ними, убежденные, что так надо.
«Стреляйте в своего императора, если осмелитесь!»
В первое десятилетие после Великой французской революции 1789 года во Франции сформировался ряд республиканских политических институтов. Однако хаос и беспорядок продолжались, не прекращались также заговоры и казни. В Наполеоне Бонапарте, пришедшем к власти в 1799 году, видели человека, который сохранит ключевые принципы революции – равенство перед законом, приверженность науке, отмену привилегий аристократов – и при этом принесет стабильность.
В 1804 году, после серии военных побед, Наполеон короновался как император. С этих пор, оставаясь верным сыном революции (с чем, впрочем, соглашались не все), он стал верховным правителем, чью абсолютную политическую власть поддерживал его неоспоримый авторитет во французском обществе. Сотни тысяч французских солдат, как мобилизованных, так и добровольцев, шли за Наполеоном через всю Европу, в Италию, а затем и в глубь России. Дело не в том, что у него была какая-то особенная экономическая власть. И точно не просто в том, что он был императором или что у французской армии под его командованием имелась впечатляющая артиллерия.
Сила убеждения, которой обладал Наполеон, нигде не проявилась так ярко, как во время его последнего возвращения во Францию. После череды поражений он был низложен и отправлен в изгнание на остров Эльба в Средиземном море. В начале 1815 года он бежал с острова и с горсткой верных ему солдат высадился на южном побережье Франции. Оттуда он направился в Гренобль, но близ города дорогу ему преградил Пятый линейный полк. В этот момент у Наполеона не было ни официальной политической власти, ни денег, ни серьезной возможности кого-то к чему-то принудить.
Но оставалось личное притяжение. Наполеон спешился и двинулся к солдатам, присланным его арестовать. Подойдя к ним на расстояние ружейного выстрела, он сказал громко и твердо:
«Солдаты Пятого полка, стреляйте в своего императора, если осмелитесь! Или вы не признаете во мне императора? Разве не я водил вас в бой?»
И солдаты бросились к нему с криками: «Vive l’Empereur!» [«Да здравствует император!» (фр.) – прим. пер.]. Согласно позднейшей оценке самого Наполеона, «до Гренобля я был авантюристом – в Гренобль вошел как властелин». Через два месяца во главе армии из 280 000 солдат Наполеон снова давал отпор своим европейским врагам.
Огромную военную и политическую власть Наполеон приобрел благодаря способности убеждать. И за последние 200 лет ценность и значимость силы убеждения только повысились – об этом свидетельствует история финансового сектора в США во время кризиса 2008 года.
Не только политическая и военная власть, но и власть экономическая держится на способности убеждать других. В наше время это заметно повсюду, особенно в США. Небольшая группка людей сказочно богата, и это богатство обеспечивает им высокий статус и значительный вес в политических и общественных вопросах. Одно из самых заметных средоточий экономической силы в Соединенных Штатах – Уолл-стрит, крупнейшие банки и контролирующие их банкиры.
Откуда исходит власть Уолл-стрит? Ясный ответ на это дают события мирового финансового кризиса 2007–2008 годов.
Исторически банковская индустрия в США была расколота: имелось множество мелких фирм и всего несколько серьезных игроков федерального масштаба. После волны дерегуляции в 1970-е годы несколько крупнейших банков, таких как Citygroup, начали расширяться, объединяться с другими и образовывать конгломераты, подмявшие под себя почти все виды финансовых транзакций. Согласно и публичному, и частному дискурсу того времени, чем компания больше, тем эффективнее; исходя из этого принципа считалось, что чем крупнее банк, тем лучше и дешевле он сможет обслуживать клиентов.
Свою роль сыграло здесь и международное соперничество. Европейская экономика унифицировалась, расположенные там финансовые компании становились крупнее и постепенно захватывали международный рынок. Руководители крупных банков США доказывали, что и им необходимо позволить свободно действовать за пределами страны, чтобы получать те же выгоды от глобализации и масштабов операций. В этом им удалось убедить и журналистов, и министров финансов, и тех, кто возглавлял международные регулирующие органы.
Накануне мирового финансового кризиса 2008 года некоторые из этих банков решились на серьезный риск, исходя из убеждения, что цены на недвижимость дальше будут только расти. Благодаря рискованным вложениям и огромным займам, порождавшим высокую сравнительно с вложенным капиталом прибыль, им удавалось зарабатывать огромные деньги и щедро вознаграждать своих менеджеров и трейдеров – но только пока все шло на лад. Еще одним важным источником прибыли в этой области стали сложные финансовые транзакции – так называемые деривативы. Торговля ценными бумагами, купля-продажа иностранной валюты, другие операции безмерно раздули прибыль в тучные годы. В первой половине 2000-х годов на банковскую индустрию приходилось более 40 % общего корпоративного дохода США. Но скоро стало ослепительно ясно: та же структура финансовых операций, что увеличивает прибыли, безмерно увеличит и потери в случае, если цены на недвижимость и на другие активы рухнут.
Финансовые министерства и органы финансового надзора по обе стороны Атлантики рекомендовали защищать банки и банкиров от финансовых потерь даже там, где банковский менеджмент был серьезно вовлечен в сомнительную, возможно, даже незаконную деятельность – например, в обман заемщиков или введение рынка и регуляторов в заблуждение касательно рисков. По утверждению высших чиновников Министерства юстиции США, против ответственных лиц в этих случаях было трудно возбуждать уголовные дела. Попросту говоря, эти банки оказались «слишком крупными рыбами – таких в тюрьму не посадишь». И этот фактический иммунитет против уголовного преследования, а затем и доступ к беспрецедентному уровню финансовой поддержки вовсе не был обусловлен способностью банковского менеджмента применять силу.
Банки оказались слишком крупными рыбами не только для того, чтобы отправить их в тюрьму, но и чтобы дать им утонуть. Государство предоставило им щедрую помощь, поскольку в ходе кризиса банки и другие крупные финансовые корпорации сумели убедить политиков: что хорошо для фирм и их топ-менеджмента – хорошо и для экономики. После падения Lehman Brothers в сентябре 2008 года основной аргумент звучал так: новые банкротства ведущих финансовых фирм превратятся в системную проблему и обрушат всю экономику. Следовательно, критически важно защитить от краха большие банки и другие крупные финансовые фирмы – их акционеров, кредиторов, менеджеров и трейдеров, – сделав для них все что можно и не выдвигая им никаких условий.
Это требование было воплощено в жизнь, поскольку звучало убедительно. А убедительным оно казалось, потому что для политиков прозвучало не как просьба проявить снисхождение к проштрафившимся банкирам, а как разумное предложение в интересах экономики страны. Почти все, чьи голоса здесь что-то значили, включая финансовых журналистов и ученых, приняли эту точку зрения и начали выступать в ее пользу. И годы спустя после этого решения те, кто его принял, похвалялись тем, как, протянув руку помощи крупным банкам, спасли Америку и всю мировую экономику.
Быть может, сила убеждения выглядит чем-то эфемерным. Политическая власть исходит от политических институтов (правил, согласно которым принимаются новые законы и определяется, кто будет обладать исполнительной властью) и от способности различных индивидов и групп формировать эффективные политические коалиции. Экономическая – от контроля над экономическими ресурсами и того, что вам позволено с ними делать. Способность к принуждению основана на возможности применять насилие. Но откуда берется сила убеждения?
Спасение крупных банков, их менеджмента и их кредиторов проясняет для нас два источника силы убеждения – власть идей и способность определять повестку дня.
Некоторые идеи, особенно в удачном контексте и красочно изложенные, обладают большой способностью убеждать. Идеи распространяются и приобретают влияние, если способны к самовоспроизведению – иначе говоря, убеждают множество людей, которые начинают распространять и пропагандировать их дальше. Сильная идея – это идея, которую повторяют снова и снова.
Принимают ли идею, повторяют ли, начинает ли она распространяться – зависит от многих факторов, отчасти институциональных, отчасти связанных со статусом тех, кто пропагандирует идею, и их социальными связями, отчасти с личными качествами пропагандирующих, например с харизмой. При прочих равных идея легче распространяется, если она проста, подкреплена симпатичной историей и несет в себе долю истины. Очень помогает также, если на ее стороне выступают люди с высоким социальным статусом, например те, кто уже продемонстрировал способность руководить и кого поддерживают уважаемые лидеры мнений – так, как поддерживали Наполеона герои Французской революции, а банкиров с Уолл-стрит – почтенные, увешанные регалиями финансисты и юристы.
Идеи очень помогли банкирам убедить в своей правоте и правительство, и регулирующие органы. Создатели финансовых конгломератов продвигали мысль, что вся современная экономика держится на бесперебойной работе нескольких крупных финансовых фирм при минимальной регуляции со стороны правительства. Идея «чем больше денег в одном месте, тем лучше» казалась разумной еще и потому, что финансовая индустрия с ее роскошными зарплатами и «сладкой жизнью», воспеваемой в газетах и в кино, выглядела воплощением успеха и экономического процветания страны в целом.
О престиже банкиров и зависти, которую вызывал их образ жизни, можно судить по тому, какой прием получил бестселлер 1989 года «Покер лжецов: откровения с Уолл-стрит», написанный Майклом Льюисом и посвященный торговле ценными бумагами. Льюис написал книгу, основываясь на собственном опыте, и в ней постарался максимально обличить и разоблачить практики, ценности, отношение к жизни, присущие миру финансовой олигархии. По словам Льюиса, он надеялся, что его книга убедит людей не присоединяться к финансовым фирмам. Но к тому времени, когда она вышла, обаяние Уолл-стрит настолько возросло, что честолюбивых студентов, читавших эту книгу, совершенно не смущала описанная в ней культура безжалостности и бездушия. Наоборот, Льюису писали и спрашивали советов, как устроиться на работу в крупный банк! По его собственной оценке, задуманное разоблачение Уолл-стрит обернулось рекламой.
Откуда берутся привлекательные идеи? Что определяет, найдутся ли у отдельного человека или группы людей харизма и ресурсы для продвижения своих идей? Разумно будет заметить, что какая-то часть этого процесса всегда случайна. Безусловно, важны таланты и способности – но также верно, что именно общество и его правила оказывают серьезнейшее влияние на то, кому достанется высокий социальный статус, у кого обнаружится харизма, кто сможет развить свои способности и таланты.
Во многих обществах меньшинства, женщины, те, кто не обладает экономической и политической властью, не только лишены возможности доносить свои идеи до всех – им не позволяют даже выработать какие-либо собственные идеи. Крайний, но красноречивый пример: в Британской Вест-Индии в эпоху плантационной экономики запрещалось учить рабов читать. На протяжении большей части истории женщинам давали образование в намного более ограниченном объеме, чем мужчинам, и ведущие позиции в науке или в бизнесе были для женщин по большей части закрыты.
Даже харизма зависит от институтов и социальных условий. Это не просто врожденное свойство – оно зависит от уверенности в себе и от социальных связей. Например, возвращаясь к власти крупных банков: их сила убеждения основывалась не только на идеях и нарративах. Топ-менеджмент и члены советов директоров крупных банков принадлежали к социальным кругам, члены которых обладали огромной экономической властью, и готовы были подхватывать и пропагандировать их идеи. Мысль «чем больше денег в одном месте, тем лучше» повторяли и законодатели, и экономисты, готовые подкрепить ее своими теориями и представить доказательства.
Ни творческие способности, ни харизма, ни усердие еще не гарантируют, что какой-нибудь ученый или предприниматель сумеет выдвинуть идею, которая изменит мир. Какие идеи покажутся нам привлекательными, и не сочтем ли мы их беспочвенными фантазиями, которые безопаснее оставить в стороне, – определяется существующими взглядами и мировоззрением влиятельных людей и организаций. Если вам удалось найти удачную идею, удачно ее сформулировать и высказать в удачное время – считайте, что вам крупно повезло.
Размышляя о том, как пробивают себе путь различные идеи, социологи иногда используют метафору рынка. В этой аналогии что-то есть: идеи в самом деле конкурируют друг с другом за внимание и принятие, и те из них, что ближе к истине, обладают естественным преимуществом. В наши дни почти никто не верит, что Солнце вращается вокруг Земли, хотя когда-то эта идея казалась неоспоримой, а в христианстве и в исламе более тысячи лет составляла часть вероучения.
Гелиоцентрический взгляд на мир, помещающий в центр Солнечной системы Солнце, впервые был высказан еще в III веке до н. э., однако затем вытеснен геоцентрическими теориями Аристотеля и Птолемея. Аристотель в Европе до начала Нового времени считался величайшим авторитетом по всем научным вопросам, а труды Птолемея усовершенствовали его теорию и придали ей практическую ценность, например для составления астрономических карт.
Более верные идеи могут со временем пробить себе дорогу, особенно если подкреплены строгой научной методологией. Очень помогает и способность делать предсказания, которые можно проверить. Но порой это занимает немало времени. Около 1000 года н. э. систему Птолемея начали критиковать мусульманские ученые, однако они не отказались от мысли, что Земля находится в центре мира. Гелиоцентризм в его современной форме начал развивать в начале XVI века Николай Коперник; в начале XVII века его значительно продвинул вперед Иоганн Кеплер и вскоре после этого Галилео Галилей. Но потребовалось несколько десятилетий, чтобы эти идеи и выводы из них распространились хотя бы в научных кругах Европы. «Принципы» Ньютона, построенные на расширенном применении идей Кеплера и Галилея, были опубликованы в 1687 году. И только в 1822 году католическая церковь наконец согласилась признать, что Земля вращается вокруг Солнца.
И все же «рынок идей» – несовершенная метафора для темы нашей книги: выбора в сфере технологий. Для многих слово «рынок» означает нечто вроде спортивного поля, на котором различные идеи состязаются друг с другом, полагаясь лишь на свои достоинства. Чаще всего это не так.
Как подчеркивает эволюционный биолог Ричард Докинз, дурные, но прилипчивые идеи иногда добиваются сказочного успеха: вспомним конспирологические теории или повальные увлечения разными «чудодейственными средствами». Кроме того, и на идеи воздействует принцип «богатый становится еще богаче»: как мы уже упоминали, чем чаще идею повторяют, чем громче она звучит из разных источников, тем более кажется разумной и убедительной.
Еще больше проблем для метафоры «рынка идей» создает то, что валидность идеи в глазах общества зависит от уже существующего в нем распределения власти. Люди, обладающие властью, используют для пропаганды своих идей не только личное обаяние и социальные связи. Многое зависит от того, подхватывают ли их голос существующие организации и институты, хватает ли им могущества, чтобы просто отметать возражения. У вас могут быть идеи о том, как лучше развивать ту или иную технологию, или обоснованные опасения насчет ее непредвиденных последствий. Но если у вас нет социальных возможностей донести свое мнение до других и социального статуса, необходимого, чтобы вас услышали, – ваша идея далеко не продвинется. И здесь мы переходим ко второму измерению силы убеждения – способности определять повестку дня.
Те, кто задает вопросы, расставляет приоритеты, определяет, какие решения допустимы, а какие нет, обладают огромным влиянием на публичную дискуссию и способностью убеждать других. Человечество обладает впечатляющей способностью пользоваться коллективным знанием – именно это делает технологии столь важными для общества. Но и наш мозг, и наша способность размышлять имеют ограничения. Мы мыслим довольно грубыми категориями и порой делаем ложные обобщения. Принимая решения, зачастую полагаемся на простые эвристические правила или попросту на «метод научного тыка». У нас мириады предрассудков – в том числе «тоннельное зрение» (склонность выбирать из массы свидетельств те, что подтверждают уже имеющиеся у нас мнения) или убеждение, что редкие события могут происходить чаще, чем это случается на самом деле.
Особенно важно для нашей темы то, что, когда речь заходит о сложном выборе, мы склонны выбирать всего из нескольких вариантов. Это естественно: невозможно рассмотреть все теоретически допустимые решения и с равным вниманием прислушаться ко всем чужим мнениям. И без того наш мозг потребляет 20 % энергии организма; сделаться в процессе эволюции еще более мощным и точным орудием ему, наверное, было бы сложно. Даже если нам предстоит выбрать, какие крекеры с сыром взять на ужин, равное внимание ко всем возможностям потребовало бы от нас рассмотреть более миллиона вариантов (более 1 000 × 1 000, поскольку существует более 1 000 разновидностей крекеров и столько же сортов сыра). Как правило, исследовать столько возможностей нам просто не требуется: у нашего мозга есть способы «срезать путь», отлаженные эвристические процедуры, позволяющие быстро принимать вполне разумные решения.
Один из самых мощных эвристических механизмов – обучение. Мы наблюдаем за другими и делаем как они. Этот социальный аспект разума неописуемо для нас полезен, когда речь идет о строительстве коллективного знания: благодаря ему мы учимся у других и быстро принимаем решения. Но он же открывает дорогу различным слабостям и уязвимостям, которыми ловко пользуются сильные мира сего. Не всегда мы учимся у других тому, что для нас полезно, – иногда «подхватываем» то, что другие стараются нам внушить в своих целях.
Мы склонны слушать тех и учиться у тех, кто занимает в обществе выдающееся положение. И это вполне естественно, ведь невозможно прислушиваться к советам и присматриваться к опыту тысяч людей одновременно. Разумное эвристическое решение – сосредоточиться на тех, кто уже доказал, что что-то знает.
Но кого считать компетентным? Очевидные кандидаты – те, кто добился успеха в какой-либо конкретной задаче. Однако часто мы не присматриваемся к тому, кто в каких задачах успешен. Разумная эвристика предлагает уделять больше внимания тем, кто пользуется престижем. И в самом деле, мы почти инстинктивно верим, что идеи и рекомендации людей, обладающим высоким статусом, более заслуживают внимания.
Готовность следовать за социальным статусом и престижем и подражать успешным индивидам столь прочно укоренена в нашей психике, что порой кажется врожденной. Ее можно заметить уже в подражательном поведении трехлетних детей.
Психологи давно изучают то, как дети имитируют (порой даже с перехлестом) поведение взрослых. В одном эксперименте взрослый показывал, как достать игрушку из пластмассовой коробки с двумя крышками, сверху и спереди. Сперва экспериментатор отпирал верхнюю крышку, затем переднюю – и доставал игрушку спереди. Первый шаг был совершенно не нужен. Однако, когда детей попросили выполнить эту задачу самостоятельно, все послушно воспроизвели ненужный первый шаг. Может быть, они просто не поняли, что это не нужно? Нет, дело совсем не в этом. В конце эксперимента их об этом спросили – и оказалось, все понимают, что открывать верхнюю крышку было «глупо и не нужно». И все же они сделали это вслед за взрослым. Почему?
Ответ, по-видимому, связан с социальным статусом. Взрослый знает, что делать; у него есть статус, подтверждаемый его положением. Поэтому дети повторяют то, что делает он, а свои сомнения держат при себе. Если так поступает взрослый – значит, у него есть причина, пусть это и выглядит ненужным и глупым. Дети постарше оказываются даже более склонны к такому подражанию, поскольку лучше считывают социальные сигналы, лучше разбираются в социальных отношениях – а значит, статус и роль «эксперта» имеют для них еще большее значение.
Шимпанзе в схожих экспериментах пропускали первый шаг и сразу открывали переднюю дверцу. Дело не в том, что шимпанзе умнее; скорее, они менее людей склонны уважать (предполагаемый) человеческий опыт, прислушиваться к нему и подражать.
Еще один изобретательный эксперимент проливает больше света на этот тип поведения. Исследователи показывали дошкольникам видеоролики, на которых разные люди использовали один и тот же предмет одним или другим способом. При просмотре роликов присутствовали «наблюдатели» (сами исследователи или их помощники), которые тоже смотрели на экран – и к одним роликам демонстрировали явно больший интерес, чем к другим. Оказалось, что дошкольники склонны уделять больше внимания тем роликам, которыми больше интересовались «наблюдатели». В дальнейшем, когда дошкольникам предлагали повторить то, что они видели на экране, – как правило, они выбирали тот образ действий, который вызывал больше интереса у «наблюдателей».
Дошкольники не просто учились, подражая действиям на видео, – они следовали за другими учащимися; авторы эксперимента проинтерпретировали это как «статусный сигнал», восприятие взрослых наблюдателей как обладающих высоким статусом и, следовательно, более знающих. По-видимому, мы на инстинктивном уровне перенимаем взгляды и методы тех, кого считаем успешными. А еще более красноречиво, что успешными мы считаем тех, кому подчиняются и подражают, – снова все сводится к социальному статусу!
Уважение к социальному статусу и подражание тем, кто успешен, имеет очевидные эволюционные корни: скорее всего, перед нами люди, которые процветают, поскольку делают правильный выбор. Но очевидна и слабая сторона этой закономерности. Склонность уделять больше внимания людям с высоким социальным статусом порождает мощную обратную связь: те, у кого имеются другие источники общественной власти, приобретают высокий статус, мы начинаем к ним прислушиваться – и так, помимо прочих составляющих власти, они приобретают силу убеждения.
Иными словами, мы так хорошо умеем подражать, что нам трудно не впитывать информацию, содержащуюся в чужих идеях и видении, особенно в тех, что предлагают нам люди влиятельные и облеченные властью. Эксперименты подтверждают и это заключение – и показывают, что, даже когда людям предлагают неверную информацию, специально маркированную как ненадежная, им приходится прилагать усилия, чтобы не воспринимать ее всерьез. То же самое обнаружили исследователи, проведя эксперимент с коробкой с двумя крышками: дети соглашались, что верхнюю крышку открывать не нужно, но на деле все равно повторяли за взрослым. Схожий феномен можно наблюдать на новостных сайтах, где публикуются фейковые новости. Многие участники дискуссий не могут отвергнуть информацию, даже если она помечена как недостоверная; то, что они видят, все равно влияет на их восприятие.
Именно этот инстинкт эксплуатирует определение повестки: если вы задаете повестку – значит, обладаете статусом, и значит, к вам стоит прислушаться.
В преддверии мирового финансового кризиса 2007–2008 годов топ-менеджеры, руководившие крупными мировыми банками, имели много возможностей определять повестку дня. В американской культуре, придающей огромное значение материальному богатству, они воспринимались как чрезвычайно успешные люди. По мере роста рисков и рентабельности продаж в индустрии финансовые воротилы становились все богаче – и это повышало их престиж.
Но когда дела пошли худо, эти фирмы столкнулись с такими убытками, что неминуемо должны были потерпеть банкротство. Тогда-то они и разыграли карту «слишком крупные рыбы, чтобы утонуть». Высокопоставленные политики, уже убежденные, что крупный капитал с большой долей заемных средств – благо для финансовой системы, теперь позволили себя убедить в том, что, если позволить этим гигантским корпорациям обрушиться, это повлечет за собой обрушение всей экономики.
Вилли Саттон, знаменитый грабитель банков из эпохи Великой депрессии 1930-х годов, на вопрос одного журналиста, почему он грабит банки, ответил: «А кого же еще грабить? Деньги-то в банках лежат!» И в наше время финансовые титаны обладают огромной силой убеждения просто потому, что в их банках деньги лежат.
Мы предполагаем, что руководители крупных банков – специалисты в своем деле, поскольку контролируют важный сектор экономики, а СМИ и политики восхваляют их как талантливых людей, получающих достойную награду за свои особые знания и умения. Такой статус и вытекающая из него сила убеждения привели к тому, что десяток банкиров начали определять финансовую политику США. Они предложили правительству выбрать из двух опций: помочь акционерам, кредиторам и менеджерам банков на их условиях – или позволить им потерпеть крах.
Повестка, сформированная таким образом, исключала из рассмотрения более реалистичные решения – например, сохранить банки как учреждения, предоставив им финансовую поддержку, однако не позволять менеджменту и держателям акций извлечь из этого выгоду. Исключалась и возможность увольнения или уголовного преследования банкиров, которые нарушали закон, например обманывали клиентов и тем внесли свой вклад в обвал рынка. Игнорировала эта повестка и естественные действия по поддержке владельцев недвижимости, пострадавших от того, что их активы обесценились, – в силу преобладающего взгляда, что их банкротство не несет системных рисков и что банкам невыгодно, чтобы заемщики снижали платежи за ипотеку.
Исключена была даже возможность временно приостановить выплаты щедрых премий трейдерам и топ-менеджерам тех самых организаций, которые спровоцировали кризис и теперь получали помощь от государства. Так, осенью 2008 года страховую компанию AIG спасло государственное финансовое вливание размером в 180 миллиардов долларов; однако почти полмиллиарда долларов ей позволили выплатить в качестве премий, в том числе и тем людям, которые довели компанию до края гибели. Посреди кризиса, самого тяжелого со времен Великой депрессии 1930-х годов, девять финансовых фирм – получатели самых крупных государственных подачек – выплатили пяти тысячам своих служащих премии размером более 1 млн долларов на человека, по их заявлениям, для того, чтобы «не потерять талантливых сотрудников».
Широкие социальные связи банкиров с Уолл-стрит помогли им протолкнуть свою повестку, дав возможность повлиять на множество людей. Сыграла свою роль и «карусель» между финансовым сектором и государственным бюрократическим аппаратом. Когда о том, чтобы взглянуть на дело определенным образом, просят вас друзья и бывшие коллеги – скорее всего, вы к ним прислушаетесь.
Разумеется, определение повестки тесно сплетено с идеями. Если у вас есть привлекательная идея, вам с большей вероятностью удастся определять повестку, а чем успешнее вы определяете повестку, тем мощнее и привлекательнее звучат ваши идеи. Восхваление крупного капитала обрело такую силу именно потому, что банкиры – и те, кто был с ними согласен, – получили возможность формулировать нарратив, задавать вопросы и интерпретировать факты.
Махинации на Уолл-стрит накануне и в ходе финансового кризиса 2007–2008 годов могут создать впечатление, что возможность определять повестку важна, поскольку позволяет отдельным людям или группам лиц в любых обстоятельствах спасать свою шкуру и извлекать выгоду из любой ситуации. Бесспорно, идеи регулярно используются для поддержки экономических или политических интересов тех, кто их пропагандирует. Но влияние повестки выходит далеко за пределы чьих-то эгоистических выгод. В сущности, напрямую это не работает: если вы начнете призывать людей к чему-то откровенно вам выгодному, они поймут, что вы просто хотите их использовать, и отвергнут ваше предложение. Для того чтобы идея имела успех, необходимо артикулировать более широкий взгляд на вещи, выходящий за пределы ваших интересов, – или хотя бы сделать вид, что в первую очередь вас волнует не личное, а общественное благо.
Есть и другая причина, по которой влиятельные идеи обычно не бывают откровенно эгоистичными. Вы будете намного лучше защищать свою идею, если сами страстно в нее поверите; а это более вероятно, если вы сумеете себя убедить, что не дурите людей, а действуете во имя прогресса. Успех идей Уолл-стрит особенно ярко проявился в том, что их горячими сторонниками стали чиновники, политики, журналисты – люди, чья непосредственная материальная заинтересованность была гораздо меньше, чем у банкиров.
Однако эта динамика предполагает, что идеи могут и расходиться с интересами. Вы выдвигаете набор идей, в которые верите, – и дальше уже они начинают определять, как вы смотрите на факты и как оцениваете различные возможности. Может случиться так, что идеи начнут руководить вами уже независимо от ваших интересов. Страстно пропагандируемые взгляды порой становятся настолько влиятельны и заразительны, что как будто начинают жить собственной жизнью.
Не экономические интересы Фердинанда де Лессепса заставили его проталкивать определенную конструкцию Панамского канала – канала на уровне моря, требующего огромного объема труда и суровых условий для рабочих. И его почти магическая вера в «гениев», готовых прийти на помощь и найти решение для любой технической проблемы, не имела ничего общего с эгоистическими расчетами. Лессепс был искренне убежден, что именно так следует использовать доступные научные знания и технологии на общее благо, – и сумел убедить в этом других, поскольку в прошлом добился огромного успеха и теперь многие во Франции к нему прислушивались.
Схожим образом во время мирового финансового кризиса победили не просто интересы руководителей крупных банков, хотя и они внакладе не остались. Победило видение, в которое сами эти видные банкиры верили целиком и полностью (разве оно не принесло им сказочное богатство?). Как заявил в 2009 году глава инвестиционного банка Goldman-Sachs Ллойд Бланкфейн, он и его коллеги следуют «Божьему промыслу». Именно это сочетание прошлых успехов и нарратива о великом труде на общее благо заворожило и журналистов, и политиков, и широкую публику. Всякого, кто сомневался в таком подходе, встречали праведным негодованием.
Итак, мы объяснили, как распространяются и завоевывают успех идеи; показали и роль определения повестки, от которого зависит, как пойдут дебаты и кто будет играть в них ведущую роль.
Кто же эти люди? Мы уже знаем ответ: те, кто занимает высокое положение в обществе. Кто обладает общественной властью, тот и имеет больше возможностей определять повестку – таким образом, перед нами замкнутый круг, который легко становится порочным: чем больше у вас власти, чем выше ваш статус, тем проще вам определять повестку – а определяя повестку, вы повышаете свой статус и получаете еще больше власти.
Однако чрезвычайно важны и правила игры: они могут расширить или ограничить неравенство в силе убеждения.
Последствия Гражданской войны в США иллюстрируют центральную роль возможности определять повестку, прямо связанной с тем, представители каких групп допускаются к дискуссии. Множество аболиционистов на Севере не сомневались, что война преобразит экономическую, социальную и политическую жизнь Юга к лучшему. Накануне войны один из ведущих аболиционистов Сэмюэль Гридли Хау высказался так:
«Мы вступили в борьбу, которую нельзя заканчивать, пока власть рабства не будет полностью сломлена и освобождение рабов не станет реальностью».
«Декларация об эмансипации», принятая в канун нового 1863 года, открыла новую страницу в истории Америки. Вскоре, в конце 1865 года, за ней последовала Тринадцатая поправка к Конституции США, отменяющая рабство. Четырнадцатая поправка, ратифицированная в 1868 году, даровала всем ранее порабощенным людям гражданство и равную защиту закона. Ясно было, что таких перемен нельзя добиться росчерком пера – и для того, чтобы воплотить новые законы в жизнь, на Юг были отправлены войска. В 1870 году за этими поправками последовала Пятнадцатая, утверждающая за чернокожими американцами возможность участвовать в выборах. Отказ человеку в праве голосовать на основе «расы, цвета кожи или прежнего рабского состояния» теперь стал преступлением.
На первый взгляд – идеальные распоряжения, обеспечивающие равные права для всех, в том числе в политической сфере. На Юге началась эпоха Реконструкции, во время которой чернокожие американцы получили значительные экономические и политические бонусы. Им больше не требовалось гнуть спину за гроши на плантациях, они могли беспрепятственно открыть свое дело, им больше не запрещали посылать детей в школу. Черным американцам предоставили шанс добиться экономической независимости и принять участие в политической жизни. До Гражданской войны почти во всех южных штатах обучать рабов было запрещено, и в 1860 году более 90 % взрослого чернокожего населения региона оставались неграмотными. После 1865 года изменилось и это.
Чернокожие американцы откликнулись на такое расширение возможностей: к 1870 году они скопили и потратили более миллиона долларов на образование. Чернокожие фермеры хотели иметь собственную землю, самостоятельно решать, что сажать и как жить. Как в городах, так и в сельской местности чернокожие желали лучших условий труда и повышения заработной платы – и начали организовывать забастовки и подписывать коллективные петиции, в которых требовали поднять себе зарплату и улучшить условия труда. Даже в сельской местности рынок труда для чернокожих начал преображаться: объединяясь и настаивая на своем, рабочим удавалось договориться с нанимателями о приемлемых условиях контракта и достойной оплате.
Такое улучшение экономических условий сопровождалось политической репрезентацией. С 1869 по 1891 год в каждой сессии Генеральной Ассамблеи штата Вирджиния участвовал как минимум один чернокожий депутат. В законодательном собрании Северной Каролины принимали участие 52 чернокожих, Южной Каролины – 47. А вот еще более красноречивые факты: в США впервые появились два чернокожих сенатора (оба из Миссисипи) и 15 чернокожих членов палаты представителей (избранных в Южной Каролине, Северной Каролине, Луизиане, Миссисипи, Джорджии и Алабаме).
И что же? Все это ни к чему не привело. Уже во второй половине 1870-х годов политические и экономические права чернокожих американцев начали стремительно сокращаться. Говоря словами историка Вэнна Вудворда, «распространение на Юге радикального расизма было вызвано не столько тем, что усилились расисты, сколько тем, что ослабели их противники». В самом деле, оппозиция «ослабела» после спорных выборов 1876 года, приведших к «компромиссу Хейеса – Тильдена», который привел республиканца Рутерфорда Хейеса в Белый Дом, но при условии, что он положит конец Реконструкции и выведет с Юга федеральные войска.
Вскоре после этого Реконструкция сменилась новой фазой, так называемым Освобождением: под этим названием имелось в виду, что лидеры белых южан «освободят» Юг от господства федералов и эмансипации чернокожих. И в самом деле, этой белой элите удалось повернуть вспять стрелки часов; на долгие годы Юг стал тем, что У. Э. Б. Дюбуа, один из влиятельнейших чернокожих интеллектуалов начала XX века, точно охарактеризовал как «вооруженный лагерь, созданный, чтобы запугивать черных».
Этот «вооруженный лагерь», разумеется, применял против чернокожих на Юге и грубую силу: суды Линча и другие внесудебные расправы, использование для репрессий местных судов. Но эта власть принуждения дополнялась и поддерживалась идеями, в правоте которых южным расистам удалось убедить всю остальную страну: вполне нормально систематически притеснять, дискриминировать и репрессировать чернокожих. Благодаря силе убеждения белые южане добились того, что все остальные американцы спокойно смотрели на сегрегацию и систематическую дискриминацию чернокожих согласно так называемым «законам Джима Кроу».
Почему же все пошло наперекосяк? Очевидно, на этот вопрос есть много ответов. Но самые важные из них связаны с недостатком общественной власти и способности определять повестку для пропаганды идей полного экономического и общественного равенства.
Прежде всего, чернокожим американцам помешало то, что им так и не предоставили возможности экономического процветания. В марте 1864 года ведущий аболиционист того времени конгрессмен Джордж Вашингтон Джулиан, предлагая провести на Юге земельную реформу, отмечал:
«Что толку в акте Конгресса, отменившем рабство, или в поправке к Конституции, запрещающей его на веки вечные, когда прежний сельскохозяйственный базис аристократической власти остается неприкосновенным? Там, где землей владеет лишь один из трехсот или пятисот, свобода всегда останется изгнанницей».
К сожалению, эта прежняя сельскохозяйственная основа власти аристократов-южан так и осталась нетронутой.
Президент Линкольн понимал, что для освобождения чернокожих американцев критически важно обеспечить им доступ к экономическим ресурсам, поэтому поддержал решение генерала Уильяма Шермана раздать освобожденным «по сотне акров и мула». Но после убийства Линкольна его преемник Эндрю Джонсон, относившийся к рабству куда благосклоннее, отменил распоряжения Шермана, и освобожденные так и не получили ресурсов, необходимых для маломальской экономической независимости. Даже в разгар Реконструкции чернокожие оставались зависимы от экономических решений, принимаемых белой элитой. Хуже того: осталась в неприкосновенности система плантаций, доселе державшаяся на рабском труде. Многие плантаторы сохранили свои огромные земельные владения; работали на них по-прежнему чернокожие – за нищенскую плату и зачастую принудительно.
Не меньшую роль в неудаче Реконструкции сыграло то, что чернокожие не получили настоящего политического представительства. Во власть они так и не попали. Даже когда в Вашингтоне заседали чернокожие сенаторы, их не допускали к подлинной власти – в важные комитеты Конгресса или в задние комнаты, где обсуждались дела и принимались решения. В результате они не могли ни влиять на повестку дня, ни побеждать в ключевых дебатах. Да и в любом случае, федеральное представительство чернокожих закончилось вместе с Реконструкцией, когда начался откат.
Чернокожие сражались и умирали в Гражданской войне, страдали от последствий рабства и «законов Джима Кроу». Тем не менее, поскольку ключевые решения, определяющие их жизнь и политическое будущее, находились в чужих руках, то, что они получили, легко было отобрать – что и происходило в результате смены коалиций и политических расчетов, например когда стал президентом Эндрю Джонсон или после компромисса Хейеса – Тильдена.
Чернокожие знали, чего хотят и как этого достичь, – это они продемонстрировали на ранних стадиях Реконструкции. Однако, поскольку у них не было эффективного политического представительства и возможности влиять на повестку дня, нарратив страны определялся без них. И когда в федеральных коридорах власти менялись приоритеты, у чернокожих не было способа противостоять тем разрушительным последствиям, что несли эти перемены для их будущего.
Ближе к концу XIX века, когда США начали империалистическую экспансию на Филиппинах, Пуэрто-Рико, Кубе и в Панаме, по всей стране начало распространяться расистское мышление. Знаменитый вердикт 1896 года «Верховный суд против Фергюсона» гласил, что «законодательство бессильно истребить расовые инстинкты», и утверждал конституционность «раздельных, но равных» практик, установленных на Юге «законами Джима Кроу». Но это была лишь верхушка куда более уродливого айсберга. В октябре 1901 года редакторы «Атлантик Мансли» (издания, поддерживавшего равные права) так подвели итоги общей перемены настроения, охватившей жителей Севера:
«Какие бы блага ни принесло нам в будущем присвоение зарубежных территорий, уже сейчас можно судить о том, сколь пагубно его влияние на равные права в самих Соединенных Штатах. Оно усилило врагов негритянского прогресса и далее, чем когда-либо раньше, отодвинуло достижение подлинного равенства в политических привилегиях. Если более сильная и умная раса свободна навязывать свою волю „тупым и грубым дикарям“ на другой стороне земного шара, почему бы не делать то же самое в Южной Каролине и Миссисипи?»
В этом же номере журнала мы встречаем статью одного из самых влиятельных историков того времени Уильяма Э. Даннинга. Даннинг был северянином, родился в Нью-Джерси, получил образование в Колумбийском университете, там же всю жизнь и преподавал. Однако как сам он, так и многие его ученики относились к Реконструкции очень критически, доказывая, что она позволила «мешочникам» (приезжим с Севера) при помощи и поддержке «лодырей» (южан, поддержавших северян) захватить контроль над голосами освобожденных рабов. Так называемая школа Даннинга в первой половине XX века стала основным источником расхожих представлений об отечественной истории как на Севере, так и на Юге; она влияла на изображение истории США в печати и в кино, в том числе в фильме Дэвида У. Гриффита 1915 года «Рождение нации». Это кинополотно, в котором оправдывались расизм и насилие Ку-клукс-клана, а чернокожие изображались очень нелестно, стало одним из влиятельнейших фильмов в истории и оказало глубокое влияние на социальные и политические взгляды американцев.
Как защитить себя от подобного расизма, если большинство не желает прислушиваться к твоим взглядам? А большинство не станет слушать, пока у тебя не появится возможность определять повестку дня.
Мы не сможем понять, почему Реконструкция не помогла чернокожим, не признав роль экономической и политической власти и лежащих в ее основе экономических и политических институций.
Именно экономические и политические институции определяют, у кого больше возможностей убеждать других. Правила политической системы определяют, кто представлен в органах власти, кто имеет политическую власть – и, следовательно, кто участвует в принятии решений. Если вы король или президент, во многих политических системах вы имеете самое широкое влияние на повестку дня – иногда даже можете прямо ее диктовать. Аналогичным образом и экономические институции влияют на то, у кого имеются ресурсы и экономические связи, позволяющие мобилизовать людей в свою поддержку, а также, при необходимости, подкупать политиков и журналистов.
Сила убеждения возрастает, когда вы предлагаете привлекательную идею. Однако, как мы только что увидели, и это отчасти зависит от институций. Например, если вы богаты или обладаете политической властью, это дает вам высокий социальный статус, отчего все ваши идеи начинают выглядеть привлекательнее.
Социальный статус даруют социальные нормы и институты. Что важнее: финансовый успех или добрые дела? Кто вызывает больше уважения: наследник большого состояния или тот, кто сколотил состояние сам? Быть может, мы особенно прислушиваемся к тем, кто говорит с богами и вещает от их имени? Считаем ли, что банкиров следует почитать и возводить на пьедестал – или видеть в них обычных бизнесменов, как было в США в 1950-е годы?
Социальный статус подкрепляет и усиливает неравенство в распределении власти: чем выше ваш статус, тем удобнее его использовать, чтобы добиваться экономического преимущества, политического веса и влияния, а в некоторых обществах даже и доступа к военной силе.
Институции и идеи развиваются рука об руку, поддерживая друг друга. В наше время многие по всему миру восхваляют демократию, поскольку эта форма правления широко распространена и считается полезной для общества; и действительно, известные нам данные подтверждают, что демократия ведет к росту экономики и к более справедливому распределению возможностей. Но если доверие к демократическим институтам рухнет, за ним вскоре последуют и сами демократии. Исследования показывают, что, когда демократия обеспечивает экономический рост, стабильность и широкий набор социальных услуг, поддержка демократии значительно возрастает. Люди ждут от демократии хороших результатов; она процветает, когда их обеспечивает. Но если демократия не отвечает ожиданиям, ее привлекательность резко падает.
Влияние политических институтов на идеи проявляется еще сильнее. Естественное преимущество имеют идеи, лучше подкрепленные научными данными или фактами. Однако «состязание идей» происходит не в стерильных условиях, и часто выигрывают те, кому удается монополизировать повестку дня или – что еще пагубнее – заглушить вполне обоснованные контраргументы. Политическая и экономическая власть здесь имеют большое значение: именно они определяют, кто сможет высказаться и быть услышанным, кто будет определять повестку дня, кто будет допущен к принятию решений. Но если вы начинаете участвовать в высокостатусных мероприятиях, ваша сила убеждения растет, и это означает, что со временем вы сможете хотя бы отчасти влиять на распределение политической и экономической власти.
Важна и история: если уж вы попали в круг, где обсуждаются важные вопросы и оказывается влияние на повестку дня, с большой вероятностью там и останетесь. Но тем не менее, как показывают последствия Гражданской войны в США, любое соглашение можно изменить и отменить, особенно в критические моменты, когда сдвигается баланс сил и новое мышление и новые возможности вдруг начинают казаться вполне приемлемыми и даже неизбежными.
Наше прошлое не определяет будущее, ведь у людей есть свобода воли: мы можем делать социальный, экономический, политический выбор, разрывающий порочный круг. И сила убеждения – не приговор: мы вполне способны сами решать, чьи мнения ценить, к кому прислушиваться и кому доверять определение повестки дня.
Итак, мы склонны соглашаться с теми, кто обладает властью. Но, может быть, есть хотя бы надежда, что их видение будет достаточно инклюзивным и открытым, особенно учитывая, что свои замыслы они часто объясняют и оправдывают общим благом? Быть может, они способны действовать ответственно – и нам не придется страдать от последствий чьего-то эгоцентричного видения, которое его носитель начнет внедрять в жизнь, не считаясь с тем, чего это будет стоить окружающим? Увы, похоже, это лишь мечты. Еще в 1887 году лорд Эктон, британский историк и политик, произнес свое знаменитое изречение:
«Власть вообще склонна развращать, а абсолютная власть развращает полностью. Великие люди – почти всегда люди дурные, даже когда используют не власть, а влияние; тем более верно это, когда к влиянию прибавляется настоящая власть. Нет хуже ереси, чем воображать, что должность освящает того, кто ее занимает».
Это было сказано в споре с архиепископом Кентерберийским о королях и папах. В самом деле, нет недостатка в примерах правителей, как древних, так и современных, которых абсолютная власть доводила до абсолютных злодеяний.
Но этот афоризм точно так же применим и к силе убеждения, в том числе и к способности убеждать самого себя. Попросту говоря, власть имущие нередко убеждают себя, что только их идеи (а зачастую и интересы) имеют значение, и находят способ оправдаться перед собой в том, что пренебрегают остальными. Такой образ мысли мы узнаем и в том, как Лессепс оправдывал принудительный труд рабочих в Египте, и в том, как отмахивался от сообщений о малярии и желтой лихорадке, тысячами косящих людей в Панаме.
Возможно, лучше всего засвидетельствовал это искажение восприятия социальный психолог Дейчер Келтнер. В ходе экспериментов, длившихся последние два десятилетия, Келтнер и его помощники собрали огромный массив данных, показывающих, что чем больше власти обретает человек, тем более он склонен действовать эгоистично и игнорировать последствия своих действий для других.
В серии исследований Келтнер и его коллеги наблюдали за поведением на дороге водителей дорогих и дешевых автомобилей. Обнаружилось, что владельцы дорогих машин более чем в 30 % случаев пересекают перекрестки, не дожидаясь своей очереди и не давая проехать другим автомобилистам. Напротив, владельцы недорогих машин поступают так лишь в 5 % случаев. Еще резче становится контраст, когда заходит речь о пешеходах, переходящих улицу по нерегулируемому пешеходному переходу (в этом случае пешеходами становились сами исследователи – они переходили улицу перед приближающимися машинами). Водители самых дорогих авто отказываются пропускать пешеходов более чем в 45 % случаев; водители дешевых машин пропускают почти всегда.
В лабораторных экспериментах Келтнер и его команда также установили, что индивиды с бо́льшим состоянием и более высоким социальным статусом более склонны мошенничать или притязать на то, на что не имеют права. Кроме того, богатые люди чаще сообщают о своей алчности. И такая самооценка подтверждается практикой: в экспериментах, где можно проследить, не жульничают ли участники или не совершают ли иных неэтичных поступков, богатые жульничают чаще.
А вот что еще поразительнее: исследователи выяснили, что в лабораторных условиях подопытного можно спровоцировать на жульничество, просто побудив его ощутить себя человеком с высоким статусом – например, предложив сравнить себя с людьми, у которых меньше денег.
Почему же сильные мира сего ведут себя так бесцеремонно и неэтично? Исследование Келтнера предполагает, что ответ может быть связан с самоубеждением – с постепенным искажением представлений о том, что приемлемо, что неприемлемо и что служит общему благу. Богатые и знаменитые убеждают себя: они просто берут то, что по праву им принадлежит, быть алчным не так уж плохо – и так далее. Как говорил в фильме 1987 года «Уолл-стрит» циничный банкир Гордон Гекко, «жадность – это хорошо!» Любопытно еще одно наблюдение Келтнера и его коллег: небогатых людей можно подтолкнуть к поведению, характерному для богатых, если предложить им утверждения, в которых алчность оценивается позитивно.
Ранее мы говорили о том, что сила убеждения является в современном мире основным источником общественной власти. Но эта сила подчиняет и нас самих. Кто без труда убеждает других, тому ничего не стоит убедить и самого себя, что он во всем прав, и с облегчением забыть о желаниях, нуждах и страданиях ближних.
Власть оказывает влияние на все стороны нашей жизни. Но особенно серьезна ее роль в выборе направления прогресса. Сколько бы ни говорили об общем благе, новые технологии не приносят выгоду автоматически всем и каждому. Обычно больше всего от них выигрывают те, кто их пропагандировал и внедрял.
Мы определили «видение» как представление о том, каким образом превратить знание в новые технологии, призванные разрешить какой-либо конкретный набор проблем. А «технология» здесь, как и в главах первой и второй, означает нечто большее, чем просто применение научного знания к производству новой продукции или к новым методам производства. Как именно применять паровые двигатели, какой тип канала выбрать – это технологический выбор. Как и вопрос о том, как организовать сельское хозяйство и кого принудить работать на земле. Как видим, технологический выбор определяет собой почти все стороны экономики и жизни общества в целом.
Что верно для общественной власти в целом, становится особенно верно, когда мы обращаемся к технологическому видению. Легко пренебречь интересами других, когда перед глазами у тебя увлекательная перспектива победы над природой. От тех, кто с тобой не согласен, как и от тех, кто пострадает от твоих действий, можно просто отмахнуться. В лучшем случае бросить на бегу что-нибудь вроде: «Очень жаль, но это было неизбежно…» Проблемы многократно увеличиваются, когда видение окрашено гордыней. Теперь те, кто встает у тебя на пути или предлагает альтернативные методы, не просто заблуждаются – они жалкие ничтожества или, возможно, открытые враги. Почему бы их просто не уничтожить? Видение оправдывает все.
Разумеется, это не означает, что эгоизм и гордыня неизбежны. Но означает – и на это стоит обратить самое пристальное внимание, – что ответственное поведение не возникает автоматически, и не стоит ждать его «по умолчанию». Вспомним замечание лорда Эктона: нельзя полагаться на социальную ответственность тех, кто обладает значительной властью. Еще менее стоит доверять тем, кто захвачен своим видением и живет мечтами о прекрасном будущем. И уж совсем наивно ждать ответственности от тех, кто обладает большой силой убеждения: как всякая власть, она развращает и делает человека равнодушным к нуждам и скорбям ближних.
Нам необходимо изменить будущее, создав противовес господствующему сейчас видению и прежде всего позаботившись о том, чтобы в общественном пространстве звучали разные голоса, интересы, точки зрения. Выстроив новые институции, доступ к которым будет открыт более широкому кругу людей, проложив пути для различных идей и мнений, мы сможем взломать монополию узкой группки людей на определение повестки дня – привилегию, которую они ни за что не отдадут по доброй воле.
Помимо этого, речь идет о социальных нормах – о том, что общество считает приемлемым, что отказывается обсуждать, с чем считает нужным бороться. Речь о давлении, которое обычные люди могут оказывать на элиты и идеологов, и об их готовности иметь собственное мнение, а не попадаться в ловушку господствующего видения.
Кроме того, нам необходимо найти способы укрощать и останавливать эгоизм и гордыню власть имущих – и это также вопрос норм и институтов. Гордыня блекнет и вянет, встречая сопротивление. Она смущается и потупляет взор, когда слышит основательные контраргументы, от которых нельзя просто отмахнуться. И (будем надеяться) исчезает как призрак, если назвать ее по имени и высмеять.
Гарантированного пути к достижению этих целей у нас нет, однако ясно, что ключевую роль здесь могут сыграть демократические политические институты. Споры о плюсах и минусах демократии восходят по меньшей мере к Платону и Аристотелю; стоит заметить, что оба мыслителя не слишком симпатизировали этой политической системе, опасаясь, что многоголосье легко превращается в какофонию. Но, несмотря как на эти страхи, так и на постоянные опасения по поводу устойчивости демократии в современной популярной прессе, имеющиеся данные ясно показывают, что демократия способствует экономическому росту, расширению и распространению государственных услуг, снижению неравенства в образовании, здравоохранении и наличии возможностей. Например, исследования показывают, что страны, перешедшие к демократии, в первые 20 лет после демократизации увеличивают ВВП на душу населения на 20–30 %; часто это сопровождается повышением инвестиций в образование и здравоохранение.
Почему демократии справляются с жизнью лучше, чем диктатуры или монархии? Неудивительно, что единого ответа мы не найдем. Некоторые диктатуры попросту плохо управляются; большинство недемократических режимов склонно заводить «фаворитов», зачастую предоставлять им монополии, разрешать экспроприацию ресурсов в пользу элиты. Демократия же, как правило, не только разрушает олигархию, но и сдерживает аппетиты правителей и мешает нарушать закон. Демократия порождает больше возможностей для людей скромного достатка и создает более равное распределение власти. Часто ей удается успешно разрешать внутренние споры и конфликты мирными средствами. (Да, в последнее время демократические институты в США и значительной части остального мира показывают себя не с лучшей стороны; к вопросу, почему так происходит, мы вернемся в главе десятой.)
Есть и еще одна причина успеха демократии: возможно, в многоголосье – ее главная сила. Когда нет условий для господства одной-единственной точки зрения, более вероятно, что из множества противоборствующих голосов сложится баланс сил, который не даст власть имущим навязать свое эгоцентрическое видение всем остальным.
Это преимущество демократии связано с идеей, которую высказал более 200 лет назад французский философ маркиз де Кондорсе. Он выдвинул аргумент в пользу демократии, который сам назвал «теоремой присяжных». Согласно его теореме, суд присяжных – например, состоящий из двенадцати человек с разными точками зрения, – примет хорошее решение с большей вероятностью, чем один-единственный человек. Каждый высказывает свою позицию, излагает свои соображения и предубеждения, которые от вопроса к вопросу могут меняться. Если назначить одного из них главным, сказать: «Решать будет он», этот человек вполне может принять плохие решения. Но, если собрать в одной комнате нескольких человек с разными мнениями и если конечное решение должно вобрать в себя все их точки зрения, с немалой вероятностью это приведет к хорошим решениям. Хорошо организованная демократия работает так же, как суд со множеством присяжных.
Наш аргумент в пользу демократии близок к этому, но звучит немного иначе. Возможно, преимущество демократии не просто в том, что она пытается вывести «среднее арифметическое» из разных мнений, но в том, что позволяет разным мнениям взаимодействовать и уравновешивать друг друга. Сила демократии – в том, что она дает возможность выбирать из нескольких точек зрения и обсуждать разногласия, которые при этом часто возникают. Отсюда важнейшее следствие, о котором мы уже говорили в главе первой: разнообразие – не просто «симпатичная черта», но нечто совершенно необходимое, чтобы сдерживать гордыню элит. Именно в разнообразии – сама суть силы демократии.
Этот аргумент почти диаметрально противоположен взгляду, общепринятому в политических элитах многих западных демократий, основанному на идее «делегирования власти технократам». Согласно этой точке зрения, в последние десятилетия получающей все больше поддержки, важные политические решения – например, касающиеся финансовой политики, налогообложения, кредитной помощи, смягчения изменений климата или регуляции ИИ, – должны принимать специалисты-технократы. Широкой публике лучше не вдаваться в детали сложных вопросов, в которых она, мол, все равно не разбирается.
Однако именно такой технократический подход привел к политике, которая сначала поощряла «волков с Уолл-стрит», а затем – во время финансового кризиса 2008 года – предложила им фактическую амнистию и спасение от банкротства на невероятно щедрых условиях. Весьма красноречиво, что большинство ключевых решений до, во время и после кризиса принимались за закрытыми дверями. На этом примере мы видим, что приверженцев технократического подхода к демократии легко заманить в ловушку специфического видения, например поклонения крупному капиталу, на которое «купилось» большинство политиков в начале 2000-х годов.
По нашей оценке, подлинное преимущество демократии – в значительной мере именно в том, что она позволяет избежать тирании узкого видения. Чтобы этот механизм работал, мы должны приветствовать и поощрять демократическое многоголосье. И обычные люди, которых оттесняет от принятия решений технократический консенсус, кажется, это понимают. В опросах поддержка демократии идет бок о бок с неприязнью к всезнающим «экспертам»; те, кто верит в демократию, не хотят уступать свои голоса в политике экспертам и их приоритетам.
Сами эксперты часто клеймят такое многоголосье, заявляя, что «человек с улицы» не может внести ничего ценного в обсуждение сложных технических проблем. Но мы выступаем не за то, чтобы граждане из всех слоев общества обсуждали законы термодинамики или выбирали голосованием наилучший алгоритм распознавания речи. Мы говорим о том, что технологический выбор – то, как мы используем алгоритмы, финансовые продукты, законы физики, – как правило, влечет за собой определенные социальные и экономические последствия; и в обсуждении этих последствий – того, считаем ли мы их желательными или хотя бы приемлемыми, – право голоса должно быть у каждого.
Когда компания решает разработать систему распознавания лиц, способную отслеживать лица в толпе, – например, чтобы успешнее продавать им продукцию или чтобы мгновенно вычислять участвующих в протестах, – на вопрос о том, как должно работать это программное обеспечение, лучше всего ответят разработчики. Но именно общество в целом должно иметь возможность высказаться, нужно ли вообще разрабатывать и применять такую технику. Прислушиваться к различным голосам необходимо для того, чтобы яснее представлять все последствия, ведь по поводу желательных или нежелательных последствий прекрасно могут высказываться и не-эксперты.
Подведем итоги: демократия – важнейший элемент того, что мы рассматриваем как институциональные основания инклюзивного видения. Отчасти это связано с тем, что демократия, как правило, обеспечивает более равное распределение власти и лучшие законы. Но не менее важно и создание контекста, в котором обыкновенные люди хорошо информированы и политически активны, в котором как принятые нормы, так и социальное давление требуют рассматривать различные мнения и точки зрения, предупреждают монополизацию повестки дня и помогают сохранять равновесие в обществе, культивируя противодействующие силы.
Часто случается, что многие не поспевают за ходом прогресса – если только направление, в котором движется прогресс, не учитывает интересов всего общества. Поскольку именно направлением прогресса определяется, кто от него выиграет, а кто проиграет, за направление часто идет борьба, и побеждает в ней тот, у кого больше власти.
Мы уже показали в этой главе, что в современном обществе важнейшую роль в таких решениях играет не столько экономическая, политическая или военная власть, сколько сила убеждения. Власть Лессепса строилась не на пушках и не на танках. Он не был особенно богат, не занимал важных государственных постов. Но с силой убеждения у Лессепса все было лучше некуда!
Убеждение особенно важно, когда заходит речь о технологическом выборе; как правило, побеждают и воплощаются в жизнь технологические видения тех, кто способен убедить других.
Мы рассмотрели также, откуда берется сила убеждения. Разумеется, важны и качество идей, и личная харизма. Но силу убеждения определяют и более системные характеристики. Те, кто способен определять повестку дня, – как правило, люди с высоким статусом, имеющие доступ в коридоры власти, – скорее всего, будут особенно убедительны. И социальный статус, и доступ в высокие кабинеты определяется социальными нормами и институциями; они решают, найдется ли место для разнообразных голосов и интересов за столом, где принимаются важные решения.
Наш подход подчеркивает, что такое многоголосье критически важно, поскольку это самый надежный путь создать систему противовесов, которая поможет удержать в узде эгоистичные и чересчур самоуверенные видения. Все это общие соображения, но в контексте обсуждения новых технологий они становятся особенно важны.
Далее мы видели, как сила убеждения порождает мощную динамику самоподкрепления: чем чаще люди к вам прислушиваются, тем более повышается ваш статус, тем более вы успешны экономически и политически. А это значит, что у вас все больше возможностей продвигать свои идеи, увеличивать свою силу убеждения, подкреплять ее политическими и экономическими ресурсами.
Такая обратная связь особенно важна, когда речь идет о технологическом выборе. Технологический ландшафт определяет не только то, кто процветает, а кто плетется позади; он оказывает решающее влияние на то, кто обладает властью. Те, кого новые технологии обогащают, чей престиж повышается, а голос становится громче, обретают больше власти. Сам технологический выбор, в свою очередь, определяется доминирующим видением и с большой вероятностью подкрепляет власть и статус тех, чье видение его определило.
Эта динамика самоподкрепления своего рода порочный круг. Те, кто изучает историю и политэкономию, давно уже заметили эту динамику, исследовали пути, с помощью которых она увеличивает политическое влияние богачей, и показали, как дополнительная политическая власть помогает им становиться еще богаче. То же верно и для той олигархии нового видения, которая доминирует в мире современных технологий в наши дни и пытается кроить по своему усмотрению наше будущее.
Возможно, вы подумаете: что ж, пусть лучше над нами властвует сила убеждения, чем сила репрессий. Во многих смыслах это верно. Но сила убеждения в современном контексте может быть столь же пагубна в двух отношениях. Для начала те, кто обладает силой убеждения, нередко убеждают себя не обращать внимания на тех, кто страдает из-за их выбора, и вообще на сопутствующий ущерб. (Ведь они на правильной стороне истории и действуют ради общего блага!) Кроме того, слабые стороны выбора, сделанного в результате убеждения, далеко не так заметны, как в выборе, совершаемом по принуждению, поэтому их легче не заметить и, скорее всего, сложнее будет исправить.
Перед нами ловушка видения. Когда видение стало господствующим, трудно стряхнуть его оковы, ведь люди склонны ему верить. А если видение выходит из-под контроля, поощряет чрезмерную самоуверенность и закрывает всем глаза на возможные трагические последствия – все становится еще хуже.
Люди, далекие от технологического сектора и не вхожие в современные коридоры власти, чувствуют, что с ними обходятся несправедливо – и это понятно; на самом же деле они далеко не беспомощны. Мы не обречены снова и снова попадаться в капкан чужого видения. Мы можем поддерживать альтернативные нарративы, создавать более инклюзивные институции, усиливать другие источники власти, ослабляющие эту ловушку.
Мир технологий чрезвычайно разнообразен и гибок; в нем нет недостатка в убедительных нарративах, поддерживающих альтернативные пути прогресса. Там, где идет речь о технологиях, всегда существует много путей, каждый со своими последствиями; если мы цепляемся за какую-то одну идею или узкое видение, обычно это не потому, что других возможностей просто нет. Скорее, причина в том, что это узкое видение навязывают нам власть имущие, те, кто определяет повестку дня. Первый шаг к тому, чтобы исправить эту ситуацию, – изменить нарратив: проанализировать господствующее видение, разбить его на элементы, показать последствия, уделить время и внимание альтернативным путям развития технологий.
Мы можем работать и над созданием демократических институтов, участвующих в формировании повестки. Там, где к обсуждению допущены разные группы, где сокращается экономическое неравенство и, следовательно, сглаживаются различия в социальном статусе, где разнообразие и инклюзивность увековечены в законах и правилах, – там узкой группке людей становится сложнее навязать свое видение будущего всем остальным.
В самом деле, в дальнейших главах мы увидим, что институциональное и социальное давление по крайней мере иногда меняло господствующее видение и направляло движение прогресса по иному, более инклюзивному пути. То, что мы предлагаем, уже делалось в истории – значит, это можно сделать еще раз.
Но, прежде чем обратиться к применению этих идей в современном контексте, в следующих трех главах мы обсудим сложную и не всегда благотворную роль технологических изменений – сперва в доиндустриальном земледелии, затем на ранних стадиях индустриализации. В обоих случаях мы увидим, что изобретения и новые технологии внедрялись во имя общего блага, – однако, движимые узким видением, зачастую приносили большинству населения не пользу, а вред. Лишь там, где развивалась мощная система противодействующих сил, направление прогресса менялось, неся процветание всему обществу.