Вернемся к шань-шуй, чтобы исследовать соответствие между интеллектуальным созерцанием (или интуицией в целом) и сегодняшними рамками искусственного интеллекта. Какова роль шань-шуй в эпоху искусственного воображения, когда машины претендуют на все более значительное место в области творчества? Мы не можем просто отбросить гипотезу о том, что однажды машины смогут перенять стиль Дун Юаня, Ван Вэя, Ма Юаня и Шитао в такой степени, что работы машины и художника станут неразличимы. Или, возможно, с наступлением технологической сингулярности они обретут «интеллектуальный интеллект». Мы не можем исключить такую возможность развития интеллекта у машин именно потому, что в будущем эпистемологические прорывы в научных исследованиях, вероятно, неизбежны.

В контексте искусства и техники цифровизация и ее практически безграничные возможности заставляют нас задаться вопросом об отношении между эстетическим мышлением и другими видами мышления: религиозным, философским, научным и техническим. Без политической и философской составляющей эстетическое мышление обеспечивает лишь «добавленную стоимость» для консюмеризма и легко подчиняется логике замещения машинами. Оно ведет к обеднению чувственности и разума, сводя все к «опыту», которого совершенно недостаточно для понимания роли искусства.

Но эта карикатура на разум и интуицию все еще остается неисторичной и асоциальной. Именно по этой причине я предприму вторую попытку исследовать шань-шуй – на этот раз более конкретную, чем моя попытка, касавшаяся сюань чжи ю сюань (玄之又玄) в главе 2. Чтобы мыслить более конкретно в смысле Симондона и Гегеля (для Симондона конкретность – это движение технических объектов в направлении большей автономии, а для Гегеля – движение от непосредственности и случайности к объективности и необходимости) я поставлю вопрос о том, как обратиться к открытости интеллекта, не становясь жертвой Schwärmerei техно-позитивизма.