1

О любви: она притягательна, священна, страшна, смешна, жалка и омерзительна.

2

Притягательна, заманчива – это общеизвестно и не требует доказательств.

Священна – т. е. выше меня, важнее и значительнее всего, даже собственной жизни, – неизвестно почему. Это переживает всякий влюбленный, он испытывает восторг и восхищение, он готов к самопожертвованию. Такое отношение к любви подтверждает государство – оказывая ей уважение, религия – освящая ее, искусство – прославляя и увековечивая ее.

Страшна – т. е. порождает безотчетный испуг, робость. Не это ли в юности замедляет достижение цели, когда никаких внешних препятствий нет? «Заклинаю вас, девицы иерусалимские, – говорится в “Песни Песней”. – Не будите и не возбуждайте любовь, пока она не придет!»[51] И дальше как о величественной и ужасной стихийной силе: «Положи меня, как печать, к сердцу твоему, как печать на мышцу твою; потому что сильна, как смерть, любовь; свирепа, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные, она – пламень Господень». Соседство любви с раздиранием, болью, гибелью индивидуальной жизни видим мы в природе. Современный нам писатель говорит: «Самое страшное в мире – женские ноги»[52].

Смешна: всякий влюбленный в большей или меньшей степени забавен; и неудержимо смешно извне, нелепо и комично телесное сочетание, венец любви, соль бесчисленных анекдотов.

Жалка: такой представляется она не заинтересованному в ней наблюдателю, – бесплодная трата сил, запутанный путь, требующий стольких жертв, в ней кроется какой-то обман. «Всякое животное после совокупления печально», – заметил Аристотель. И человек ощущает после этого внезапную паузу жизни, странное безразличие к тому, что его волновало, смутное разочарование.

Омерзительна. Такой она предстает узнающему о ней впервые, вызывает в нем чувство унижения и отвращения, обиды на природу, устроившей все так безобразно. Ничто не подвергается такому опозориванию, как любовь: аскеты ненавидели и презирали ее. Слова, связанные с ней, стали оскорбительной, наихудшей руганью. Ее иероглиф – бубновый туз, прибитый к воротам побежденного города.

3

Такова чувственная любовь, приводящая к телесному сочетанию. Она подобна водоплавающей птице на берегу. Или рыбе с выкатившимися глазами и лопнувшим пузырем. Потому что в ней есть некоторая чудовищность.

4

Сводя сказанное воедино: любовь есть нечто непристойное, неприличное. Это действительно ее сердцевина, ибо чем острее ощущается это, тем сильнее и все то противоречивое, что уже было перечислено.

5

Чему и кому не приличествует, не соответствует любовь? Она не приличествует высшему животному более, чем низшему; человеку более, чем животному; современному человеку более, чем древнему; интеллигентному более, чем неинтеллигентному. Ее неприличие, таким образом, усиливается по мере развития и усложнения жизни.

Но все же, в той или иной степени, она не приличествует всякому существу, всякой индивидуальной жизни, – а иной и нет. Это показывает, что ось любви в самом своем принципе не совпадает с осью индивидуальной жизни, между ними имеется несоответствие, расхождение.

Перечислим, в чем выражается неприличие любви по пунктам, чтобы уловить суть этого расхождения, его причину.

6

Но, прежде чем приступить к этому, условимся о названиях.

В обычной речи слово «любовь» понимается двояко: как чувственная (amor) и как нечувственная (caritas). Тому основанием служит сходство той и другой; в первой мы встречаем в том же либо измененном виде все черты второй, за исключением потребности в физической близости, телесного сочетания. Эта последняя, однако, столь сильна и характерна, что составляет необходимый и равноправный элемент чувственной любви.

Можно, следовательно, сказать, что amor есть caritas, смешанная с чувственностью.

Мы, во избежание путаницы, будем называть любовью только чувственную (amor), а иную (caritas) будем называть симпатией, ибо в этом действительно ее суть, в каком бы виде она ни проявлялась – в виде дружбы, жалости, сострадания, обожания, преданности, восхищения, благорасположенности и т. п.

Суть остается, говоря словами индийского изречения, в том, что другой ощущается как ты сам: «это есть ты».

Это сопровождается ощущением того, что другой тебе дорог, особо ценен, прекрасен. Доходя до своего высшего напряжения, оно становится непреодолимой потребностью общности чувств, восторгом, страстью.

Любовью мы называем слитые друг с другом симпатию и чувственность, ставшие страстью.

7

Первое противоречие любви заключается в самом сочетании слов «чувственная любовь», или, употребляя принятые нами названия, в сочетании симпатии с чувственностью, сладострастием. Ни из чего не видно, чтобы одно требовало другого.

8

Мыслимо, да и бывает, как сказано, чистая симпатия, например, дружба, братская привязанность или привязанность мудреца к своему ученику, его к учителю. Таким образом, чувственность не необходимый элемент любви, она как бы отягощает и затемняет ее, связана с симпатией случайно, не по сути. Почему, если человек тебе дорог, ты должен стремиться к физической близости с ним, к оголению его и касанию своим телом его тела? Любите, но незачем спать вместе, – по Толстому.

9

Можно сказать и обратное: нет никакой нужды осложнять дело любовью, когда спят вместе. То есть симпатия лишь случайно сопровождает сладострастие, возможна чистая чувственность. Не говоря уже о достаточно частых случаях, когда так действительно бывает между мужчиной и женщиной, приведем несколько примеров иного порядка. Именно: лежащий с закрытыми глазами на солнце испытывает телесное умиление, сладостное томление, прилив чувственности. Несомненно, что жук, сидящий часами без движения в чашечке цветка, ощущает настоящее сладострастие. Так же курильщик гашиша, когда сердце у него замирает и он как бы теряет вес и плотность и расплывается в воздухе. Также и младенец, раскрасневшийся после кормления, прислушивающийся к своему росту. Все они и многие другие в иных случаях испытывают оцепенение, блаженство и трепет чувственности, ее восторг в чистом, беспримесном виде.

10

Все же нельзя судить столь просто и категорически. Имеется много фактов, указывающих на то, что чувственность сопутствует симпатии гораздо чаще и связана с нею гораздо теснее, чем это представляют обычно; что даже тогда, когда мы имеем чистую симпатию, в ней на самом деле имеется некоторый чувственный оттенок. Нет, собственно говоря, такой симпатии, которая не была бы заинтересована в физической близости, если не в касании, то, во всяком случае, в возможности видеть и слышать другого. Мудрец, прощаясь со своим учеником, гладит его по голове и целует в лоб, а тот целует ему руку, жалеет, что не будет больше слышать его голос, видеть его неповторимое лицо. Объятья и поцелуи допускаются и при братской любви, при дружбе, особенно женской. Еще сильнее чувственный оттенок в любви родительской. Но особенно разительно поведение детей и животных: чувство симпатии к кому-либо у них всегда и сейчас же выражается в желании приласкаться к нему, сблизиться с ним. Нельзя не считать, что эта черта, хотя в ослабленном виде, остается у взрослых. Все это заставляет подозревать, что чувственность сопутствует симпатии необходимо, имеет с нею внутреннюю связь.

11

Обратно: чувственности всегда присуща бóльшая или меньшая одухотворенность. Тут опять-таки особенно показательны животные и дети. Стоит погладить собаку в первый раз, и уже в глазах ее появляется выражение преданности и доверия. Любовь младенца к матери возникает прежде, чем он осознает свою мать как личность, эта любовь рождается из ощущения материнского тепла, ее груди и рук. Что касается мужчины и женщины, то, если бы все дело обстояло иначе, браки, заключенные по родительской или иной воле, бывали бы всегда несчастны, между тем это было не так. Известно старинное наблюдение, что девушка склонна полюбить того, кому она отдалась хотя бы и не по любви. С другой стороны, мужчине нетерпимо полное, нескрываемое равнодушие женщины во время телесного сочетания, если она, например, более заинтересована в этот момент едой или работой. Это относится и к женщине, к которой исключена любовь, скажем, к проститутке; она становится без этой иллюзии неинтересна, как бумажный цветок. Иное дело, если имеется с ее стороны нежелание, в этом случае существует как бы перевернутое сочувствие: он знает, что она, несмотря на свое нежелание, все же до некоторой степени переживает, она не аморфная среда, а живой мир, против своей воли резонирующий ему. Но если бы в чувственности не было симпатического оттенка, не было бы и потребности в резонансе, ибо чувственный эффект вполне достижим и без него. Можно сказать еще резче: этот эффект достижим механически, и это несравненно проще, чем добывать себе существо, женщину. Поскольку на это обычно не идут, необходимо считать, что чистой чувственности не бывает. На это могут, правда, возразить ссылкой на аутоэротизм. Но он, во-первых, чаще всего суррогативен, во-вторых же, и это главное, сопровождается рисованием в воображении чужого отвечающего тела, его резонанса, поведения. Но оставим эти примеры и перейдем к тем, которые как будто несомненно безличны и, следовательно, исключают ощущения симпатии. При более пристальном взгляде мы найдем ее и тут. Лежащий на солнце испытывает не просто удовольствие, а восторг, и легкую печаль, и нежность. К чему нежность: к солнечным лучам, проникающим сквозь ресницы и переплетающимся в разноцветное сияние; к ропоту волн; или ко всему наполненному теплым и влажным воздухом миру? В этом, наверное, и есть отличие наслаждения от простого удовольствия: в том имеется умиление и какое-то самопожертвование. И в этом, возможно, и заключено целебное действие лежания на солнце, что оно есть школа нежности, освобождает по привычке судорожно сжатые для самозащиты мышцы, размягчает человека и подготавливает его к любви. Но что сказать о жуке, оцепеневшем в цветочной чашечке? Он влюблен в запах цветка – так младенец влюблен в преобразующееся в его ткани молоко, как наркоман в свободно протекающее сквозь него время.

12

Из всего этого мы заключаем, что чувственность и симпатия переходят друг в друга незаметно и постепенно, здесь нет точной границы, перерыва. Любовь как бы овеществляется в разной степени, и крайние степени этого мы называем симпатией и чувственностью. Следовательно, симпатия и чувственность являются не различными по своей сути элементами, связанными между собою более или менее случайно, но просто различными степенями, крайними тенденциями одного и того же. Поясним это на примере. В инструменте такой формы

мы естественно различаем его крайние степени поперечного размера: утолщенный конец («ручку») и суженный (острие). Но было бы неправильно сказать, что он состоит из ручки и острия. Было бы также неправильно искать точную границу; здесь кончается ручка и начинается острие. Вернее всего, что мы бы считали так:

т. е. деление не было бы взаимоисключающим. Такое деление обычно для любой непрерывности, если внимание сосредоточивается на ее крайних точках. Так художники делят световой спектр на две заходящие друг за друга части полуспектра: «желтый» (прилегающий к красному, длинноволновому концу) и «холодный» (прилегающий к фиолетовому, коротковолновому концу). По этому же самому принципу, можем мы теперь сказать, разделен и непрерывный спектр любви, предстающий нам в виде сочетания двух полуспектров: чувственности и симпатии. Схематически это может быть изображено так:

13

Двучленное деление при всей его простоте редко может нас удовлетворить. Так, двучленное деление светового спектра, которое можно считать первоначальным, было впоследствии дополнено и затем почти вытеснено четырех-, шести- или семичленным делением (красный, желтый, зеленый, синий, а затем еще оранжевый, фиолетовый, голубой цвета).

Деление спектра любви на два полуспектра также явно недостаточно. Нельзя закрывать глаза на то, что чувственный оттенок, наблюдаемый в симпатической любви, не совпадает все же с обычным представлением о чувственности, почерпнутым из того источника, где она выражена всего резче, из опыта любви эротической. Это станет наглядным при следующем сопоставлении. Представим себе, что женщина спасла своего младенца от верной, казалось, гибели. Она прижимает его к себе, осыпает все его тело поцелуями. Эти поцелуи все же резко отличны от тех, которые были бы предназначены мужчине. Тут дело не в напряженности чувственности, – она целует ребенка, наверное, даже более страстно, – а в самом различном характере чувственности. Конечно, и здесь имеется главный переход, по крайней мере, возможность его, непрерывность, и точная граница была бы искусственной, – поэтому, например, звучит всегда фальшиво, когда женщина позволяет мужчине целовать ее «так, но не так», или касаться ее «до сих пор, но не дальше». Но того, что сама чувственность бывает разной, отрицать все же нельзя. Мы принуждены поэтому разделить чувственный полуспектр на две части. Соответственно его крайним тенденциям, мы дадим им названия интервалов нежности и сладострастия. Можно было бы пойти здесь и дальше, постараться наметить, так сказать, отдельные ноты или спектральные линии любви, но в этом нет надобности. Симпатический полуспектр, в свою очередь, неоднороден. Любовь мудреца к своему ученику, продолжателю его дела, может быть не менее напряженной, чем родительская любовь, – по крайней мере это мыслимо, – и то и другое является симпатией – и все же между ними несомненная и существенная разница. В одном случае основой любви будет ощущение достоинства другого человека, в другом случае – сочувствия. Соответственно этому мы выделим в симпатическом полуспектре интервал уважения и интервал сочувствия.

14

Характер любви в каждом случае будет полностью определен, если мы будем знать, из каких именно чувств она состоит и напряженность каждого из этих чувств. При желании можно ввести градуировку, и тогда любовь будет измерена.

Приведем одну из возможных схем:

По этой фигуре мы можем сказать: в этом случае любви она не страстна (средняя величина около 25°); наиболее значительно по напряжению, страстно сладострастие, затем сочувствие: и то и другое имеется во всех возможных оттенках; наиболее сильные в сладострастии такие оттенки, слабее такой; сочувствие – близкое к нежности; уважение представлено слабо и не во всех возможных оттенках; настоящей нежности, собственно говоря, нет, но сочетание сладострастия с сочувствием и уважением таково, что создается впечатление, будто нежность не только присутствует, но и является главным чувством из всех, – на нее падает перевес (весовой центр сочетания площадей).

Все это было бы выражено, конечно, в цифрах.

В дальнейшем мы не будем пользоваться градуировкой. В целях упрощения мы будем также считать, будто пропуска в оттенках чувств не бывает; мы не будем, кроме того, обращать внимание на напряженность, за исключением тех случаев, когда без этого не обойтись.

Все это даст нам возможность определять характер любви всего двумя показателями: ее охват и перевес.

15

Приведем несколько типичных схем (см. с.124–125.)

1. Уважение.

2. Сочувствие.

3. Нежность.

4. Сладострастие.

Первая любовь отличается, таким образом, своим охватом (включением сладострастия), из-за чего перевес оказывается либо на нежности, либо на сладострастии.

16

Неправильно было бы думать, что введение понятия о спектре разрешает противоречие любви. Оно также не может этого сделать, как не может, взятое само по себе, открытие спектра радиации объяснить ее суть. Положим, мы знаем, что световые и космические (ультрафиолетовые) лучи обычно перемешаны. Это кажется нам очень странным и необъяснимым.

Ибо они как будто не имеют ничего общего друг с другом: одни ощущаемы как свет и благотворны, другие неощущаемы и разрушительны. Но вот мы устанавливаем непрерывность, спектр, охватывающий те и другие лучи. Этим самым мы утверждаем, что они по своей сути должны быть тождественны. Но в чем их тождественность и чем вызвано впечатление их разнородности, остается все же непонятным. Надо, следовательно, выяснить:

a) Их тождественную суть (такая-то вибрация).

b) Их действительное различие (по частотности).

c) Объяснить впечатление их разнородности (установить необходимую связь различной частотности с различным по характеру действием на тело).

d) Объяснить, почему в одном случае мы имеем одни типы радиации, в другом – другие (зависимость частотности от строения и температуры веществ).

e) Объяснить, почему одни виды радиации встречаются чаще других.

f) Объяснить различия в их обычной интенсивности.

Те же шесть основных задач стоят и перед учением о любви. Введение понятия о спектре любви еще не разрешает этих задач, но доказывает, что они должны быть разрешимы, и указывает к этому путь.

Прежде любовь казалась нам существом с человеческим лицом и бычьим туловищем, химерой. Теперь мы знаем, что она не такова. Остается выяснить, какова же она на самом деле и почему нам представляется химерой.

17

Первое противоречие любви является в жизни причиной разнообразных недоразумений любви и конфликтов, наносящих иногда непоправимый вред. Недоразумения эти можно распределить по следующим рубрикам: одно чувство, свое или чужое, ошибочно принимается за иное (по составу или напряженности); имеющееся чувство, свое или чужое, не соответствует желаемому (по составу или напряженности); имеющееся чувство, свое или чужое, не соответствует уместному при данных обстоятельствах (по составу или напряженности); комбинация недоразумений. В целях упрощения мы не будем учитывать в нашем списке недоразумений любви ни пропусков (перерывов) в спектре чувства, ни напряженности, ни комбинированных недоразумений, ни спектральных линий или даже интервалов, а будем учитывать только полуспектры.

В действительности, однако, напряженность очень важна: именно она может отличать страсть от легкого увлечения. Также и пропуски: например, любовь, состоящая только из сочетания сладострастия с уважением, возможна, но несет в себе неизбежность внутренних и внешних конфликтов. Также и спектральные линии: сладострастие, сочувствие и т. д. имеют каждое много оттенков, и часто конфликты зависят именно от несоответствия оттенков. Еще более важны интервалы: нежность и сладострастие не могут, например, заменить одно другое. Следовало бы учитывать интенсивность каждой спектральной линии, так как тождественная по своему составу любовь может резко различаться по перевесу, и, наоборот, различные по своему составу виды любви могут совпадать по перевесу. Практически весьма важны, наконец, комбинации, ибо недоразумения наиболее часто бывают комбинированными.

Всего, однако, не охватить, и мы будем учитывать только полуспектры. Желающий может включить не учтенное нами, он получит в таком случае энциклопедию любви и связанных с нею конфликтов, происходящих в жизни и описываемых в литературе.

18

Некто ошибочно принимает свою чувственность за любовь, или симпатию за любовь, или чувственность за симпатию, или симпатию за чувственность, или любовь за симпатию, или любовь за чувственность. Или некто принимает чужую чувственность за любовь, или симпатию за любовь, или чувственность за симпатию, или симпатию за чувственность, или любовь за симпатию, или любовь за чувственность.

Некто хочет дать любовь, а дает чувственность; или хочет дать любовь, а дает симпатию; или хочет дать симпатию, а дает чувственность; или хочет дать чувственность, а дает симпатию; или хочет дать симпатию, а дает любовь; или хочет дать чувственность, а дает любовь. Или некто ищет любви, а получает чувственность; или ищет любви, а получает симпатию; или ищет симпатии, а получает чувственность; или ищет чувственности, а получает любовь.

Бывает, что уместна при существующих обстоятельствах любовь, обычаи принуждают к ней, но имеется лишь чувственность; должна быть любовь, а имеется симпатия; должна быть симпатия, а имеется чувственность; должна быть чувственность, а имеется симпатия; должна быть симпатия, а имеется любовь; должна быть чувственность, а имеется любовь.

Итого: тридцать следствий первого противоречия любви, и все можно подтвердить примерами.

19

Вторым противоречием любви, вытекающим из первого, будет то обстоятельство, что она одновременно объектна и безобъектна.

Объектна симпатия, а чувственность – нет. Под объектностью же мы понимаем то, что ощущение или чувство вызвано чем-либо извне и направлено на что-либо вовне.

20

Действительно, нельзя сочувствовать, испытывать симпатию, уважение или любовь – вообще. Сочувствие рождается при встрече с кем-то и относится к нему.

21

Между тем, может быть сладострастие как выражение внутреннего роста живой ткани, ее особое возбуждение, переполненность собственным существованием.

22

Однако уже то, что объект бывает подчас явно случайным или даже воображаемым, показывает, что дело не только и часто не столько в нем. В рассказах Чехова «После театра» и «Душенька» речь идет именно о не сосредоточенном ни на чем безобъектном чувстве, о напоре любви, возникающем изнутри и ищущем выхода. И если в этих случаях можно подозревать влияние чувственности, то что сказать о Франциске Ассизском, о тех людях, например, которые берут на воспитание сирот, потому что они любят вообще детей, испытывают потребность о ком-то заботиться, наконец, которых называют обычно благожелательными, не отмечая, к кому именно они благожелательны, потому что их благорасположенность распространяется на всю природу, весь мир. Но говорить о любви, что она вызвана мировым воздухом, всепроникающим, и направлена на него, это уже то же самое, что говорить о любви как безобъектной.

23

Обратно: уже в параграфе 11 было отмечено, что и чувственность всегда в какой-то мере порождается окружающим миром и направлена на него.

24

Таким образом, совершенная объектность и безобъектность являются только абстрактными пределами, на деле же мы имеем всегда некоторую промежуточную сосредоточенность или расплывчатость чувства. Это можно уподобить тому, что происходит при разности давлений: среди разреженного воздуха зона густого. Если пограничная разность всюду приблизительно одинакова, сгусток равномерно рассосется, и скажут, что это произошло благодаря внутреннему напору и направления не имело; если же пограничная разность будет особенно велика в каком-нибудь одном месте, сдавленный воздух ринется сюда; скажут, что это вызвано образовавшейся разреженностью, как бы притяжением этого внешнего участка, и он определил направление воздушного тока. Но не ясно ли, что в обоих случаях действуют, хотя и в разной мере, два фактора, сгущение и разрежение, и что, в конце концов, оба они – одно и то же, только рассматриваемое с различных точек зрения?

25

Все же нельзя отрицать, что подобно тому, как вещественность, телесность любви резко повышается от левого края спектра к правому, ее объектность обычно резко падает, так что для сладострастия мы можем считать характерным почти полную его безобъектность. В этом и будет правильно формулированное второе противоречие любви. Но под этим противоречием явственно просвечивает иное, вызывающее его, более глубокое.

26

Вернемся к примеру, изложенному в параграфе 24. Зону сгущения можно считать некоторой индивидуализацией мирового воздуха, ибо в этой зоне имеется отличие от окружающей стихии, отклонение, свой закон, строение. Именно это и будет вызывать давление, растекание вовне, смешивание со стихией. При этом существенны три факта. Во-первых, сгущение будет неравномерным, идя вглубь его, мы постепенно попадем в обычную, общую для всей среды плотность; иными словами, индивидуальность переходит в своем основании в стихию – нельзя противополагать их, но нужно говорить о бóльшей или меньшей индивидуализированности кристаллизации, стихии. Во-вторых, самая внешняя стихия, омывающая зону сгущения, будет на границе с ней, в свою очередь, сгущена, то есть индивидуализирована. В-третьих, растекание будет идти через наиболее индивидуализированный слой в наименее, то есть в стихию, то есть безобъектно по своей тенденции. Поясним это схемой.

27

Это вскрытое под объектностью и безобъектностью более глубокое противоречие индивидуализированности и стихийности мы назовем фундаментальным противоречием любви. Ибо оно является основой всех других ее противоречий.

28

Так, первое противоречие (симпатии и чувственности), противоречие различной вещественности любви, проистекает из того, что тело есть первичная индивидуализация, а его духовный облик, поведение – вторичная и потому бóльшая. Мы как бы вдыхаем тонкий аромат облика и сквозь него проникаем в его основу, крепкий аромат тела, и сквозь него в его основу, в глубокий аромат безындивидуальной живой ткани, стихии.

29

Направленность внимания, поглощенность при разных видах любви можно характеризовать так:

Потому в нежности имеется некоторая задумчивость, что она видит тело, – все, как у других, и в то же время особенное, неповторимое: хрупкая, изумительно чудесная в своем несовершенстве, недолговечная форма, возбуждающая радость и умиление, смешанное с печалью.

30

Афродита, рождающаяся из пены, – любовь. Она возникает в неустойчивом тонком слое соприкосновения двух зон, морской и воздушной. Частично – очеловеченная, кристаллизованная, частично – стихийная зыбь.

31

Возвращаясь к объективности: некоторые несложные организмы, размножающиеся преимущественно через телесное сочетание, можно заставить размножаться и так, воздействуя на них каким-либо раздражителем, например, помещая их в раствор большей концентрации, чем обычно. Если они что-нибудь переживают при этом, – надо думать, что – да, – то они переживают наиболее безобъектное сладострастие, какое возможно.

Рыба, идущая при нересте против течения, пока не погибнет, все дальше, выбрасывает икру или молоку, не испытывая телесного соприкосновения. Очевидно, она идет как бы на запах, несомый к ней течением, навстречу ему, и сладострастие ее связано с этим запахом, с концентрацией жизни в воде.

Но все это примеры, выходящие за пределы человеческого опыта.

32

Человек, лежащий на солнце, испытывает сладострастие того же порядка, но несравненно меньшей степени. Более напряженно сладострастие наркомана. Но оно имеет некоторое своеобразие. Оно находится как бы посередине между чувственной судорогой и особым состоянием, составляющим суть искусства, или «экстазом просветления». Наряду с ним, возможно, надо поставить необъятную и невыносимую радость, с которой начинается эпилептический припадок. Во всех этих и подобных им случаях характерно острое ощущение ни с чем несравнимой стройности и прекрасности мира, его ритмичности и единства. Настигнутый этим как бы слышит мировой импульс или, если пользоваться старинными выражениями, музыку его сфер, мировую «душу». Все это слишком неясно, чтобы можно было сделать окончательное заключение. Но оно заставляет подозревать за живой стихийной тканью, еще глубже, знак, которого она является лишь развернутым изображением. В самой любви могут быть приближающиеся к этому моменты, и только они запоминаются надолго, насколько мы можем измерить, навсегда. Странно, однако, что путь к таким состояниям лежит не через сладострастие или, по крайней мере, не преимущественно через него, а, скорее, наоборот, через отречение от чувственности, бескорыстное и беспредметное страстное уважение. Впрочем, оно может вырасти и из нежности, и из сочувствия. Не дает ли это намека на то, что спектр любви имеет еще невидимую часть, соединяющую оба конца и замыкающую его? Или правильнее представить себе все спектральные линии как расходящиеся ветви единого ствола?

33

В человеческом опыте наиболее напряженным, безобъектным сладострастием будет то, которое испытывается иногда в эротических кошмарах. При нем хотя и имеются воображаемые фигуры, но они играют несущественную роль, дело не в них. Дело в той окраске сна, сладострастной духоте, как бы атмосферической эротике, которая составляет его содержание и потрясает все тело. При этом нет нужды в иных симпатических чувствах любви; наоборот, такие сны сопровождаются обычно отвращением, страхом, гадливостью. Короче говоря, это, как обычно говорят, развратные и противоестественные сновидения. Той же эротической духоты пытаются достичь и наяву, в оргии.

34

Второе противоречие любви является причиной возможности изолирования сладострастия и вытекающих отсюда недоразумений. Говоря шире, оно вообще дает возможность варьировать до некоторой степени характер любви, вносит в нее частичную произвольность. Ибо, меняя направление внимания или создавая условия для этого, мы можем заставить выступить на первый план объектность либо безобъектность, а в связи с этим и переносить перевес на ту или иную линию спектра любви. Тем самым на человека возлагается некоторая ответственность за его чувства, и недоразумения, перечисленные в параграфе 17, приобретают значение не просто фактов, но фактов, относящихся к поведению, к нравственности. Таким образом, объектность внимания является рычагом управления чувствами любви.

35

Если бы не было этого, то настоящие обиды, выраженные на жалком общепринятом жаргоне, – вроде, например, «тебе нужна не я, а просто кусок мяса», или «ты не хочешь видеть во мне мужчину», или «ты любишь не меня, а мое тело», или «ты относишься ко мне, точно к игрушке», – не имели бы как упреки никакого смысла.

36

Третьим противоречием любви является ее одновременная селективность и неселективность. Она селективна, как симпатия, и неселективна, как чувственность. Тут очевидна связь с объектностью: чем более сосредоточена любовь на индивидуальности, тем труднее перенести ее на иной объект, тем сильнее ощущение ее незаменимости, неповторимости, единственности.

37

Здесь можно привести соображения, параллельные уже бывшим. Сочувствуют не вообще кому-то, но кому-то определенному. Нельзя, скажем, сочувствовать неопределенной женщине вообще. Но испытывать чувственное возбуждение и сладострастие с женщиной вообще, почти любой, конечно, возможно. Представим себе, например, что ночью к мужчине приходит неизвестная ему женщина и в темноте, бессловесно, быть может, даже почти без осязательного знакомства, предлагается телесное сочетание. Вряд ли мужчина откажется от этого, и если откажется, то не без некоторой борьбы с собой. А ведь в этом случае имеется полная неселективность, действует именно безликая, безындивидуальная женщина, так сказать, женственная ткань сама по себе. И не странно ли вообще: добиваются телесного сочетания именно с этим или с этой, а если в это время ловко совершить подмену, то и не заметит – разницы почти нет. С другой же стороны, можно показать, что и сочувствие может быть очень мало селективным и что даже простейшая живая ткань, не говоря уже о человеке, испытывающая сладострастие, например, от прикосновения, была бы все же в какой-то степени селективна, ибо и прикосновения бывают резко различны, они имеют свой стиль, и какой-то стиль был бы предпочтен. Эту поправку, кстати, следует внести и в пример с неизвестной женщиной. Одним словом, учтя все обстоятельства, мы и на этот раз придем к выводу, что селективность есть тенденция, простирающаяся на весь спектр любви, но ослабевающая по мере приближения к его правому краю.

38

Имеется много случаев, когда изложенное правило оказывается неверным. В романе Золя, например, Нана притягивает к себе мужчин только сладострастием, но для захваченных ею мужчин она не заменима никакой другой женщиной, они идут ради нее на гибель. Этот случай никак нельзя считать исключительным. Чувственный рай имеет для некоторых всего один вход, совпадает с одной-единственной индивидуальностью. Правильно будет сказать, что симпатия чаще бывает селективной, чем чувственность, но селективность чувственности может зато достичь особой, чрезвычайной силы.

39

То же следует сказать и относительно объектности. Мы утверждаем, что чувственность малообъектна. В соответствии с этим следовало бы ожидать, что вначале имеется смутное чувственное волнение, мощный беспредметный напор, который лишь впоследствии, при наличии сколько-нибудь подходящего объекта, получает направление. Так и бывает часто. Но часто случается также, что, наоборот, направление является предварительным условием напора. Юноша или девушка не ощущают никакой рассеянной чувственности, вообще не подозревают о существовании чувственных желаний до тех пор, пока сама любовь не подводит к ним. Такая чувственная любовь объектна с самого начала и в большей степени, чем симпатия (ибо объектная симпатия рождается обычно на почве неконцентрированной безобъектной благорасположенности), как раз такая чувственная любовь бывает наиболее сильной.

40

Обозначим объекты точками; более тесным рядом как живую ткань, менее тесным – как тела, еще менее тесным – как личности. Таким образом, их индивидуализация, то есть нарастание различия, будет показана их расхождением. Чувство показано пучком линий: его поперечником характеризуется его рассеянность (безобъектность) или, обратно, концентрированность (объектность), охват точек этим пучком характеризует неселективность или, обратно, селективность чувства.

Из чертежа видно, что симпатия остается селективной даже при малоконцентрированном чувстве, между тем как сладострастие становится в этом случае уже не селективным; но зато селективности сладострастия свойственна всегда резкая концентрированность чувства, большая, чем необходима при селективности симпатии. Таким образом, чертеж показывает разрешение противоречий, изложенных в предыдущих параграфах.

В чертеже стихия живой ткани обозначена рядом точек, а не непрерывной линией. Это значит, что и в ней имеются некоторые различия, индивидуализация. Действительно, полная безындивидуализация есть предел, которым живую ткань считать нельзя; поскольку она есть ткань, она не бескачественна, не аморфна и, следовательно, не вполне стихийна.

41

До сих пор мы говорили об относительной селективности, большей или меньшей. Но любви свойственна непременно абсолютная селективность. «Он (или она) более подходит мне, чем все иные, имеющиеся в кругозоре, и вряд ли я встречу еще более подходящего во всех отношениях, ценного для меня», – такое ощущение очень часто, вероятно, в подавляющем большинстве случаев, является основанием сближения людей друг с другом и выдается за любовь. Но любовью это считать нельзя. «Он (или она) вполне, единственно и незаменимо ценен и подходит мне, как если бы мы были созданы специально и исключительно друг для друга, никто из других, известных мне и не известных, не может быть хотя бы частично столь же ценным», – так ощущает любовь.

42

В абсолютной селективности есть трагичность. Ибо она необходима живому существу, как воздух, без нее мир становится неинтересен, лишается значительности и очарования. Но, рассуждая рационально и практически, очевидно, что абсолютная селективность – иллюзия. Рассуждая практически: чувство приходит и уходит, разлука стирает его, как будто и не было, люди женятся и выходят замуж вновь, забывая своих умерших. И нельзя осуждать их за это: иначе жизнь была бы немыслима. Пишущий эти строки помнит, как он однажды, уже давно, вместе с еще одним мальчиком потерял уважение к взрослым. Было это так: им стало вдруг ясно, что все умрут, и родители, поскольку они старше, прежде своих детей. Но если любовь чего-нибудь стоит, то как можно мириться с этим и жить дальше? Они удивлялись взрослым, почему те не кончают самоубийством, когда их родители умирают. Им казалось, что сами они поступят так. В этих рассуждениях была прямолинейность, исчезающая при столкновении с жизнью, но не опровергнутая ею. Ибо действительно до сих пор не известно в точности, как вести себя на похоронах близкого или в присутствии его мертвого тела, – от этого всегда ощущается неловкость. На помощь, впрочем, приходят три обстоятельства: театральность, шок и взаимная скидка. Но не стоит останавливаться на этом. Достаточно сказать, что подобные испытания обнаруживают удивительную несерьезность человеческих чувств, при всей их кратковременной бурности, и удивительную, непристойную живучесть тех, кто их переживает. Все это напоминает картину города, который должен был давать дочерьми и сыновьями дань Минотавру; там, наверное, тоже грустили по этому поводу и раздирали на себе одежды, что давало некоторое удовлетворение, сочувствовали и не были требовательны друг к другу, ибо всем необходима была скидка, так как все могли попасть в то же положение; наиболее чувствительные падали при получении рокового известия на землю и хватали некоторое время воздух ртом, как животное, получившее в живот удар ногой, но затем приходили в себя и бежали по своим делам.

А может быть, так и следует вести себя: волноваться, собственно говоря, не из-за чего? Не преувеличиваем ли мы неистово, не раздуваем ли своих чувств? Школьные товарищи встречаются спустя несколько лет, и оказывается, что, прежде готовые пожертвовать жизнью друг за друга, теперь они чужды. Вдумавшись, они начинают понимать, что их дружба была основана всего-навсего на том, что они сидели на одной парте или после школы возвращались одним путем домой. Но не на подобных ли случайных обстоятельствах основывается селективность вообще всякой любви? Так думаем мы, судя практически.

43

Рассуждая рационально, мы заключаем, статистически и по сути, что абсолютная селективность неосуществима. Статистически: достаточно сравнить число знакомых с общим числом людей; вероятность того, чтобы <объект> – не говорю уже о наиболее селективно-достойном, но хотя бы средне – оказался в кругу знакомых, равна почти нулю; следовательно, любовь всегда направляется на малоподходящий объект просто потому, что более подходящих в наличии нет. По сути: если селективное соответствие имеет степени, то их счет ничем не ограничен, мы всегда можем представить себе еще большее соответствие; искать наибольшее соответствие оказывается столь же безнадежным делом, как искать наибольшее возможное число; и всегда можно найти число, по сравнению с которым имеющееся в наличии покажется совершенно ничтожным, жалким и недостойным внимания. Поэтому-то ощущение «он (или она) хотя и не совершенно, но лучше других» не имеет никакой силы и не может служить основой любви.

44

В этом трагичность абсолютной селективности: ее не может быть, и, вместе с тем, она должна быть, ибо если ее нет, то, собственно, вообще нет селективности, нет индивидуальной ценности в любви. Но это касается не только любви. В этом трагичность всякого сравнения по величине, всякого количества. Уже одно то, что на свете так много людей, каждый из них все равно, что живая точка в капле воды под микроскопом среди бесчисленных других, – оскорбление. Невероятно огромное пространство мира – оскорбление.

И время тоже оскорбление, главное из всех. Каждый шаг в познании мира, каждое новое открытие, показывающее, что за видимым горизонтом есть еще и еще предметы, было уничтожением человека. Вдуматься хотя бы в то, что существует безмерное море, вполне безлюдное, по которому день и ночь всегда ходят волны, им нет никакого дела до нас, или огромные пустыни, над которыми носятся ветры. Это чувство охватывает человека, когда он остается один на один с природой или вырывается из узкого привычного круга событий. В этом ужас миграции: представить себя вышедшим на иной берег, сидящим среди неизвестных безучастных людей, говорящих на чужом языке. Нехорошо, как сказано, человеку быть одному[53]. И даже умирать неприятнее всего в гостинице или в бараке, в номерной комнате на безличной, переходящей от одного к другому, поочередно, простыне. Ибо в этом открытое неуважение, без всяких иллюзий. Это чувство уничтожает все ценности, опустошает наслаждение изнутри, лишает их вкуса. Этим чувством проникнут Екклезиаст.

45

Итак, селективность любви есть, очевидно, иллюзия. Но тогда как нелепы и бессмысленны чувства, связанные с любовью: ее волнения, страдания, восторг. Голубю подсунули первую попавшуюся голубку, и вот ему уже кажется, что он хочет только ее, как раз и именно ее, он ревнует, радуется, при разлуке тоскует, может быть, не переживет ее гибели. Впрочем, все это ясно и без сравнений.

46

Не преувеличивается ли вообще ощущение селективности любви? Огромное большинство людей, если судить трезво, совсем не придают этому большого значения. Ведь в действительности, а не в изображениях и описаниях искусства, во все времена дело происходило приблизительно так: надо жениться или нужна временная связь – оглядываются и с помощью третьего лица или самостоятельно устраивают это дело, как всякое другое. Возьмем, для примера, династические браки, они, в общем, были ничем не хуже других. Брачное объявление в газете производит на нас потому несколько странное впечатление, что уж очень тут все оголено, публично и стандартизировано, по сути же этот способ ничем не отличается от иных, обычных, в общем русле. Помнится, в 1919 году на заборе висела некоторое время написанная от руки записочка о том, что студент, будучи одинок, желает жениться, имеет такую-то комнату. В этом было нечто жалостное, но не отвратительное. Жалостное, очевидно, потому, что удачливые люди устраивают свою, как выражаются, судьбу проще, между дел, без помощи объявлений. Но также, в конце концов, жалка записка на заборе о том, что преподаватель математики, кончил то-то и то-то, дает уроки за такую-то плату, может сам приходить на дом и т. д. В другой брачной записке выставлялось требование к женщине, чтобы она умела играть на рояле; но тут же в конце было написано, что можно и без этого: попытка селективности очень робкая и сейчас же взятая назад. В общем, можно с уверенностью сказать, что большинство людей если не любви, то, во всяком случае, влюбленности не знало и не знает, может быть, потому, что слишком много отнимала сил у них жизнь с ее трудом или нуждой, или потому что они были заняты иными вещами, или еще по другим причинам. Но, так или иначе, селективности тут не больше, чем при выборе обеда на вокзале: поесть надо, а что поесть, не столь важно.

47

Если присмотреться, откуда же возникла в этих случаях иллюзия селективности, то окажется, что она родилась из тщеславия. Гораздо более, чем хлеб и зрелища, необходимо каждому человеку ощущение своей важности, значительности, того, что в обстоятельствах, наиболее близко его касающихся, имеется нечто особое. Поэтому вполне практичные и бесцветные браки все же непременно освящались, театрализовались, насколько было возможно, временные связи романтизировались в собственном воображении. Считается обычно, что охотники врут много; но обо всем, что касается так или иначе телесного сочетания, врут и хвастают еще гораздо больше. В том, что приобрел женщину не просто, а с приключением, специально и таинственно предназначенную тебе, отринув все остальное, есть нечто значительное и лестное. Нельзя также забывать о влиянии искусства. Самое же важное заключается в том, что иллюзия селективности создается обычно ретроспективно. Пока вещь в витрине магазина, она не отличается от остальных. Но, став личной собственностью, она как бы озаряется новым светом, с ней уже не сравнимо ничто, и это затем проецируется назад, она будто была особенной уже в витрине.

48

И все же, разумна или неразумна селективность, но она существует. Даже при спаривании голубей приходится иногда менять самку: с той голубь не хочет спариваться. Обезьяны в зоосаду часто предпочитают отдаться аутоэротике, чем сходиться с тем, кто им предложен. Зато с каким остервенением дерутся звери между собою за обладание самкой, которая им нравится, – насмерть. Да и люди, как только они оказываются вне обычных, умеряющих условий, дерутся в подобном случае не хуже зверей. Все это настолько общеизвестно, что селективностью любви пытаются даже объяснить видоизменение животных, говорят о «половом подборе».

Эта селективность безусловно относительная. Ее требования таковы: получить себе как любовницу или жену здоровую особь – с плотными и не слишком тощими ногами и грудями, с более или менее правильным изгибом тела и целыми передними зубами. Хочется еще, чтобы от нее не шел гнилой запах. Этого достаточно, чтобы возникло желание телесного сочетания.

50

Такие небольшие требования, казалось бы, удовлетворить легко. И малопонятно, почему же за это идет такая ожесточенная борьба. Но нужно вспомнить, во-первых, о том, что самцы весьма жадны и если будешь уступать другим, то их захвату нет предела, останешься без ничего, без возможности телесного сочетания. Во-вторых же, и это главное, захиревших, уродливых гораздо больше, чем нормальных. Так у животных и так еще в большей степени у людей. Почти все переполнены паразитами, недоразвиты, разнообразно искривлены, ободраны, подточены недоеданием или постоянным раздражением, изуродованы и отуплены, в их жилах течет отравленная кровь. Если брать только людей: каждый знает, как трудно встретить мужчину, у которого живот не был бы выпученным, или женщину с необвисшей грудью. Глядя же на лицо, разве не ясно, что оно деформировано, точно в вогнутом или в выпуклом зеркале? Так что при встрече с нормальной особью есть из-за чего бороться, они нарасхват.

51

В основе относительной селективности лежит вполне законное и вполне понятное желание: хочется получить живую, а не дохлую ткань, тело и характер, построенные по их собственному закону, а не сформировавшиеся под влиянием рахита или свалившегося камня, не мешок микробов. Уродливое есть нарушение конструкции, грубое вторжение чужого закона. Индивидуализация была перебита, изнемогла и не достигла предназначенной ей степени. Селективность есть браковка, она отворачивается от перешибленного, смятого осуществления, от нечистоты, затемнения, загрязнения кристаллизации живой стихии.

52

Бывает иногда мужчина или женщина как чистый тон флейты, как спектральный цвет, как мост, точно и свободно взлетевший над рекой. У таких в древности спрашивали: люди вы или боги, принявшие человеческий облик? Мы же говорим, что они прекрасны и созданы для любви.

53

К первому измерению кристаллизации, – ступени ее (как живая ткань, тело, личность или поведение), – присоединяется, таким образом, второе: ее выраженность, неискаженность.

54

Весьма важно понять, что относительная селективность еще не образует любви, а лежит за ее пределами, есть всего лишь вступление к ней: от нее зависит вероятность любви. Сказочный принц околдован, превращен в нищего, прокаженного, осла или лягушку. Чтобы полюбить его, надо его прежде узнать; а может быть, наоборот. Точнее же всего: подозрение, что под этим искаженным обликом скрывается иной, порождает любовь; а любовь дает прозрение, и он превращается, хотя бы в глазах одного живого существа, в настоящего принца; и тогда как же его не любить? Но ясно, что здесь существенно, насколько он околдован, это определяет вероятность возникновения любви.

55

Тут играет роль еще тип, соответствие конституции. Переодетого Одиссея узнаёт собака потому, что у нее есть то, чего недостает иным, – чутье. И живая ткань ощущает не всякую иную живую ткань одинаково тонко. Некоторые лучше чувствуют прелесть шатенок, другие – брюнеток. Но и это лишь условие вероятности любви, хотя практически и очень важное.

56

Жалобы некрасивых. Мы не удались. Мы вышли вялыми. Мы отклонились от нашего пути, как стрелы, встретившие ветер. Или, может быть, когда нас выпускали из лука, тетива его была слишком натянута? Но во всех случаях мы не виноваты. И мы, наверное, хотим жить, чувствовать и пользоваться любовью не меньше других, даже больше. Но мы обречены всегда быть на втором месте. К другим, только потому, что они приятнее на вид, подходят, с ними танцуют, разговаривают. Они отвечают невпопад, а им улыбаются. На нас же никто не обращает внимания, у нас есть богатство, оно пропадает даром. Неправильно придавать такое значение тому, что изгиб нашего тела чуть грубее, оттенок кожи не совсем удачен, мы немного плохо устроены. По отношению к нам совершилась и совершается несправедливость.

57

Некрасивым называется недостаточно, по сравнению с ожидаемым, кристаллизированное. Это может относиться к ткани, к телу, к личности, к сочетанию одного с другим, ко всей индивидуальности в целом. Таково некрасивое в собственном смысле слова: недостаточность кристаллизации из-за недостаточности стихийности. Но может быть и так, что живая стихия, встретив преграду и не одолев ее, как бы вздувается в одном месте, здесь образуется нарост или узел. В таком случае кристаллизация нарушена еще резче, мы назовем это безобразием. От просто некрасивого безобразие отличается тем, что в нем чувствуется чудовищное, оно страшно. Особенно заметно это на стариках: в одних из них видно убывание жизни, в других пребывание смерти, – они еще живут с нами, но уже идет в них кипучее разложение, нетерпеливая, непонятная нам и ужасная суета, трупная жизнь. Первые некрасивы, вторые безобразны. Сочетание же того и другого можно назвать уродством.

58

Действительно, не к некрасивому, а к безобразному или уродливому чувствуют отвращение. Безногих, слепых, сухоруких, горбатых, изъеденных проказой всегда ненавидели все остальные, и, говоря по правде, не без основания. Что-то особенно злобное и бессмысленное можно подметить в выражении лица и тела этих людей. Хотя откуда бы этому взяться? Человеку, например, отрезало ногу трамваем. Конечно, человеческий кристалл потерпел убыль. Но, собственно, он должен был стать просто некрасивым, а не безобразным, ибо есть потеря, а не нарост. Но, приглядевшись, мы найдем бугор. Он там, где была прежде нога, – теперь новое грубое мясо. Он безобразен, этот бурный анатомический нарост. Но если мы его не видим, то увидим физиологический, а ему, конечно, соответствует и психологический. Безногий, пока он сидит или лежит, некрасив. Он становится безобразным, когда он начинает передвигаться. О, эта ужасная, плюющая на все непристойная живучесть! Полчеловека уже не человек, а какое-то иное непозволительное существо, рачья клешня. Он будет бойко бегать на костылях или катиться на колесиках, приделанных к туловищу, гребя руками, или ползать ужом, на животе, на боку, на плече, как угодно, лишь бы не погибнуть, не застрять на месте, не остаться одному.

59

Стоит все же отметить, что имеются и такие, для которых в некрасивых таится особая прелесть. Ощущать, как краснеет от твоего прикосновения некрасивая девушка, как она оголяется, преодолев смертельную стыдливость, и против воли показывает всем своим существом, до чего она изголодалась, – в этом, говорят они, есть особая заманчивость.

60

Многие женщины не лгут, когда утверждают, что им нравятся некрасивые мужчины. Их действительно возбуждает примесь безобразия. То же о мужчинах. Поэтому-то обычно расходятся мужская и женская оценка красоты женщины; так же и красоты мужчины.

61

Ответ некрасивым. Они утверждают, во-первых, что красота не характеризует человека по сути и поэтому не по внешнему виду следует судить; во-вторых же, – что не они выбирали себе наружность и поэтому не ответственны за нее. Они не правы. Они смотрят на свою наружность, как если бы она была напяленная чужой силой одежда. Чтобы ответить им, нам надо узнать происхождение наружности.

62

Конечно, внешность характеризует человека. Недаром нам всегда так хочется увидеть интересующего нас человека, можно годы переписываться с ним, и все же нет чувства, что его знаешь, пока не увидишь его в лицо. То же ощущение на маскараде. С другой стороны, нелепо было бы представить себе, что этот человек вполне трансформировался внешне и остался все же собою. Так не может быть.

63

Евреи не допускали к исполнению жреческих обязанностей людей с физическими недостатками. В Древней Греции, да и не только в ней одной, трудно было некрасивому занять высокий государственный пост.

64

Конечно, внешность не характеризует человека, главного, что в нем есть. В кино, например, на роли великих людей берут их ничтожных двойников. Никто не может определить по лицу, добр ли человек, его способностей, его своеобразие. Когда же пробуют, часто ошибаются. Внешность, говорят, обманчива.

В связи с этим нельзя говорить о вещественности как о свойстве, зависящем от стихийности (наиболее вещественна живая ткань, менее – тело, еще менее – личность). Наоборот, вещественность заключается в определенности, то есть нарастании отличий, то есть расхождении, кристаллизации, индивидуализации (наименее кристаллизована живая ткань, более – тело, еще более – личность). Это противоречит общепринятым взглядам. Но общее принятое представление судит о вещественности по следующим трем признакам…

<Первая половина 1930-х>