Я все же смог приблизиться к некоторым мыслям, которые могут быть обозначены в качестве феноменологических, пусть и не совсем в строгом смысле этого слова. Именно эти мысли, которых всего восемь, я и представляю читателям.

Согласно расхожему представлению, совесть – это «внутренний голос». Хорошо, но какой из них? I have all sorts of voices in my head. Как действовать, когда источник этической дезориентации всегда уже бьет ключом? Столкнувшись с этими вопросами, я принял ряд решений:

– Нужно обжить этот изначальный тупик (где я всегда уже виноват, «так сказать, по законам природы»).

– Если доступ к «подлинной» совести затруднен и негарантирован, то стоит описать градации «подобия совести».

– Там, где феноменологическое описание буксует, допустимо применить четырехчастную (комбинаторную) модель совести из трактата De quattuor modis conscientiarum и пятичастную (градуальную) модель из трактата De quinque partita conscientia как символические «матрицы», порождающие феноменологический смысл.

Перечислю основные интуции (они же – центральные тезисы) этой книги (I–XVIII).

(I) Мы можем столкнуться с неразличимостью «совести» и совести^Ѱ, т. е. совести предположительно подлинной и мнимого подобия совести. Эту ситуацию нельзя списать со счетов как всего лишь досадное недоразумение, поскольку она ставит под вопрос сам способ доступа к собственной совести. Впрочем, это не значит, что нужно предаться скептическому релятивизму или вообще перестать мыслить в терминах совести, или перестать прислушиваться к ее требованиям.

(II) Скорее эту неразличимость нужно заострить как конфликт двух взаимоотрицающих, «перпендикулярных» совестей. Примеряя на себя обе эти взаимоотрицающие совести, можно обнаружить, что совесть не зафиксирована «издревле», заменяема (на другую: похожую по типу или совсем иную), хоть и претендует на то, что изначально присуща нашему самоотчету и «безальтернативна».

(III) Поэтому имеет смысл рассматривать совесть как вживляемый сменный модуль. Но если замена модуля была произведена хотя бы однократно («на наших глазах», то есть в недавнем историческом прошлом), встает вопрос о том, сколько еще различного рода замен можно произвести.

(IV) Оглядываясь на проработанность темы в русле схоластики и казуистики, сложно не заметить ошеломляющее умножение родов, типов и частей совести. Их можно насчитать от двух до пятнадцати, строятся они либо по комбинаторному принципу взаимоналожения двух бинарных, оппозиций, либо по герменевтическому принципу собирания эпитетов из канонических текстов, либо как градация степеней неуверенности. При этом список не закрыт, типология остается открытой.

(V) Поэтому неудивительно, что всего несколько десятилетий назад этот переданный традицией список пополнился еще одним пунктом: совестью с напластованиями, идеологизированным подобием совести. Она оказывается деформирована той или иной массивной предпосылкой, которую ее носитель считает самоочевидной.

(VI) Эти напластования можно рассматривать как своего рода «затвердевшую» рутину или моральный автоматизм, слепое пятно, ускользающее от этического самоотчета. В таком случае встает вопрос о размыкании порочных кругов совести. Я предлагаю рассматривать встроенную моральную тревогу, которая выдается нам в готовом виде, вменяется нам, как символическую тавтологию: как в рамках догматической теории познания я всегда уже знаю, что значит «знать», так в рамках моральной тревоги я виноват уже в том, что заставило меня провиниться[130].

(VII) Символическая тавтология совести устроена как ловушка, которая, в принципе, не предполагает выхода. Тем не менее выход может быть найден, но как шаг в сторону, а именно: к различению символического и феноменологического регистров совести. В символическом регистре «все схвачено», нам раздается заранее заготовленные конъюнктурная совесть^Ѱ, невротическая вина^Ѱ и выморочный долг^Ѱ, а в феноменологическом регистре хотя бы есть шанс на непредзаданные «совесть», «вину» и «долг».

(VIII) Символическую тавтологию приводит в движение символическая вера (аналог бытийной веры, Seinsglaube), а она всегда находится под угрозой выродиться в автоматизм. Так и совесть постоянно грозит деградировать до уровня ментального автоматизма.

(IX) Здесь стоит обратить внимание на тавтологическую модель вины, согласно которогой некто «виноват, так сказать, по законам природы», по определению. Тогда тезис: «Dasein как таковое виновно» – оборачивается своего рода символическим злоключением, безвыходность которого определяется «законами жанра».

(X) Ничего не мешает самозванцу, подражателю выдавать себя за голос, взывающий к самóй нашей подлинности, за голос совести. Самопонятность, встроенное мнение, подобие совести всегда уже наготове, только и ждут того, чтобы распаковаться внутри нас, всем своим видом показывая, что они всегда тут были.

(XI) Более того, совесть^Ѱ предлагает нам самообвинение в режиме мелочной щепетильности как замкнутый цикл: как сожаление о всегда уже утраченном отсутствии вины. При этом наличие вины и не требуется, такое водяное колесо вины прекрасно может работать и на холостом ходу.

(XII) В этом контексте (самоподпитывающегося «этического озарения») я подхожу к тезису «все за всех виноваты» и предлагаю его остранение. В данном случае оно реализуется средствами поэтики перечисления: через монотонную каталогизацию всех двадцати вхождений «коана» старца Зосимы в корпус «Братьев Карамазовых» и черновиков к роману.

(XIII) В этой связи я ставлю вопрос о статусе вины, которую не испытываешь, но (согласно этическому прозрению) должен испытывать. Здесь на первый план выходит тема пустых этических мнений: подразумеваемых, но не проживаемых – тех, которые выдаются нам оптом, пакетом, в нагрузку к проживаемому этическому опыту. Путь доступа к пустым этическим мнениям отчасти пунктирно намечен в гуссерлевских набросках «фансеологической» редукции.

(XIV) Стоит постоянно учитывать возможность того, что мной руководит выморочный долг, автопилотируемая символическая программа, у которой «темно внутри». Это можно представить по модели Толстого как «парализующий компас», сопровождающий радостью и увеличением энергии жизни выбор «правильного» направления. Впрочем, «осиная рутина» под видом совести может превратить его в перверсивный моральный компас.

(XV) Застывшие смыслообразования культуры (в форме готовой, предписанной системы координат) могут играть роль картезианского genius malignus, сообщающего вмененный долг. Так фабрикуются и имплантируются эпизоды, которые я считываю как мой интенсивный этический опыт. В себе можно обнаружить подмененный долг, который, хоть и начинался как подлинное внутреннее движение, но был перехвачен и отредактирован.

(XVI) При этом даже нет необходимости в министерстве правды или фабрике троллей: человек человеку Злой Гений. Так, Значимый Другой может заставить вас усомниться в вашем собственном этическом опыте. Действительность конституируется не в естественном свете разума (дневном освещении), а в интерсубъективном, взаимозависимом газовом свете (gaslight).

(XVII) Такие смыслообразования, как «не могу молчать», «то, что я должен сказать» и подобные им, самопроизвольно всплывают во мне. Что-то говорит мне, что я «должен» работать над этой темой; но тема как раз и касается голоса, сообщающего мне о моем долженствовании (или долженствовании^Ѱ). Различение «долга» (предположительно подлинного) и долга^Ѱ (мнимого) направлено не на расшатывание инстанции долга, а на отслеживание символических структур, выдающих себя за феноменологический опыт.

(XVIII) Совесть^Ѱ говорит «ты должен»; но обязывает ли такое подобие совести? Проводя переоценку тезиса Фомы Аквинского, можно сказать: «совесть^Ѱ обязывает многояко» – conscientia recta обязывает (как та, что претендует на правоту); conscientia erronea обязывает (как та, что выдает себя за правую); conscientia dubia обязывает (как вечно сомневающаяся); conscientia opiniosa обязывает (как та, что находится в плену мнений); conscientia scrupulosa обязывает (как мелочно-щепетильная) – важно только верно раскрыть скобки.

* * *

Парафразиря Гуссерля[131], можно сказать: внутри очевидности абсолютного долженствования содержится очевидность того, что содержание этого абсолютного долженствования устанавливается при помощи суждения, которое в свою очередь не очевидно и никогда очевидным не будет.